Жанр: Научная фантастика
Солярис
...имоидом) могут оставить
неизгладимые впечатления. У мимоида бывает свой "творческий подъем",
когда он выдает невиданную сверхпродукцию. Он то копирует внешние формы,
то их усложняет или создает их "формальное продолжение" - и так может
развлекаться часами, на радость художнику-абстракционисту и к полному
отчаянию ученого, который напрасно пытается понять хоть что-нибудь из
происходящего. Временами в деятельности мимоида проявляются черты
прямо-таки детского примитивизма, порой он впадает в "стиль барокко",
тогда на всем, что им порождено, лежит отпечаток неуклюжего величия.
Старые мимоиды нередко фабрикуют невероятно смешные формы. Правда, я
никогда над ними не смеялся - таинственное зрелище слишком сильно
поражало меня. Разумеется, в первые годы исследований все так и
набросились на мимоиды. Их приняли за центры солярийского Океана,
полагая, что именно тут произойдет долгожданный контакт двух разумов.
Однако очень быстро выяснилось: ни о каком контакте не может быть и речи
- все начинается с воспроизведения форм и кончается тем же.
Антропоморфизм (или зооморфизм) вновь и вновь проглядывал в отчаянных
поисках исследователей, они усматривали в различных видоизменениях
живого Океана то "органы чувств", то даже "конечности"; какое-то время
ученые (например, Мартене и Экконаи) принимали за "конечности"
"хребетники" и "мелькальцы". Но эти протуберанцы живого Океана,
вздымающиеся иногда на две мили в атмосферу, так же можно назвать
"конечностями", как землетрясение - "гимнастикой" земной коры.
Насчитывается около трехсот форм, повторяющихся с относительным
постоянством и порождаемых живым Океаном сравнительно часто. За сутки
можно обнаружить несколько десятков или сотен их на поверхности. Самые
"нечеловеческие", то есть абсолютно не похожие ни на что земное, формы,
по утверждению школы Гизе, - это симметриады. Уже было хорошо известно,
что Океан не агрессивен и погибнуть в плазматических глубинах может
только очень неосторожный или беззаботный человек (конечно, не считая
несчастных случаев, вызванных повреждением кислородного аппарата или
кондиционера). Даже цилиндрические реки "долгунов" или чудовищные столбы
"хребетников", бессмысленно раскачивающихся среди туч, можно насквозь
пробить любым летательным аппаратом безо всякой опасности - плазма
уступает дорогу, раздвигаясь перед инородным телом, стремительно, со
скоростью звука в солярийской атмосфере, открывая, если ее к этому
вынудить, глубокие тоннели даже в толще Океана. С этой целью мгновенно
затрачивается гигантская энергия (порядка 1018 эрг, по подсчетам
Скрябина). И все-таки, начиная исследовать симметриады, ученые соблюдали
чрезвычайную осторожность, то и дело отступая, придумывая все новые и
новые меры безопасности (нередко лишь мнимые), а имена тех, кто первым
отправился в бездны симметриад, известны на Земле даже детям.
Хотя от этих исполинов могут сниться кошмары, самое страшное в
симметриадах вовсе не их вид. Ужас наводит скорее то, что в границах
симметриад нет ничего постоянного и определенного, там не действуют даже
физические законы. Именно исследователи симметриад настойчивее всех
утверждали, что живой Океан разумен.
Симметриады возникают внезапно. Их порождает нечто вроде извержения.
Приблизительно за час до рождения симметриады Океан начинает
ослепительно блестеть, словно стекленея, на площади нескольких десятков
квадратных километров. Но ни плавность, ни ритм волнообразования не
меняются. Иногда симметриада возникает там, где была воронка после
ушедшего в глубину "мелькальца", но так бывает далеко не всегда.
Приблизительно через час стекловидная оболочка вздувается чудовищным
пузырем, в котором отражаются небосклон, солнце, тучи, горизонт. Пузырь
переливается всеми цветами радуги, игра красок напоминает вспышки молний
- такого больше нигде не увидишь!
Самые сильные световые эффекты дают симметриады, возникающие во время
голубого дня или перед самым заходом солнца. Тогда кажется, что из недр
одной планеты рождается вторая, с каждым мгновением удваивающая свой
объем. Пылающий ослепительным блеском шар, едва поднявшись из глубины,
лопается, расщепляясь в верхней части на вертикальные секторы, но не
распадается. Эта стадия, не совсем удачно названная "фазой цветочной
чашечки", длится несколько секунд. Устремленные к небу перепончатые дуги
поворачиваются, срастаются в невидимом чреве и молниеносно образуют
нечто вроде коренастого торса, внутри которого происходят сотни явлений
одновременно. В самом центре (впервые его исследовала экспедиция Гамалеи
в составе семидесяти человек) складывается из гигантских поликристаллов
осевой несущий стержень. Его называют иногда "позвоночником" (этот
термин мне не кажется удачным). Головокружительные переплетения
центральной опоры поддерживаются в момент образования бьющими из
километровых провалов вертикальными столбами жидкого, почти водянистого
студня. При этом исполин производит глухой, протяжный гул, а вокруг
вздымается вал бешено плещущей, снежной, крупноячеистой пены. Потом
начинается необычайно сложное вращение (от центра к внешним границам)
утолщенных плоскостей, на них наслаиваются поднимающиеся из глубины
отложения тягучей массы, одновременно гейзеры, о которых я только что
говорил, застывают, густея, и превращаются в подвижные, похожие на
щупальца, колонны, пучки их устремляются в совершенно определенные
места, повинуясь динамике всего сооружения, и теперь напоминают
вздымающиеся до небес жабры гигантского зародыша, растущего с
невероятной быстротой; в "жабрах" струится розовая кровь и
темно-зеленая, почти черная, вода. С этого момента симметриады начинают
проявлять свое самое необыкновенное свойство - способность
преобразовывать или даже приостанавливать действие некоторых физических
законов.
Отметим прежде всего, что нет двух одинаковых симметриад, и геометрия
каждой из них - новое "изобретение" живого Океана. Далее - симметриада
производит внутри себя то, что часто называют "машинами мгновенного
действия", хотя эти образования ничуть не похожи на наши машины (имеется
в виду довольно узкая, а тем самым как бы "механическая" направленность
действия).
Когда бьющие из бездны гейзеры застынут или вздуются, став толстыми
стенами галерей и коридоров, идущих во всех направлениях, а "пленки"
образуют систему пересекающихся плоскостей, навесов, сводов, симметриада
начинает оправдывать свое название: каждому хитросплетению пролетов,
ходов и склонов у одного полюса соответствует точно такое же
хитросплетение у противоположного.
Минут через двадцать-тридцать гигант начинает медленно погружаться,
иногда отклоняясь от вертикальной оси на восемь-двенадцать градусов.
Бывают симметриады большие и малые, но даже "карлики" вздымаются метров
на восемьсот над уровнем Океана и видны на расстоянии доброго десятка
миль. Безопаснее всего пробираться внутрь симметриады сразу же, как
только прекратится погружение и восстановится равновесие, а ось
симметриады вновь совпадет с вертикалью. Удобнее всего - область чуть
пониже вершины. Довольно гладкую полярную "шапку" окружает там пояс,
изрешеченный устьями внутренних камер и проходов. В целом симметриада
представляет собой пространственное воплощение некоего необычайно
сложного уравнения.
Как известно, каждое уравнение можно выразить геометрическим языком,
построив соответствующую этому уравнению пространственную фигуру. В
таком понимании симметриада родственна плоскости Лобачевского и
отрицательной Римановой кривизне. Но родство это - весьма дальнее из-за
неописуемой сложности симметриады. Симметриада представляет собой
занимающее несколько кубических миль воплощение целой математической
системы, причем воплощение четырехмерное; само время претерпевает
изменения в симметриадах.
Проще всего, конечно, предположить, что перед нами не что иное, как
"математическая машина" живого Океана, модель расчетов, необходимых ему
в каких-то неведомых нам целях, но эту гипотезу Фермона сегодня уже
никто не поддерживает. Она весьма соблазнительна, но представление о
том, что с помощью таких титанических извержений, где каждая частица
подчинена непрерывно усложняющимся формулам математического анализа,
живой Океан задается вопросами материи, космоса, бытия, просуществовало
недолго. Слишком много явлений, происходящих в симметриаде, противоречит
такой простой, в сущности (и даже детски наивной, по словам некоторых),
интерпретации.
Были попытки найти какую-нибудь доступную наглядную аналогию.
Достаточно популярно объяснение Аверяна, предложившего такое сравнение:
представим себе древнейшее земное сооружение времен расцвета Вавилона,
воздвигнутое из живого, возбудимого, развивающегося вещества;
архитектоника его плавно проходит ряд переходных фаз, принимая у нас на
глазах формы греческой и романской архитектуры, затем колонны становятся
тонкими, как стебель, свод делается невесомым, устремляется вверх, арки
превращаются в крутые параболы, потом заостряются, как в готике. Готика
достигает совершенства, потом устаревает, ее строгость сменяется оргией
пышных форм, на наших глазах расцветает причудливое барокко. Постепенно,
переходя вместе с нашим живым сооружением от одного стиля к другому, мы
придем к архитектуре космической эпохи. Представив себе все это, мы хоть
чуть-чуть приблизимся к пониманию того, что такое симметриада.
Но такое сравнение, хотя его развивали и обогащали, пытаясь даже
проиллюстрировать специальными моделями и фильмом, в лучшем случае -
доказательство нашего бессилия, в худшем - попытка уйти от проблемы, а
может, просто ложь - ведь симметриада не похожа ни на что земное...
Человек может воспринять сразу совсем немногое; мы видим лишь то, что
происходит перед нами, здесь, теперь; не в наших силах представить себе
множество одновременно происходящих процессов, пусть даже
взаимосвязанных и дополняющих друг друга. Это относится даже к
сравнительно простым явлениям. История одного человека может иметь очень
большое значение, историю нескольких сотен трудно проследить, а истории
тысячи или миллиона не значат, в сущности, ничего. Симметриада - миллион
или даже миллиард, возведенный в степень бесконечности, симметриада -
сама невообразимость. Мы стоим в одном из ее закоулков - в удесятеренном
пространстве Кронеккера,-словно муравьи, замершие на живом своде, перед
нами - возносящиеся вверх плоскости, тускло мерцающие в лучах наших
осветительных ракет, мы наблюдаем их взаимопроникновение, плавность и
безупречное совершенство, и все это - лишь момент, ибо главное здесь
движение, сосредоточенное и целенаправленное. Мы видим лишь отдельное
колебание одной струны в симфоническом оркестре сверхгигантов и знаем -
но только знаем, а не понимаем,-что одновременно над нами и под нами, в
стрельчатых безднах, за пределами зрения и воображения происходят тысячи
и миллионы преобразований, связанных между собой, как ноты,
математическим контрапунктом. Кто-то назвал симметриаду геометрической
симфонией, но в таком случае нас надо назвать ее глухими слушателями.
Чтобы разглядеть здесь хоть что-нибудь, надо было бы отойти,
отступить в неизмеримую даль, но ведь в симметриаде все - внутренность,
размножение, лавины рождений, непрерывное формирование, причем то, что
формируется, само формирует. Никакая мимоза не откликнется так чутко на
прикосновение, как откликается отстоящая на много миль и на сотни ярусов
от нас часть симметриады на перемены, происходящие в том месте, где мы
стоим. Каждая существующая одно мгновение конструкция сама конструирует
все остальные и дирижирует ими, а они в свою очередь воздействуют на
нее. Да, это симфония, но такая, которая сама себя создает и сама себя
заглушает.
Конец симметриады ужасен. Когда его видишь, кажется, что становишься
свидетелем трагедии, а может, даже убийства. Спустя два-три часа -
столько продолжается буйство разрастания, увеличения, самосоздания -
живой Океан переходит в атаку: гладкая поверхность морщится,
успокоившийся уже, покрытый засохшей пеной прибой закипает; от горизонта
мчатся ряды концентрических волн, таких же мускулистых кратеров, как те,
что сопровождают рождение мимоида, но на сей раз они неизмеримо больше.
Погруженная часть симметриады вытесняется,, кол осе медленно поднимается
вверх, словно извергаемый за пределы планеты, верхние слои Океана
активизируются, взбираются все выше на боковые стены, застывают на них,
замуровывают отверстия, но все это - ничто по сравнению с происходящим в
глубине симметриады. Сначала формообразовательные процессы -
самосоздание и самопреобразование архитектоники - застывают ненадолго, а
потом бешено ускоряются. Движения, до сих пор плавные, мерные, такие
уверенные, словно им предстояло продолжаться веками, приобретают
головокружительную быстроту. Возникает гнетущее впечатление, будто
колосс перед лицом грозящей ему опасности стремится что-то успеть. Но
чем быстрее происходят перемены, тем очевиднее делается ужасное,
омерзительное перерождение самого материала и его динамики. Стрельчатые
пересечения изумительно гибких плоскостей провисают, становятся мягкими,
дряблыми; появляются незаконченные, уродливые, искалеченные формы; из
невидимых глубин доносится, нарастая, шум, рев, выбрасываемый в
предсмертных муках воздух извлекает из гигантских глоток, пролетов и
сводов, затянутых слизью, чудовищные стоны и хрипы; чувствуется, как
вокруг все умирает, несмотря на головокружительное движение. Это
движение - уничтожающее. И вот уже только ураган, воющий в бездонных
колодцах, поддерживает, раздувая, исполинское сооружение; оно начинает
оползать, таять, как охваченные пламенем соты; кое-где еще видны
последние содрогания, беспомощный трепет; потом, беспрестанно атакуемый
снаружи, подмытый волнами, исполин медленно опрокидывается и исчезает в
таком же водовороте пены, из какого он родился.
И как это все объяснить? Вот именно - как объяснить?..
Помню, одна школьная экскурсия осматривала Институт соляристики в
Адене. Я был тогда ассистентом Гибаряна. Через боковой зал библиотеки
школьников провели в главное помещение, в основном занятое под хранилище
микрофильмов. На пленках запечатлены незначительные фрагменты
внутренности симметриад, конечно давно уже не существующих. А всего там
- не отдельных кадров, а целых бобин с пленкой - свыше девяноста тысяч.
И вот пухленькая девчушка лет пятнадцати, решительно и пытливо глядя
сквозь очки, спросила:
- А зачем все это?..
Наступило неловкое молчание. Учительница строго посмотрела на
своевольную ученицу, а мы, соляристы- экскурсоводы (я тоже был там), не
смогли ответить.
Симметриады неповторимы, и, как правило, не повторяются происходящие
в них процессы. Иногда воздух перестает проводить в них звук, порой
увеличивается или уменьшается коэффициент преломления. В некоторых
местах притяжение ритмично пульсирует, словно у симметриады начинает
биться гравитационное сердце. Порой наши гирокомпасы просто безумствуют;
в некоторых местах возникает и исчезает повышенная ионизация. Можно
назвать еще многое. Впрочем, если даже загадка симметриад будет
разрешена, останутся еще асимметриады...
Они возникают таким же образом, но конец у них - иной. В них ничего
нельзя различить: все в них дрожит, пылает, мелькает. Мы знаем лишь
одно: асимметриады - очаги процессов, скорость которых лежит на грани
физически возможных величин; иногда асимметриады называют "гигантскими
квантовыми явлениями". Математическое сходство асимметриад с моделями
определенных атомов столь непостоянно и мимолетно, что некоторые считают
его второстепенным или даже случайным признаком. Асимметриады живут
гораздо меньше, чем симметриады,-не более двадцати минут, а гибель их
еще страшнее: вслед за ураганом, который с оглушительным грохотом
наполняет и взрывает их, на месте асимметриад с немыслимой скоростью
вздымается бурлящая, омерзительная жидкость. Клубясь под слоем грязной
пены, она затопляет все, а затем происходит взрыв, похожий на извержение
грязевого вулкана: он выбрасывает столб измочаленных останков, которые
долго еще падают на неспокойную поверхность Океана. Ветер разносит эти
куски, высохшие, желтоватые, плоские, напоминающие окостеневшие
перепонки или пленчатые хрящи. Их можно потом найти на волнах за много
десятков километров от очага взрыва.
Отдельную группу составляют образования, полностью отделяющиеся от
живого Океана на более или менее длительное время. Они встречаются
значительно реже, и их гораздо труднее заметить. Когда впервые были
обнаружены оставшиеся от них куски, ученые сочли, совершенно ошибочно,
как выяснилось значительно позже, что это останки жителей океанских
глубин. Иногда кажется: образования пытаются спастись бегством, как
странные многокрылые птицы, от преследования "мелькальцев". Но это
земное сравнение ничего не раскрывает. Временами - очень редко- на
скалистых берегах островов можно заметить странные силуэты, похожие не
то на тюленей, не то на пингвинов. Они стадами греются на солнце или
лениво сползают в море, чтобы слиться с ним в одно целое. Исследователи
все никак не могли вырваться из заколдованного круга земных понятий, а
первый контакт. ..
Экспедиции преодолели сотни километров в глубины симметриад,
расставили регистрирующие приборы, автоматические кинокамеры;
телепередатчики искусственных спутников фиксировали почкования мимоидов
и "долгунов", их созревание и отмирание. Заполнялись библиотеки, росли
архивы. За это не раз приходилось очень дорого платить. Семьсот
восемнадцать человек погибло в катаклизмах, не успев выбраться из
приговоренных к гибели гигантов, причем сто шесть - только в одной
катастрофе, широко известной, - в ней погиб и сам Гизе, в то время уже
семидесятилетний старик. Гибель, обычно свойственная асимметриадам,
постигла образование, представлявшее собой четко выраженную симметриаду.
Семьдесят девять человек в бронированных скафандрах, машины и приборы
гигантский грязевой фонтан уничтожил в считанные секунды, сбив своими
струями и двадцать семь пилотов, круживших на летательных аппаратах над
местом исследований. Это место - на пересечении сорок второй параллели с
восемьдесят девятым меридианом - отмечено на картах как "Извержение ста
шести". Но только на картах - на поверхности Океана не осталось и следа.
Тогда впервые за всю историю соляристики раздались голоса,
требовавшие нанести термоядерный удар. В сущности, это было бы
безжалостнее всякой мести: хотели уничтожить то, чего не могли понять.
Цанкен, заместитель начальника резервной группы Гизе (благодаря ошибке
передающего автомата, неверно обозначившего координаты места
исследований, он уцелел, заблудившись над Океаном, и прибыл на место
буквально через несколько минут после взрыва - подлетая, он еще увидел
черный гриб), когда обсуждался вопрос, пригрозил взорвать Станцию вместе
с собой и восемнадцатью оставшимися на ней. Хотя в официальных
источниках не сказано, что самоубийственный ультиматум повлиял на
результат голосования, вероятно, было именно так.
Но времена столь крупных экспедиций на планету давно миновали. Саму
Станцию создавали, наблюдая за ее строительством со спутников. Земля
могла бы гордиться масштабами инженерного сооружения, если бы Океан не
порождал за несколько секунд конструкции, превосходившие по величине
Станцию в миллионы раз. Станция представляет собой диск диаметров в
двести метров, четырехъярусный в центре и двухъярусный по краям. Она
парит на высоте от пятисот до тысячи пятисот метров над Океаном
благодаря гравитаторам, работающим на энергии аннигиляции, и снабжена,
кроме оборудования, какое обычно бывает на Станциях и больших
Сателлоидах, специальными радарными установками, готовыми при первом
изменении океанской глади включить дополнительные мощности, и, как
только появляются предвестники рождения нового живообразования, стальной
диск взмывает в стратосферу.
Теперь Станция почти безлюдна. С тех пор как роботы были заперты - по
неизвестной мне причине - в нижних трюмах, можно кружить по коридорам,
не встречая никого, как на дрейфующем корабле, машины которого пережили
погибший экипаж.
Когда я поставил девятый том монографии Гизе на полку, мне
показалось, что сталь, покрытая толстым слоем пористого пенопласта,
задрожала под ногами. Я насторожился, но вибрация не повторилась.
Библиотека была прекрасно изолирована от всего корпуса, и вибрация могла
возникнуть только по одной причине - со Станции стартовала ракета. Эта
мысль вернула меня к действительности. Я еще не знал, полечу ли я, как
того хотел Сарториус. Ведя себя так, словно я целиком разделяю его
планы, я мог в лучшем случае оттянуть столкновение; я был почти уверен,
что дело дойдет до стычки, поскольку решил сделать все, что в моих
силах, чтоб спасти Хэри. Самое главное, есть ли у Сарториуса шансы на
успех. У него было огромное преимущество - как физик он разбирался в
этой проблеме в десять раз лучше меня; я мог, как ни парадоксально,
рассчитывать лишь на безукоризненность решений, которые преподносил нам
Океан.
Потом я час корпел над микрофильмами, пытаясь выловить что-нибудь
разумное из моря проклятой математики, на языке которой говорила физика
нейтринных процессов. Вначале мне казалось это безнадежным, тем более
что неимоверно трудных теорий нейтринного поля было пять - явное
доказательство их несовершенства. В конце концов мне удалось найти
кое-что обнадеживающее. Я выписывал формулы, когда в дверь постучали.
Я быстро подошел к двери и открыл ее, загораживая своим телом вход.
Показалось блестевшее от пота, лицо Снаута. В коридоре больше никого не
было.
- А, это ты, - сказал я, широко распахивая, дверь. - Входи.
- Да, это я, - ответил Снаут.
Голос у него охрип, глаза покраснели, под ними появились мешки. Снаут
был в блестящем резиновом антирадиационном фартуке на эластичных
подтяжках; из-под фартука виднелись грязные штанины брюк, в которых он
всегда ходил. Его глаза, обежав круглый, залитый светом зал,
остановились, когда он заметил в глубине стоящую возле кресла Хэри. Мы
быстро обменялись взглядами; я опустил веки; тогда Снаут поклонился, а я
любезным тоном произнес:
- Этр доктор Снаут, Хэри. Снаут, это... моя жена.
- Я... член экипажа... меня трудно встретить и поэтому... - Пауза
опасно затянулась. - У меня не было возможности познакомиться...
Хэри улыбнулась и протянула ему руку, он пожал ее, как мне показалось
несколько ошарашенный, поморгал и уставился на Хэри. Я положил руку на
его плечо.
- Извините, - сказал Снаут, обращаясь к Хэри. - Я хотел бы поговорить
с тобой, Кельвин...
- Пожалуйста, - ответил я с великосветской непринужденностью; все
несколько напоминало фарс, но делать было нечего.- Хэри, дорогая, мы
тебе не помешаем? Нам с доктором надо обсудить наши скучные дела.
Я за локоть подвел Снаута к маленьким креслам на противоположной
стороне зала. Хэри уселась в кресло, на котором я только что сидел,
подвинув его так, что, подняв голову от книги, могла нас видеть.
- Как дела? - тихо спросил я.
- Я развелся, - ответил он свистящим шепотом.
Если бы мне когда-нибудь рассказали эту историю, передали такое
начало разговора, я рассмеялся бы, но на Станции мое чувство юмора
атрофировалось.
- Кельвин, со вчерашнего дня я прожил несколько лет. И каких лет! А
ты?
- Я - ничего... - помедлив, ответил я, не зная, что говорить.
Я хорошо относился к Снауту, но чувствовал, что мне сейчас надо
остерегаться его, вернее, того, что он собирается мне сказать.
- Ничего? - переспросил Снаут. - Ах, даже так?
- Что ты имеешь в виду?
Я сделал вид, будто не понимаю его.
Снаут сощурил покрасневшие глаза и, наклонившись ко мне так близко,
что я ощутил на лице его дыхание, зашептал:
- Мы завязли, Кельвин. С Сарториусом уж нельзя связаться. Я знаю
только то, что написал тебе и что он мне сказал после нашей
распрекрасной конференции...
- Он отключил видеофон? - спросил я.
- Нет, у него короткое замыкание. Кажется, он сделал его нарочно,
или... - Снаут взмахнул кулаком, будто разбивая что-то.
Я молча смотрел на него. Левый уголок губ приподнялся у него в
неприятной усмешке.
- Кельвин, я пришел потому... - Он не договорил. - Что ты собираешься
делать?
- Ты имеешь в виду то письмо? - медленно проговорил я. - Сделаю, не
вижу причины отказываться, поэтому и сижу здесь, я хочу разобраться...
- Нет, - прервал он меня, - я не о том...
- О чем?.. - спросил я с наигранным удивлением.- Я слушаю.
- Сарториус, - буркнул он,- ему кажется, он нашел путь... знаешь...
Снаут не спускал с меня глаз. Я сидел спокойно, стараясь сохранять
равнодушное выражение лица.
- Прежде всего, та история с рентгеном. То, что делал с ним Гибарян,
помнишь. Возможна определенная модификация...
- Какая?
- В Океан посылали прост
...Закладка в соц.сетях
