Жанр: Научная фантастика
Солярис
...ь
утром я сам говорил Хэри, что эксперимент ничего не даст. Если каши
нейрофизиологи не могут расшифровать запись, то как же разберется в ней
абсолютно чуждый, черный, жидкий исполин?..
Но проник же он в меня неведомо как, переворошил все в моей памяти и
отыскал в ней самый болезненный атом! Могу ли я в этом сомневаться. Без
чьей-либо помощи, без всякой "передачи лучевой энергии" он вторгся
сквозь двойную герметическую обшивку, сквозь тяжелую скорлупу на
Станцию; внутри еэ нашел мое тело и ушел с добычей...
- Крис?.. - тихо произнесла Хэри.
Я стоял у иллюминатора, уставившись невидящими глазами в сгущающуюся
темноту. Легкая, нежная на этой географической широте пелена закрывала
звезды. Сплошной, хотя и тонкий, слой облаков стоял очень высоко, из
глубины, из-за горизонта солнце окрашивало его чуть заметным
серебристо-розовым сиянием.
Если она потом исчезнет, значит, я хотел этого. Значит, я убил ее. Не
пойти туда? Они не могут меня заставить. Но что я им скажу? Об этом -
нет. Не могу. Да, надо притворяться, надо обманывать всегда и во всем. И
все потому, что во мне, вероятно, кроются мысли, планы, надежды -
жестокие, великолепные, безжалостные, а я ничего о них не знаю. Человек
отправился навстречу иным мирам, новым цивилизациям, до конца не познав
собственной души: ее закоулков, тупиков, бездонных колодцев, плотно
заколоченных дверей. Выдать им Хэри... от стыда? Выдать лишь потому, что
у меня не хватает смелости?
- Крис, - еще тише прошептала Хэри.
Я скорее почувствовал, чем услышал, как она бесшумно подошла ко мне,
но сделал вид, что не замечаю ее. Мне хотелось побыть одному, это было
необходимо. Я ни на что еще не решился, ни на что. Я стоял неподвижно,
глядя на темнеющее небо, на звезды, призрачную тень земных звезд.
Обуревавшие меня мысли исчезли, и в пустоте росло мертвящее безразличие,
уверенность, что где-то в недосягаемой глубине я уже сделал выбор и лишь
притворяюсь, будто ничего не произошло. У меня не было сил даже
презирать себя.
МЫСЛИТЕЛИ
- Крис, ты из-за эксперимента?..
Я съежился от ее голоса. Уже несколько часов я не спал, всматриваясь
в темноту. Я лежал, чувствуя себя одиноким, не слыша даже дыхания Хэри,
забыв о ней; в спутанном лабиринте ночных мыслей, призрачных,
полубессознательных, все приобретало новый смысл, иное измерение.
- Что?.. Почему ты решила, что я не сплю?.. - испуганно спросил я.
- Я заметила по твоему дыханию, - ответила Хэри, как бы извиняясь. -
Я не хотела тебе мешать... Если не можешь, не говори...
- Могу... Да, из-за эксперимента. Ты угадала.
— Чего они ждут от эксперимента?
- Сами не знают. Но ждут чего-то. Чего-нибудь. "Эту операцию
следовало бы назвать не "Мысль", а "Отчаяние". Сейчас нужен человек, у
которого хватило бы смелости взять на себя ответственность за решение.
Но такой вид смелости большинство принимает за обычную трусость, ведь
подобное решение - отступление, понимаешь, отказ, бегство, недостойное
человека. Можно подумать, что барахтаться и увязать, тонуть в том, чего
не понимаешь и никогда не поймешь,- достойно человека.
Я замолчал. Но не успел успокоиться, как меня охватил новый прилив
гнева.
- Конечно, всюду найдутся типы практического склада. Они говорят, что
если не удастся установить контакт, то, изучая плазму - все эти бредовый
живые города, выскакивающие на сутки, чтобы потом исчезнуть, мы хотя бы
раскроем тайну материи. Будто неизвестно, что все самообман; мы прости
расхаживаем по библиотеке, заполненной книгами на непонятном языке, и
глазеем на цветные корешки... Вот и все!
- А есть еще такие планеты?
- Неизвестно. Может, есть. Мы знаем только одну. Во всяком случае,
такие планеты встречаются крайне редко, не то что Земля. Мы банальны, мы
трава Вселенной - и гордимся нашей банальностью, тем, что она так
распространена; мы думали - все возможно подогнать под нашу банальность.
С такой схемой мы смело и радостно двинулись в даль - в иные миры! Иные
миры - подумаешь! Покорим их или они нас покорят! Ничего другого не
умещалось в наших несчастных головах. Ах, хватит об этом. Хватит!
Я встал, ощупью нашел аптечку, взял плоскую баночку со снотворным.
- Я буду спать, дорогая. - Я обернулся; в темноте, где-то высоко,
гудел вентилятор. - Я должен спать. Иначе... сам не знаю...
Я сел на койку. Хэри прикоснулась к моей руке. Я обнял ее, невидимую,
и держал, не шевелясь, до тех пор, пока сон не сморил меня.
Утром я проснулся свежим и отдохнувшим; эксперимент показался мне
таким незначительным; как я мог так волноваться из-за него?! Меня мало
беспокоило и то, что Хэри пойдет вместе со мной в лабораторию. Ее усилия
выдержать даже мое кратковременное отсутствие были напрасны, и я
отказался от дальнейших попыток, хотя она настаивала (даже предлагала
мне запереть ее где-нибудь). Я посоветовал ей взять с собой книжку.
Сама процедура меня интересовала меньше, чем то, что я увижу в
лаборатории. В бело-голубом зале не было ничего особенного - не хватало
только кое-каких предметов на стеллажах и в шкафах (в некоторых из них
стекла были разбиты, а дверцы кое-где потрескались - видно, недавно
здесь происходила борьба, и ее следы хотя и поспешно, но тщательно
ликвидированы). Снаут, возясь с аппаратурой, держался, как всегда,
корректно, он не удивился появлению Хэри и поклонился ей издали.
Когда Снаут протирал мне виски физиологическим раствором, появился
Сарториус. Он вышел из темной комнаты через небольшую дверь. На нем был
белый халат и черный антирадиационный фартук почти до пола. Деловитый,
энергичный Сарториус поздоровался со мной, словно мы были сотрудниками
крупного земного института и расстались только вчера. Я лишь теперь
заметил, что безжизненное выражение его лицу придавали контактные линзы,
которыми он пользовался вместо очков. Скрестив руки на груди, он следил,
как Снаут прибинтовывает электроды, сооружая у меня на голове нечто
вроде чалмы. Сарториус несколько раз обвел глазами весь зал; Хэри он
словно не заметил. Она сидела съежившись, несчастная, на небольшом
табурете у стены и делала вид, что читает книгу. Когда Снаут отошел от
моего кресла, я повернул голову в тяжелом шлеме из металла и проводов,
чтобы увидеть, как он будет включать аппаратуру, но Сарториус неожиданно
поднял руку и торжественно произнес:
- Доктор Кельвин! Минутку внимания! Прошу вас сосредоточиться! Я не
собираюсь навязывать вам свое мнение, так как это не приведет к цели, но
вы не должны думать о себе, обо мне, о коллеге Снауте, вообще о ком бы
то ни было, должны исключить случайные индивидуальности, отдельные
личности и сосредоточиться на нашем общем деле. Земля и Солярис,
поколения исследователей, составляющие единое целое, хотя каждый человек
имеет свое начало и конец, наша последовательность в стремлении
установить интеллектуальный контакт, исторический путь, пройденный
человечеством, уверенность в дальнейшем его развитии, готовность ко
всяким жертвам и трудностям, готовность подчинить нашей Миссии любые
личные чувства - вот темы, которые должны целиком заполнить ваше
сознание. Ход ассоциаций, правда, не зависит от вашей воли, но ваше
присутствие все-таки поможет нам в эксперименте. Если у вас не будет
уверенности, что вы справились с заданием, прошу сообщить нам, а коллега
Снаут повторит запись. Мы располагаем временем...
Последние слова он произнес с равнодушной улыбкой, все так же
холодно.
Меня коробило от его напыщенных, трескучих фраз. К счастью, Снаут
прервал затянувшуюся паузу.
- Крис, можно? - спросил он, облокотившись на высокий пульт
электроэнцефалографа, небрежно и чуть фамильярно нагнувшись ко мне.
Я был благодарен ему за то, что он назвал меня по имени.
- Можно, - ответил я, закрывая глаза.
Волнение, охватившее меня, когда Снаут, закрепив электроды, взялся за
рубильник, теперь исчезло; сквозь ресницы я увидел розоватый свет
контрольных лампочек на черной панели аппарата. Влажные и неприятно
холодные металлические электроды, которые, как монеты, опоясывали мою
голову, потеплели. Мне казалось, что я - серая, неосвещенная арена.
Толпа невидимых зрителей амфитеатром окружала пустоту и молчание, в
котором таяло мое ироническое презрение к Сарториусу и к Миссии.
Напряжение внутренних наблюдателей, жаждущих сыграть импровизированную
роль, уменьшалось. "Хэри?" - мысленно, проверяя себя, с тошнотворным
страхом произнес я это имя, готовый сразу же отступить. Но моя
настороженная слепая аудитория не протестовала. Какое-то мгновение я был
сплошной нежностью, искренней тоской, готовый к терпению и бесконечным
жертвам. Хэри, без очертаний, без формы, без лица, заполнила меня. И
вскоре ее безликая отчаянная нежность уступила место образу Гизе. Отец
соляристики и соляристов появился в серой темноте во всем своем
профессорском величии, я думал не о грязевом взрыве, не о вонючей
бездне, поглотившей его золотые очки и холеные седые усы, я видел только
гравюру на титульном листе монографии - густо заштрихованный фон, на
котором его голова выглядела как в ореоле; его лицо не чертами, а
выражением добропорядочности, старомодной рассудительности напоминало
лицо моего отца, и в конце концов я даже не знал, кто из них смотрит на
меня. У обоих не было могилы - в наше время это случается так часто, что
не вызывает особых волнений.
Картина исчезла, и на какое-то время (не знаю, на какое) я забыл о
Станции, об эксперименте, о Хэри, о черном Океане - обо всем; во мне
вспыхнула уверенность, что эти двое - уже не существующие, бесконечно
маленькие, ставшие прахом - справились со всем, что выпало на их долю...
Открытие успокоило меня, и бесформенная немая толпа вокруг серой арены,
ожидавшая моего поражения, растворилась. В тот же миг раздалось два
щелчка - выключили аппаратуру. Искусственный свет ударил мне в глаза, я
зажмурился. Сарториус испытующе смотрел на меня, стоя в той же позе;
Снаут, повернувшись к нему спиной, возился у аппарата, нарочно шлепая
спадающими с ног тапочками.
- Как вы полагаете, доктор Кельвин, получилось? - раздался гнусавый,
неприятный голос Сарториуса.
- Да,- ответил я.
- Вы в этом убеждены? - с ноткой удивления, а может, подозрительности
спросил Сарториус.
- Да.
От моего уверенного, резкого тона Сарториус на мгновение потерял свою
чопорность.
- Хорошо, - буркнул он и огляделся, не зная, чем еще заняться.
Снаут подошел ко мне и начал снимать бинты.
Я встал и прошелся по залу, а тем временем Сарториус, который исчез в
темной комнате, вернулся с проявленной и высушенной пленкой. На десятке
метров ленты тянулись дрожащие зубчатые линии, похожие на белесую
плесень или паутину на черном скользком целлулоиде.
Мне больше нечего было делать, но я не уходил. Те двое вставили в
оксидированную головку модулятора пленку, конец которой Сарториус,
насупленный, недоверчивый, просмотрел еще раз, как бы пытаясь
расшифровать смысл трепещущих линий.
Эксперимент шел теперь за пределами лаборатории. Сарториус и Снаут
стояли каждый у своего пульта и возились с аппаратурой. Под током слабо
загудели трансформаторы, а потом только огоньки на вертикальных
застекленных трубках индикаторов побежали вниз, указывая, что большой
тубус рентгеновской установки опускается по отвесной шахте и должен
остановиться в ее открытой горловине. Огоньки в это время застыли на
самых нижних делениях шкалы. Снаут стал увеличивать напряжение, пока
стрелки, вернее, белые полоски, их заменявшие, не сделали полуоборот
вправо. Гул тока был едва слышен, ничего не происходило, бобины с
пленкой вращались под крышкой - их не было видно, счетчик метража
тихонько тикал, как часы. Хэри смотрела поверх книги то на меня, то на
Снаута и Сарториуса. Я подошел к ней. Она повернулась ко мне.
Эксперимент закончился, Сарториус медленно приблизился к большой
конусообразной головке аппарата.
- Идем?.. - одними губами спросила Хэри.
Я кивнул. Хэри встала. Не прощаясь ни с кем - по-моему, это было бы
неуместно,- я прошел мимо Сарториуса.
Удивительно красивый закат освещал иллюминаторы верхнего коридора.
Это не был обычный, мрачный, кроваво-красный закат - сейчас он
переливался всеми оттенками розового цвета, приглушенного дымкой,
осыпанной серебряной пылью. Тяжелая, лениво движущаяся чернота
бесконечной равнины Океана, казалось, отвечала на нежное сияние
буро-фиолетовым, мягким отблеском. Только в зените небо оставалось еще
яростно-рыжим.
Я задержался в нижнем коридоре. Мне страшно было даже подумать, что
мы снова будем заточены, как в тюремной камере, в своей кабине, лицом к
лицу с Океаном,
- Хэри, - сказал я, - видишь ли... я заглянул бы в библиотеку... Ты
не против?
- Хорошо, я поищу что-нибудь почитать, - ответила она с несколько
наигранным оживлением.
Я чувствовал, что со вчерашнего дня между нами образовалась какая-то
трещина и что нужно проявить хоть немного сердечности, но мне было все
так безразлично. Даже не представляю, что могло бы вывести меня из этой
апатии. Мы возвращались коридором, потом по наклону спустились в
маленький тамбур, с тремя дверьми, между ними за стеклами росли цветы.
Средняя дверь, ведущая в библиотеку, была обита с двух сторон
тисненой искусственной кожей; открывая, я каждый раз старался не задеть
ее. В круглом большом зале с бледно-серебристым потолком, с
символическими изображениями солнечного диска было немного прохладней.
Я провел рукой вдоль корешков собрания классических трудов по
соляристике и уже хотел вынуть первый том Гизе, тот, с гравюрой на
фронтисписе, прикрытом папиросной бумагой, но тут вдруг увидел не
замеченный мною раньше толстый, формата ин-октаво том Гравинского.
Я сел. В полной тишине за моей спиной Хэри листала книгу, я слышал,
как шелестят страницы.
Справочник Гравинского, который студенты попросту зазубривали,
представлял собой сборник всех соляристических гипотез, расположенных по
алфавиту: от "Абиологической" до "Ядерной". Компилятор, никогда не
видевший Солярис, Гравинский копался во всех монографиях, протоколах
экспедиций, в записях и донесениях тех времен, даже тщательно изучил
выдержки из работ планетологов, занимавшихся другими мирами. Он составил
каталог с формулировками, столь краткими, что их лаконичность порой
переходила в тривиальность, ибо терялся тонкий, сложный ход мысли
исследователей. Впрочем, труд, задуманный как энциклопедический,
оказался просто курьезом. Том был издан двадцать лет назад, и за это
время выросла целая гора новых гипотез, они не поместились бы ни в какой
книге. Я просматривал алфавитный указатель авторов, словно список
погибших,- большинство уже умерло, а из живых, пожалуй, уже никто
активно не работал в соляристике. Такое богатство мыслей создавало
иллюзию, что хоть какая-то гипотеза верна, невозможно было себе
представить, что действительность не соответствует мириадам
предположений, изложенных здесь.
Гравинский в своем предисловии разделил на периоды известные ему
шестьдесят лет соляристики. В первый, начальный период исследования
планеты Солярис никто, собственно, не выдвигал гипотез. Тогда
интуитивно, как подсказывал "здравый смысл", считалось, что Океан -
мертвый химический конгломерат, чудовищная глыба, студенистая масса,
омывающая планету и создающая удивительнейшие образования благодаря
своей квазивулканической деятельности. Кроме того, спонтанный автоматизм
процессов стабилизирует непостоянную орбиту планеты, подобно тому как
маятник сохраняет неизменной плоскость своего движения. Правда, спустя
три года Маженон выдвинул предположение, что "студенистая машина" по
своей природе нечто живое. Но Гравинский датировал период биологических
гипотез девятью годами позже, когда большинство ученых стало разделять
мнение Маженона.
В последующие годы были распространены теории живого Океана, весьма
сложные, детально разработанные, подкрепленные биоматематическим
анализом. Затем наступил третий период, когда единый фронт ученых
распался. Тогда образовалось много школ, нередко яростно боровшихся
между собой. Это было время деятельности Панмаллера, Штробля, Фрейгауза,
Ле-Грея, Осиповича. Все наследие Гизе подвергалось уничтожающей критике,
появились первые атласы, каталоги, стереофотографии асимметриад, которые
до тех пор считались образованиями, не поддающимися изучению. Перелом
наступил благодаря новой аппаратуре с дистанционным управлением, ее
направляли в клокочущие глубины исполинов, грозящих взорваться в любую
секунду.
В общих шумных спорах стали раздаваться отдельные, робкие голоса
минималистов: если даже не удастся установить пресловутый "контакт" с
"разумным чудовищем", то исследования застывших городов мимоидов и
шарообразных гор, которые Океан извергает, чтобы вновь поглотить,
позволят получить, безусловно, ценные химические и физико-химические
данные, новые сведения о строении молекул-гигантов. Но никто даже не
удостоил вниманием глашатаев этих идей.
Ведь именно в этот период появились актуальные до наших дней каталоги
типичных превращений, биоплазматическая теория мимоидов Франка (хотя и
отброшенная как неверная, она до сих пор - образец широты мышления и
блестящей логики).
"Период Гравинского", насчитывающий в итоге более тридцати лет,-
время наивной молодости, стихийного оптимистического романтизма,
наконец, зрелой соляристики, отмеченной первыми скептическими голосами.
Уже в конце двадцатилетия возникли гипотезы о непсихологичсском
характере Океана. Это был возврат к первым коллоидно-механистическим
теориям, как бы продолжение их. Тогда поиски проявления сознательной
воли, целенаправленности процессов, действий, мотивированных внутренними
потребностями Океана, были объявлены заблуждением целого поколения
ученых. Со временем эти утверждения были разбиты с публицистической
страстностью, что подготовило почву для трезвых, аналитически
обоснованных, сосредоточенных на скрупулезной фактографии исследований
группы Холдена, Ионидеса, Столиво. Это была эпоха стремительного
разбухания архивов, микрофильмов, картотек, огромного числа экспедиций,
богато оснащенных всевозможными приборами, самопишущими регистраторами,
оптиметрами, зондами - всем, что толы о могла предоставить Земля. Были
годы, когда в исследованиях принимало участие одновременно более тысячи
человек. Темп бесконечного нагромождения материалов все еще возрастал, а
воодушевление ученых уже пошло на спад. Еще в оптимистический период
начался закат экспериментальной соляристики, временные рамки которого
трудно определить.
Этот период характеризовали прежде всего такие яркие, смелые
индивидуальности, как Гизе, Штробг или Севада. Севада - последний из
великих соляристов - погиб при таинственных обстоятельствах в районе
южного полюса планеты. Ошибка, которую он допустил, непростительна даже
для новичка. На глазах у сотни наблюдателей он направил летательный
аппарат, скользивший низко над Океаном, в глубь "мелькальца", который
явно уступал ему дорогу. Говорили о внезапном приступе слабости,
обмороке или неисправности рулевого управления, на самом деле, как я
теперь думаю, это было первое самоубийство, первый явный взрыв отчаяния.
И не последний. Но у Гравинского ничего об этом не сказано, я сам
вспоминал даты, факты и подробности, глядя на пожелтевшие страницы.
Впрочем, патетических покушений на самоубийство потом больше не было.
Исчезли и яркие индивидуальности.
Никто не исследовал, почему те или иные ученые посвящают себя
определенной области планетологии. Люди огромных способностей и большой
силы воли рождаются достаточно часто, но предугадать их жизненный выбор
нельзя. Их участие или неучастие в какой-то области исследований
зависит, пожалуй, лишь от открывающихся в ней перспектив. По-разному
оценивая классиков соляристики, никто не может отказать им в величии, а
порой и в гениальности. Самых лучших математиков, физиков, знаменитостей
в области биофизики, теории информации, электрофизиологии притягивал к
себе целые десятилетия молчаливый гигант. И вдруг армия исследователей
из года в год стала терять своих полководцев. Осталась серая, безымянная
масса терпеливых собирателей, компиляторов, незаурядных
экспериментаторов, но уже не было многочисленных, в масштабе планеты
задуманных экспедиций, смелых, обобщающих гипотез.
Соляристика явно приходила в упадок, и, как следствие этого,
рождались бесконечные, отличающиеся лишь второстепенными деталями
гипотезы о дегенерации, регрессии, инволюции солярийских морей. Время от
времени появлялись более смелые, интересные заключения, но во всех
высказывалось мнение, будто Океан, признанный конечным продукт развития,
давно, тысячелетия назад, пережил период наивысшей организации, а
теперь, объединенный только физически, распадается на многочисленные
ненужные, бессмысленные, умирающие образования. Монументальная, веками
длившаяся агония - так воспринимали Солярис. Видя в "долгунах" или
мимоидах признаки новых образований, искали в процессах, происходящих в
жидкой туше, проявления хаоса и анархии. Такое направление стало
маниакальным, и вся научная литература последующих семи-восьми лет,
хотя, естественно, и не употребляла определений, открыто выражавших
чувства авторов, представляла собой град оскорблений - это была месть за
осиротевшее, лишенное полководцев, беспросветное дело соляристов, к
которому объект их исследований оставался по-прежнему равнодушным,
по-прежнему игнорировал их присутствие.
Я знал не включенные в этот каталог соляристической классики
(по-моему, несправедливо) оригинальные работы десятка европейских
психологов. Они длительное время изучали общественное мнение,
коллекционировали самые заурядные, порой некомпетентные высказывания и
установили удивительную зависимость отношения неспециалистов к этому
вопросу от процессов, происходящих в кругу ученых.
В сфере координирующей группы Института планетологии, там, где
решался вопрос о материальной поддержке исследований, тоже происходили
изменения - постоянно, хотя и постепенно, сокращался бюджет
соляристических институтов и учреждений, финансирование экспедиций на
планету.
Голоса о необходимости сокращения исследований перемежались с
требованиями использовать более действенные средства. Наиболее
максималистскими были требования административного директора Всеземного
космологического института. Директор настойчиво твердил, что живой Океан
не игнорирует людей, он просто их не замечает, как слон - муравья,
ползущего у него по спине, и, чтобы привлечь внимание и сконцентрировать
его на нас, нужны мощные раздражители и машины-гиганты в масштабах всей
планеты. Любопытно, ехидно подчеркивала пресса, что на таких
дорогостоящих мероприятиях настаивал директор Космологического
института, а не Института планетологии, который финансировал
соляристические исследования. Это была щедрость за чужой счет.
А потом круговорот гипотез - немного обновленных, несущественно
измененных, забвение одних или преувеличенное внимание к другим -
заводил соляристику, до сих пор ясную, несмотря на многочисленные
ответвления, во все более темные, беспросветные закоулки лабиринта. В
атмосфере всеобщего равнодушия, застоя, разочарования второй океан -
океан бесплодных публикаций соперничал с солярийским.
Года за два до того, как я, выпускник Института, стал работать в
лаборатории Гибаряна, был основан фонд Метта - Ирвинга, предназначенный
для поощрения тех, кто найдет способ использовать для нужд человека
энергию океанического глея. Это прельщало и раньше, и не раз космические
корабли доставляли на Землю грузы плазматического студня. Изучали долго
и терпеливо методы его консервирования, применяя высокие или низкие
температуры, искусственные микроатмосферу и микроклимат, соответствующие
солярийским, фиксировали облучение, использовали тысячу химических
реактивов, - и все для того чтобы наблюдать более или менее вялый
процесс распада, конечно, как и все прочие, многократно описанный
добросовестнейшим образом в различных стадиях: самоистребления,
высыхания, разжижения, первичного и вторичного, раннего или позднего. К
аналогичным результатам приводили все пробы, взятые из разных частей
Океана и образований плазмы. Отличались только пути, ведущие к конечному
результату. Конец был один: легкая, как пепел, металлически
поблескивающая, истонченная аутоферментацией субстанция. Ее состав,
соотношение элементов и химические формулы мог назвать даже во сне любой
солярист.
Вне планеты сохранить жизнь - или хотя бы временную вегетацию (даже
при сверхнизких температурах) - большей или меньшей частицы чудовища не
удавалось. Эта неудача положила начало теории, разработанной школой
Менье и Пророха, провозгласившей, что надо разгадать одну-единственную
тайну, подобрать к ней подходящий ключ, и тогда станет ясным все.
...Закладка в соц.сетях
