Жанр: Научная фантастика
Солярис
...вигавшееся вместе с
волнам.
Пятна сливались, увеличивались, наконец призрачное сияние достигло
линии горизонта. Интенсивность свечения нарастала в течение
приблизительно пятнадцати минут, потом все закончилось удивительным
образом: Океан стал угасать, с запада надвигался фронт темноты шириной в
несколько сотен миль, а когда он достиг Станции и миновал ее, еще
светившаяся часть Океана стала выглядеть, как отступившее на восток,
стоящее высоко в небе зарево. Достигнув самого горизонта, зарево стало
похоже на северное сияние и сразу исчезло. Вскоре снова взошло солнце, и
опять под ним расстилалась безжизненная пустыня, чуть тронутая морщинами
волн, посылавших ртутные отблески в иллюминаторы Станции., Свечение
Океана описывалось уже не раз; в ряде случаев его наблюдали перед
взрывом асимметриад, вообще же оно было типичным признаком локального
усиления активности плазмы. Однако в течение следующих двух недель ни на
Станции, ни за ее пределами ничего не произошло. Только раз, среди
ночи,' я услышал - доносившийся одновременно ниоткуда и отовсюду -
далекий крик, необычайно высокий, резкий и протяжный, словно во сто крат
усиленный плач младенца. Внезапно очнувшись от кошмара, я долго лежал,
вслушиваясь, не совсем уверенный, не снится ли мне и этот крик. Накануне
из лаборатории, частично расположенной над нашей кабиной доходили
приглушенные отзвуки, словно там передвигали тяжелый груз или
аппаратуру; мне показалось, что крик тоже раздается наверху, впрочем,
непонятно было, как он проходит сквозь звуконепроницаемый слой,
разделяющий оба яруса. Этот предсмертный вопль длился почти полчаса.
Обливаясь потом, почти обезумев, я хотел уже броситься наверх - нервы
мои не выдержали. Но тут вопль утих, и снова слышно было, как
передвигали что-то тяжелое.
Два дня спустя, вечером, когда мы с Хэри сидели в маленькой кухне,
неожиданно вошел Снаут. На нем был костюм, самый настоящий, такой, какие
носят на Земле, в нем Снаут выглядел иначе - выше и старше. Не обращая
на нас внимания, он подошел ц столу, наклонился над ним и, стоя, начал
есть с хлебом холодные мясные консервы прямо из банки. Снаут задевал
банку рукавом, на нем оставались жирные пятна.
- Ты весь перемажешься, - сказал я.
- М-мм? - промычал он с набитым ртом.
Снаут ел так, словно у него несколько дней ни крошки во рту не было,
потом налил себе полстакана вина, выпил залпом, вытер губы и, переведя
дух, посмотрел на нас воспаленными глазами. Повернувшись ко мне, Снаут
проворчал:
- Бороду отпускаешь?.. Ну, ну...
Хэри гремела посудой в раковине. Снаут покачивался на каблуках,
морщился, громко причмокивал, стараясь избавиться от застрявших в зубах
крошек. По-моему, он это делал нарочно. - Бриться не хочется, да? -
спросил Снаут, назойливо разглядывая меня. Я не ответил.
- Смотри! - добавил он немного погодя.- Советую тебе. Гибарян тоже не
хотел бриться.
- Иди спать,- огрызнулся я.
- И не подумаю! Давай-ка потолкуем. Слушай, Кельвин, а может, он к
нам хорошо относится? Может, он хочет нас осчастливить, только пока не
знает как? Он читает в нашем мозгу желания, а ведь лишь два процента
нервных процессов осознаются. Значит, он знает нас лучше, чем мы сами.
Поэтому его нужно слушаться. Нужно соглашаться с ним. Понимаешь? Ты не
хочешь? Почему, - захныкал Снаут, - почему ты не бреешься?
- Перестань, - пробормотал я, - ты пьян.
- Что? Пьян? Я? А почему бы и нет? Неужели человек, который тащился
со всеми своими потрохами из одного конца Галактики в другой, чтобы
узнать, чего он стоит, не может напиться? Почему? Ты веришь в особую
миссию человека, а, Кельвин? Гибарян, когда еще брился, рассказывал мне
про тебя... Ты точь-в-точь такой, как он говорил... Только не ходи в
лабораторию, а то еще потеряешь веру... там творит Сарториус, наш Фауст
наоборот: он, видишь ли, ищет средство от бессмертия. Последний рыцарь
святого Контакта, только такой и МОР появиться среди нас... у него уже
была неплохая идейка - длительная агония. Недурно, a? Agonia perpetua...
соломка... соломенные шляпы... Как ты можешь не пить, Кельвин?
Его глаза в щелочках опухших век уперлись в Хэри, неподвижно стоявшую
у стены.
- О, пенорожденная Афродита... - напыщенно начал он и поперхнулся
смехом.
- Почти... так... Правда, Кельвин? - едва выговорил он, кашляя.
Я по-прежнему сохранял спокойствие, но оно постепенно переходило в
холодное бешенство.
- Брось! - прошипел я. - Уходи отсюда!
- Гонишь меня? Ты тоже? Бороду отпускаешь, меня гонишь? Тебе не надо
ни предостережений, ни советов? А ведь я - верный товарищ по звездам.
Кельвин, давай откроем донные люки и станем кричать ему туда, вниз,
может, он услышит? Но как его зовут? Представляешь себе, мы
попридумывали названия всем звездам и планетам, а может, у них уже были
свои имена? Мы же узурпаторы! Слушай, пойдем туда! Станем кричать...
Скажем ему, во что он нас превратил, пусть он испугается... построит нам
серебряные симметриады и помолится за нас своей математикой, и пошлет
нам окровавленных ангелов, и его мука будет нашей мукой, его страх -
нашим страхом, и нас станет он молить о конце. Ведь все это - и он сам,
и то, что он делает,- мольба о конце! Почему ты не смеешься? Я ведь
шучу. Если бы у людей было больше чувства юмора, может, до этого не
дошло бы. Ты знаешь, чего хочет Сарториус? Он хочет наказать его, этот
Океан, хочет заставить его кричать всеми горами сразу... Ты думаешь, у
него не хватит смелости представить такой план ареопагу склеротиков,
пославшему нас сюда искупать не нашу вину? Ты прав, он струсит...
струсит из-за соломенной шляпы. Про нее он никому не проболтается, на
это у нашего Фауста не хватит храбрости...
Я молчал. Снаута все сильнее пошатывало. Слезы текли по его лицу,
капали на костюм.
- Кто это сделал? Кто это с нами сделал? Гибарян? Гизе? Эйнштейн?
Платон? Они же преступники!
Вечная агония (лат.).
Подумай, ведь в ракете человек может лопнуть, как мыльный пузырь, или
застыть, или изжариться, или так быстро истечет кровью, что не успеет и
крикнуть, а потом только косточки будут греметь на орбитах Ньютона с
поправкой Эйнштейна. Чем тебе не погремушки прогресса! А мы - браво,
вперед по славному пути! И вот пришли и сидим в этих клетушках, над
этими тарелками, среди бессмертных рукомойников, с отрядом верных шкафов
и преданных клозетов... Осуществились наши мечты... посмотри, Кельвин. Я
болтаю спьяна, но ведь должен кто-то это сказать. Должен же кто-то в
конце концов... Ты, невинное дитя, сидишь здесь, на бойне, щетиной
зарос... А кто виноват? Сам ответь...
Он медленно повернулся и вышел, схватившись на пороге за дверь, чтобы
не упасть; из коридора доносилось эхо его шагов. Я старался не смотреть
на Хэри, но неожиданно глаза наши встретились. Я хотел подойти к ней,
обнять ее, погладить по голове, но не смог. Не смог.
УДАЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ
Все дни трех последующих недель были похожи друг на друга - заслонки
иллюминаторов опускались и поднимались, ночью один кошмар сменялся
другим; утром мы вставали, и начиналась игра. Была ли это игра? Я
притворялся спокойным, Хэри тоже; молчаливый уговор, заведомый, взаимный
обман стали нашим последним прибежищем. Мы много говорили о том, как
будем жить на Земле: поселимся где-нибудь около большого города и больше
никогда не расстанемся с голубым небом и зелеными деревьями; вместе
придумывали обстановку нашего будущего дома, обсуждали наш сад и даже
спорили о деталях...- о живой изгороди, о скамейках... Верил ли я хоть
секунду? Нет. Я знал, что это невозможно. Если даже Хэри покинет Станцию
живой, то все равно не спустится на Землю: туда может прилететь только
человек, а человек - это его документы. При первой же проверке
закончилось бы наше путешествие. Они попытаются установить ее личность,
разлучат нас, а это сразу же выдаст Хэри. Станция - единственное место,
где мы можем жить вместе. Догадывалась ли Хэри? Несомненно. Сказал ли ей
кто-нибудь? В свете того, что произошло, пожалуй, да.
Однажды ночью сквозь сон я услышал, что Хэри тихо встает. Я хотел
обнять ее. Только молча, лишь в темноте, мы могли еще чувствовать себя
свободными; в отчаянии, которое окружало нас со всех сторон, это забытье
было кратковременной отсрочкой пытки. Хэри, по-моему, не заметила, что я
очнулся. Не успел я протянуть руку, как она уже встала с постели. В
полусне я услышал шлепанье босых ног. Мне почему-то стало страшно.
- Хэри, - шепнул я. Крикнуть я не решился.
Я сел на койке. Дверь в коридор была приоткрыта. Тоненькая полоска
света наискосок пересекала комнату. Послышались приглушенные голоса. Она
с кем-то разговаривает? С кем?
Я вскочил с постели, но вдруг снова испугался, ноги подкосились, я
прислушался - все тихо. Медленно улегся я в постель. Голова
раскалывалась. Я начал считать; дошел до тысячи; дверь бесшумно
открылась; Хэри проскользнула в комнату и застыла, прислушиваясь к моему
дыханию. Я старался дышать ровно.
- Крис?.. - шепотом позвала Хэри.
Я не откликнулся. Она быстро легла. Я чувствовал, что она боится
шевельнуться, и лежал рядом без сил. Не знаю, сколько это длилось. Я
попытался придумать какой-нибудь вопрос, но, чем больше проходило
времени, тем яснее я сознавал, что не заговорю первым. Примерно через
час я заснул.
Утро прошло как всегда. Я подозрительно рассматривал Хэри, когда она
не могла этого заметить. После обеда мы сидели рядом напротив обзорного
иллюминатора, за которым плыли низкие рыжие, тучи. Станция скользила в
них, как корабль. Хэри читала книгу, а я уставился в Океан. Теперь
нередко это бывало моим единственным развлечением и отдыхом. Я
обнаружил, что, если определенным образом наклонить голову, можно
разглядеть в стекле наши отражения, прозрачные, но четкие. Я убрал руку
с подлокотника. Хэри - я видел в стекле, - убедившись, что я засмотрелся
в Океан, быстро наклонилась над подлокотником и прикоснулась губами к
месту, где только что лежала моя рука. Я по-прежнему сидел неестественно
прямо, Хэри склонилась над книгой.
- Хэри, - тихо сказал я, - куда ты выходила сегодня ночью?
- Ночью?
- Да.
- Что ты... тебе приснилось, Крис. Я никуда не выходила.
- Не выходила?
- Нет. Тебе приснилось.
- Наверное, - ответил я. - Да, наверное, мне приснилось...
Вечером, когда мы ложились спать, я снова начал говорить о нашем
путешествии, о возвращении на Землю.
- Ах, я не хочу об этом слышать, - проговорила Хэри. - Не надо, Крис.
Ведь ты знаешь...
- Что?
- Да так, ничего.
Когда мы уже лежали, Хэри сказала, что ей хочется пить.
- Там на столе стоит стакан сока, принеси мне, пожалуйста.
Она отпила половину и протянула мне стакан. Мне пить не хотелось.
- За мое здоровье, - улыбнулась Хэри. Я выпил сок, он показался мне
немного солоноватым, но я не придал этому значения.
- О чем же нам говорить, если ты не хочешь говорить о Земле? -
спросил я, когда Хэри погасила свет.
- Ты женился бы, если бы меня не было?
- Нет.
- Никогда?
- Никогда.
- Почему?
- Не знаю. Десять лет я прожил один и не женился. Не надо об этом,
дорогая...
В голове шумело, словно я выпил бутылку вина.
- Нет, давай поговорим, давай. А если бы я тебя попросила?
- Чтобы я женился? Глупости, Хэри. Мне никто не нужен, мне нужна
только ты.
Хэри склонилась надо мной. Я ощущал ее дыхание на своих губах, она
так крепко обняла меня, что невероятная сонливость на мгновение прошла.
- Скажи об этом иначе.
- Я люблю тебя.
Она уткнулась головой в мое плечо, я почувствовал, как дрожат ее
веки, Хэри плакала.
- Хэри, что с тобой?
- Ничего. Ничего. Ничего, - повторяла она все тише.
Я пытался открыть глаза, но они сами закрывались. Не знаю, когда я
заснул.
Меня разбудил красный рассвет. Голова будто налилась свинцом, шея не
гнулась, словно одеревенела. Во рту пересохло, я не мог пошевелить
языком. Может, я чем-то отравился, подумал я, с трудом поднимая голову.
Я протянул руку в сторону Хэри и наткнулся на остывшую простыню.
Я вскочил.
Койка пуста, в комнате - никого. Солнце красными дисками отражалось в
стекле. Я встал. Выглядел я, вероятно, смешно - качался как пьяный,
Хватаясь за мебель, я дотащился до шкафа: в душевой - никого. В коридоре
- тоже. В лаборатории - никого.
- Хэри!!! - закричал я посреди коридора, бессмысленно размахивая
руками.- Хэри...- прохрипел я еще раз, обо всем уже догадавшись.
Не помню точно, что происходило потом. Кажется, я бегал полуголый по
всей Станции, припоминаю, что заглядывал даже в трюм, потом в нижний
склад и бил кулаками в закрытые двери. Возможно, я был там несколько
раз. Трапы гудели, я падал, поднимался, снова мчался куда-то, добрался
даже до прозрачного заграждения, за которым был выход наружу - двойные
бронированные двери. Я толкал их изо всех сил и умолял, чтобы это
оказался сон. Кто-то рядом со мной тормошил меня, тянул куда-то. Потом я
очутился в малой лаборатории. На мне была мокрая холодная рубашка,
волосы слиплись. Ноздри и язык обжигал спирт. Я полулежал, тяжело дыша,
на чем-то металлическом, а Снаут в своих грязных полотняных брюках
возился у шкафчика с лекарствами, переворачивая там что-то; инструменты
и стекло ужасно гремели.
Вдруг я увидел Снаута около себя; он, наклонившись, внимательно
заглядывал мне в глаза.
- Где она?
- Ее нет.
- Но... но Хэри...
- Нет больше Хэри, - медленно, четко произнес он, нагнувшись еще ниже
к моему лицу, словно он ударил меня, а теперь хочет посмотреть, что из
этого вышло.
- Она вернется, - прошептал я, закрывая глаза.
И впервые я больше ничего не боялся, не боялся призрачного
возвращения, не понимал, как мог его когда-то бояться.
- Выпей.
Снаут подал мне стакан с теплой жидкостью. Я пригляделся к ней и
вдруг выплеснул ему в лицо. Он отступил, протирая глаза; я подскочил к
нему. Он был такой маленький.
- Это ты?!
- Ты о чем?
- Не ври, сам знаешь, о чем. Ты говорил с ней прошлой ночью? И велел
ей дать мне вчера снотворное, чтобы... Что ты с ней сделал? Говори!!!
Снаут поискал что-то в нагрудном кармане, вынул помятый конверт. Я
вырвал его. Конверт был заклеен, не надписан. Я вскрыл его. Выпал
сложенный вчетверо листок. Крупный, немного детский, неровный почерк. Я
узнал его.
"Любимый, я его сама попросила. Он добрый. Ужасно, что мне пришлось
обмануть тебя, иначе было нельзя. Ты можешь сделать для меня одно -
слушайся его и береги себя. Ты замечательный".
Внизу стояло одно зачеркнутое слово, я сумел прочитать его: "Хэри".
Она написала, потом замарала; была еще одна буква - не то X, не то К -
не разобрать. Я прочитал раз, другой. Еще раз. Я уже протрезвел, не мог
ни кричать, ни стонать.
- Как? - прошептал я. - Как?
- Потом, Кельвин. Держи себя в руках!
- Я держусь. Говори! Как?
- Аннигиляция.
- Как? Ведь аппарат?.. - вырвалось у меня.
- Аппарат Роша не годился. Сарториус сделал другой, специальный
дестабилизатор. Малый. Радиус действия - несколько метров.
- Что с ней?..
- Она исчезла. Вспышка и воздушная волна. Слабая волна - и все.
- Малый радиус действия, говоришь?
- Да. На больший не было материалов. Стены вдруг стали падать на
меня. Я закрыл глаза.
- Господи... она... вернется, ведь вернется...
- Нет.
- Почему не вернется?
- Не вернется, Кельвин. Ты помнишь вздымающуюся пену? После этого они
не возвращаются.
- Никогда?
- Никогда.
- Ты убил ее, - тихо сказал я.
- Да. А ты бы не поступил так? На моем месте? Я вскочил и стал
метаться от стены до угла и обратно. Девять шагов. Поворот. Девять
шагов. Я остановился перед Снаутом.
- Послушай, подадим рапорт. Потребуем прямой связи с Советом. Это
можно сделать. Они согласятся. Должны. Планета будет исключена из
Конвенции Четырех. Все средства допустимы. Используем генератор
антиматерии. Думаешь, есть хоть что-то, что может противостоять
антиматерии? Нет ничего! Ничего! Ничего! - победоносно кричал я, слепой
от слез.
- Ты хочешь его уничтожить? - спросил Снаут. - Зачем?
- Уходи! Оставь меня!
- Не уйду.
- Снаут!
Я смотрел ему в глаза. Он отрицательно покачал головой.
- Чего ты хочешь? Чего ты от меня добиваешься? Снаут подошел к столу.
- Хорошо. Подадим рапорт.
Я отвернулся и снова заметался по комнате.
- Садись.
- Отстань от меня.
- Есть два вопроса. Первый - факты. Второй - наши желания.
- И об этом надо говорить именно сейчас?
- Да, сейчас.
- Не хочу, понимаешь? Мне на все наплевать!
- Последний раз мы послали сообщение перед смертью Гибаряна. Более
двух месяцев назад. Мы обязаны подробно доложить о процессе появления...
- Ты замолчишь? - Я схватил его за руку.
- Бей меня, если хочешь, - сказал Снаут, - но я все равно не замолчу.
Я выпустил его руку.
- Делай что хочешь.
- Видишь ли, Сарториус попытается скрыть определенные факты. Я почти
уверен в этом.
- А ты не станешь?
- Нет. Теперь нет. Это не только наше дело. Ты ведь понимаешь, о чем
идет речь. Океан проявил способность к разумным действиям, способность к
органическому синтезу наивысшего порядка, которая нам неизвестна. Океан
знает строение, микроструктуру, обмен веществ нашего организма...
- Хорошо,- начал я.- Почему ты замолчал? Океан провел на нас серию...
серию опытов. Психическая вивисекция. Основанная на знаниях, похищенных
у нас. Он не посчитался с тем, к чему мы стремимся.
- Кельвин, это уже не факты, даже не выводы. Это гипотезы. В каком-то
смысле он считался с тем, чего хотела некая замкнутая, глубоко
спрятанная часть нашего сознания. Это мог быть - подарок...
- Подарок! Господи! Я засмеялся.
- Прекрати! - крикнул Снаут, хватая меня за руку.
Я стиснул его пальцы. Я стискивал их все сильнее и сильнее, пока не
хрустнули суставы. Снаут спокойно, прищурившись, смотрел на меня. Я
разжал руку и отошел в угол. Стоя лицом к стене, я произнес:
- Постараюсь без истерики.
- Пустяки. Что мы станем требовать?
- Говори ты. У меня нет сил. Она сказала что-нибудь перед тем, как?..
- Нет. Ничего. Я считаю, что теперь появилась возможность...
- Возможность? Какая возможность? Какая?.. А-а... - проговорил я
тише, глядя ему в глаза, и вдруг все понял. - Контакт? Снова Контакт?
Нам все мало? И ты, ты сам, и весь этот сумасшедший дом... Контакт? Нет,
нет, нет. Без меня.
- Почему? - спросил Снаут абсолютно спокойно. - Кельвин, ты
по-прежнему, а теперь еще больше, чем когда-либо, вопреки разуму
принимаешь его за человека. Ты ненавидишь его.
- А ты нет?..
- Нет, Кельвин, он же слеп...
- Слеп? - повторил я, думая, что ослышался,
- Конечно, с нашей точки зрения. Он не воспринимает нас так, как мы
воспринимаем друг друга. Мы видим лицо, тело и отличаем друг друга. Для
него это - прозрачное стекло. Он проник в глубь нашего сознания.
- Ну хорошо. И что из этого? К чему ты ведешь? Если он сумел оживить,
создать человека, который существует лишь в моей памяти, и сделал это
так, что ее глаза, движения, ее голос... голос...
- Говори! Говори! Слышишь!!!
- Я говорю... говорю... Да... Итак... голос... отсюда следует, что он
может читать нас, как книгу* Понимаешь, что я имею в виду?
- Да. Если бы он захотел, то мог бы с нами договориться?
- Конечно. Разве не ясно?
- Нет. Безусловно, нет. Ведь он мог взять лишь рецепт производства,
который состоит не из слов. Фиксированная запись памяти имеет белковую
структуру, как головка сперматозоида или яйцеклетка. Там, в мозгу, ведь
нет никаких слов, чувств. Воспоминание человека - образ, записанный
языком нуклеиновых кислот на макромолекулярных асинхронных кристаллах.
Итак, он взял у нас то, что более всего подавлено, крепко-накрепко
закрыто, глубже всего спрятано, понимаешь? Но он мог не знать, что это,
какое имеет для нас значение... Видишь ли, если бы мы смогли создать
симметриаду и бросили ее в Океан, зная архитектуру, технологию и
строительные материалы, но не представляя себе, зачем, для чего она
служит, что она для Океана...
- Это возможно, - сказал я.- Да, возможно. В таком случае он,
вероятно, вообще не хотел подавить, унизить нас. Вероятно. И только
нечаянно...
Губы у меня задрожали.
- Кельвин!
- Да. Да. Хорошо. Теперь хорошо. Ты добр. Он - тоже. Все добры. Но
зачем? Объясни мне! Зачем? Зачем ты это сделал? Что ты ей сказал?
- Правду.
- Правду, правду! Что именно?
- Ты же знаешь. Идем ко мне. Будем писать рапорт. Идем.
- Подожди. Чего ты, собственно, хочешь? Ты что, намереваешься
остаться на Станции?
- Конечно.
ДРЕВНИЙ МИМОИД
Я сидел у огромного иллюминатора и глядел на Океан. Делать мне было
нечего. Рапорт, составленный за пять дней, теперь представлял собой
пучок волн, мчащийся в пустоте, где-то за созвездием Ориона. Когда пучок
достигнет темной, пыльной туманности, распростершейся на территории
восьми триллионов кубических миль и поглощающей любой сигнал и луч
света, он попадет в первый из цепи передатчиков. Оттуда от одного
ретранслятора к другому, прыжками длиной в миллиард километров, он будет
нестись по кривой огромного лука, пока последний передатчик,
металлическая глыба, до отказа забитая точными приборами, с вытянутой
мордочкой направляющих антенн, не соберет лучи еще раз и не направит их
дальше в пространство, к Земле.
Потом пройдут месяцы, и такой же пучок энергии, направленный с Земли,
протянув за собой борозду импульсных искажений в гравитационном поле
Галактики, достигнет космической тучи, проскользнет, усиленный, вдоль
цепи свободно дрейфующих ретрансляторов и, не сбавляя скорости, помчится
к двойному солнцу Солярис.
Океан под высоким красным солнцем выглядел чернее, чем когда-либо.
Рыжий туман растапливал его на горизонте. День был невероятно жарким и,
казалось, предвещал одну из тех чудовищных бурь, которые изредка,
несколько раз в году, бушуют на планете. Есть основания предполагать,
что единственный житель планеты контролирует климат и сам вызывает бури.
Еще несколько месяцев мне предстояло смотреть на него из
иллюминатора, с высоты наблюдать за непринужденностью белого золота и
усталого багрянца, время от времени переливающихся в каком-то жидком
извержении, в серебристом волдыре симметриады, следить за передвижением
наклоненных против ветра тонких "мелькальцев", встречаться с
полуразвалившимися, осыпающимися мимоидами.
Когда-нибудь все экраны видеофонов заговорят, засветятся, оживет
давно умолкшая электронная сигнализация, приведенная в движение
импульсом, посланным издалека, с расстояния в сотни тысяч километров.
Сигналы возвестят о приближении металлического исполина, который с
протяжным ревом гравитаторов опустится над Океаном. Это будет или
"Улисс", или "Прометей", или какой-нибудь другой громадный крейсер
дальнего космического плавания. Когда я спущусь по трапу с плоской крыши
Станции, то увижу на палубах ряды массивных роботов в белых панцирях.
Роботы не то что люди - они безгрешны и невинны, они исполняют каждый
приказ - вплоть до уничтожения себя или преграды, ставшей на пути, если
такая программа заложена в кристаллах их памяти. А потом корабль мягко
поднимется, полетит быстрее звука, оставляя за собой достигающий Океана
грохот, разбитый на басовые октавы. От мысли о возвращении домой лица
людей засияют.
Но у меня не было дома. Земля? Я думал об огромных, шумных,
многолюдных городах, в которых я потеряюсь, исчезну, как исчез бы, если
бы, как собирался недавно, бросился в Океан, тяжело вздымающийся в
темноте. Я утону в толпе. Я буду неразговорчив, внимателен, и поэтому
меня станут ценить в обществе, у меня появится много знакомых, даже
приятелей, будут женщины, а может, только одна женщина. Какое-то время я
стану заставлять себя улыбаться, кланяться, вставать, производить тысячу
мелких действий, из которых складывается земная жизнь, пока не привыкну.
Появятся новые увлечения, новые занятия, но ничто уже не захватит меня
целиком. Никто и ничто. Возможно, ночью я буду смотреть туда, где на
небе скопление космической пыли черной завесой скрывает сияние двух
солнц, вспоминать все, даже то, о чем я сейчас думаю, вспоминать со
снисходительной улыбкой, в которой будет немного горечи и превосходства,
мои безумства и надежды. В будущем я не стану хуже того Кельвина,
который был готов пожертвовать всем ради дела - ради Контакта. Ни у кого
не будет права меня осудить. В комнату вошел Снаут. Он оглядел все
вокруг, потом посмотрел на меня; я встал и подошел к столу.
- Ты чего-то хочешь?
- Мне кажется, тебе нечего делать? - спросил Снаут, моргая.- Я мог бы
тебе предложить кое-какие расчеты, правда не очень срочные...
- Спасибо тебе,- улыбнулся я,- но это лишнее.
- Ты уверен? - спросил он, глядя в окно.
- Да. Я тут думал о разных вещах и...
- Мне хотелось бы, чтобы ты поменьше думал.
- Ах, ты совершенно не представляешь, о чем идет речь. Скажи мне...
ты... веришь в бога? Снаут проницательно посмотрел на меня.
- Что? Кто сейчас верит...
В его глазах светилось беспокойство.
- Это все не так просто,- начал я беспечным тоном.- Ведь меня
интересует не традиционный земной бог. Я не разбираюсь в религиях и,
может, ничего нового не придумал. Ты случайно не знаешь, существовала ли
когда-нибудь вера в бога слабого, в бога-неудачника?
- Неудачника? - удивился Снаут.- Как ты это понимаешь? В
...Закладка в соц.сетях
