Жанр: Научная фантастика
Солярис
...ус, - только есть одна загвоздка -
Океан состоит не из гипотетических частиц, о которых говорит Кельвин, а
из обыкновенных.
- Вероятно, он может синтезировать и такие, - заметил я.
Меня вдруг охватила апатия. Это был нелепый, никому не нужный
разговор.
- Но это объяснило бы необыкновенную выносливость, - буркнул Снаут, -
и темп регенерации. Может, даже энергетический источник находится там, в
глубине, им ведь не надо есть...
- Прошу слова, - изрек Сарториус. Мне он был неприятен. Если бы он по
крайней мере не выходил из своей роли!
- Давайте рассмотрим вопрос мотивировки. Мотивировки появления
образований Ф. Я рассматривал бы вопрос так: что такое образования Ф?
Это не личности, не копии определенных личностей, а материализованная
проекция тех сведений о данной личности, которые заключены в нашем
мозгу.
Меткость определения поразила меня. Сарториус хотя и антипатичен, но
не глуп.
- Это правильно, - вставил я. - Это объясняет даже, почему появились
личн... образования именно такие, а не иные. Выбраны самые стойкие
отпечатки в памяти, наиболее изолированные от других, хотя, конечно, ни
один такой отпечаток не может быть полностью обособлен и в ходе его
"копирования" были, могли быть захвачены части других отпечатков,
случайно находившихся рядом, поэтому прибывший проявляет иногда больше
знаний по сравнению с подлинной личностью, чьим повторением...
- Кельвин! - снова прервал меня Снаут.
Меня поразило, что только он возмущался моими неосторожными словами.
Сарториус, казалось, их не боится. Возможно, его '"гость" по своей
природе не такой сообразительный, как "гость" Снаута. На секунду в моем
воображении появился какой-то карлик-кретин, неотступно следующий за
доктором Сарториусом.
- Да, и мы это заметили, - начал Сарториус.- Теперь, что касается
мотивов появления образований Ф... Первая, более или менее естественная
мысль - на нас проводят эксперимент. Однако это был бы эксперимент
скорее всего... жалкий. Если мы ставим опыт, то учимся на результатах,
прежде всего на ошибках, и при повторении опыта вносим в него
поправки... В данном случае об этом не может быть и речи. Те же самые
образования Ф появляются заново... неоткорректированные... не
вооруженные дополнительно ничем против... наших попыток избавиться от
них...
- Одним словом, здесь нет функциональной петли действия с
коррегирующей обратной связью, как определил бы это доктор Снаут, -
заметил я. - И что из этого следует?
- Только одно: если считать происходящее экспериментом, то это не
эксперимент, а ... халтура, что, впрочем, неправдоподобно. Океан...
точен. Это проявляется хотя бы в двухслойной конструкции образований Ф.
До определенной границы они ведут себя так, как вели бы себя...
настоящие... настоящие...
Он запутался.
- Оригиналы, - быстро подсказал ему Снаут.
- Да, оригиналы. Но когда ситуация превышает нормальные возможности
заурядного... оригинала, наступает как бы "выключение сознания"
образования Ф, и тут же проявляются другие действия, нечеловеческие...
- Верно, - сказал я, - но таким образом мы только составляем каталог
поведения этих... этих образований, и ничего больше. Что совершенно
бессмысленно.
- Не уверен, - запротестовал Сарториус.
Тут я понял, чем он меня так раздражает: он не говорил, а произносил
речь, как на заседании Института. Вероятно, иначе разговаривать он не
умел.
- Здесь возникает проблема индивидуальности. Океан полностью лишен
этого понятия. Так и должно быть. Мне кажется, дорогие коллеги, что
данная... э... деликатнейшая, неприятная для нас сторона эксперимента
совершенно не имеет никакого значения для Океана, она - за пределами его
понимания.
- Вы считаете, что это непреднамеренно?.. - спросил я.
Его утверждение немного ошеломило меня, но, подумав, я решил, что
такую точку зрения нельзя не принимать во внимание.
- Да. Я не верю ни в какое вероломство, желание нанести удар по
самому больному месту, как считает коллега Снаут.
- Я вовсе не приписываю Океану человеческих чувств, - первый раз взял
слово Снаут, - но, может, ты скажешь, как объяснить эти постоянные
возвращения?
- Может, включено устройство, которое все вертится и вертится, как
граммофонная пластинка,- проговорил я не без желания поддеть Сарториуса.
- Не будем отвлекаться, коллеги,- гнусавым голосом заявил доктор.-
Это не все, что я хотел вам сообщить. В нормальных условиях я считал бы
представление даже краткого сообщения о состоянии моих работ
преждевременным, но, учитывая специфические условия, я делаю исключение.
У меня сложилось впечатление, только впечатление, не больше, что в
предположениях коллеги Кельвина есть рациональное зерно. Я имею в виду
его гипотезу о нейтринной структуре. Такие системы мы знаем лишь
теоретически, нам неизвестно, можно ли их стабилизировать. Здесь
появляется определенный шанс, ибо уничтожение силового поля, которое
придает стабильность системе...
Я заметил, как темный предмет, заслоняющий экран со стороны
Сарториуса, отодвигается: на самом верху засветилась щель - там медленно
шевелилось что-то розовое. И вдруг темная перегородка упала.
- Прочь! Прочь!!! - раздался в трубке отчаянный крик Сарториуса.
На вспыхнувшем экране мелькнули руки доктора в широких лабораторных
нарукавниках и большой, золотистый, похожий на диск предмет, и все
исчезло раньше, чем я понял, что золотистый круг - это соломенная
шляпа...
- Снаут? - окликнул я, переведя дыхание.
- Слушаю, Кельвин, - ответил мне усталый голос кибернетика.
Вдруг я почувствовал, что Снаут мне очень симпатичен. Я на самом деле
предпочитал не знать, кто у него "в гостях".
- С нас, пожалуй, хватит, а?
- Пожалуй,- ответил я.- Послушай, когда сможешь, загляни вниз или ко
мне в кабину, ладно?- поспешно добавил я, пока он не положил трубку.
- Договорились,- ответил Снаут. - Когда - не знаю.
На этом проблемная дискуссия закончилась.
ЧУДИЩА
Ночью меня разбудил свет. Я приподнялся на локте, другой рукой
прикрывая глаза. Хэри, закутавшись в простыню, сидела у меня в ногах.
Она съежилась, волосы упали ей на лицо, плечи дрожали. Хэри беззвучно
плакала.
- Хэри!
Она съежилась еще больше.
- Что с тобой?.. Хэри...
Я сел, не совсем еще проснувшись, постепенно приходя в себя - меня
только что мучили кошмары.
- Любимая!
- Не говори так!
- Да что случилось, Хэри?
Я увидел ее мокрое, искаженное лицо. Крупные детские слезы текли по
щекам, блестели в ямочке на подбородке, капали на простыню.
- Я тебе не нужна.
- Что ты, Хэри!
- Я сама слышала.
Я почувствовал, как у меня немеет лицо.
- Что ты слышала? Ничего ты не поняла, я Просто...
- Нет, нет, ты говорил, что это не я... чтобы я уходила. Я ушла бы.
Боже! Я ушла бы, но не могу. Не знаю, что со мной. Я хотела уйти, но не
смогла. Я такая... такая дрянь!
- Маленькая!!!
Я схватил ее, прижал к себе из всех сил. Все рушилось. Я целовал ее
руки, ее мокрые, соленые от слез пальцы, умолял, клялся, просил
прощения, говорил, что это был дурацкий, противный сон. Понемногу Хэри
успокоилась. Она уже не плакала. Глаза у нее стали огромными, как у
лунатика. Слезы высохли. Она отвернулась.
- Нет, - сказала она, - не говори этого, не надо. Ты уже не такой,
как раньше.
- Я не такой?! - со стоном откликнулся я.
- Да. Я тебе не нужна. Я все время это чувствовала. Только
притворялась, что не замечаю. Думала, может, мне кажется. Но нет, не
кажется. Ты ведешь себя... иначе. Не принимаешь меня всерьез. Ты видел
сон, правда, но ведь это я тебе снилась. Ты называл меня по имени. Тебе
было противно. Почему? Почему?!
Я встал перед ней на колени, припал к ее ногам.
- Маленькая...
- Я не хочу, чтобы ты так меня называл. Не хочу, слышишь? Я не
маленькая. Я...
Хэри разрыдалась, уткнувшись лицом в постель. Я встал. Из
вентиляционных отверстий с тихим шуршанием шел холодный воздух. Меня
познабливало. Я накинул купальный халат, сел рядом с Хэри и коснулся ее
руки.
- Хэри, послушай. Я что-то тебе скажу... скажу тебе правду...
Она медленно приподнималась. Я видел, как у нее на шее под тонкой
кожей бьется жилка. Лицо у меня опять онемело. Меня пронизывал холод. В
голове была полная пустота.
- Правду? - переспросила Хэри. - Честное святое слово?
Я не мог сразу ответить, к горлу подступил комок. У нас было такое
старое заклинание, наше собственное заклинание. После него никто из нас
не смел не то что солгать, но даже умолчать о чем-нибудь. Когда-то мы
мучали друг друга чрезмерной откровенностью, наивно ища в ней спасения.
- Честное святое слово,- серьезно сказал я.- Хэри...
Она ждала.
- Ты тоже изменилась. Все меняются, но я не то хотел сказать.
Действительно, ты не можешь без меня. Почему - мы пока не знаем... Но
это даже к лучшему, ведь я тоже не могу без тебя...
- Крис!
Я поднял Хэри вместе с простыней, в которую она закуталась. Уголок
простыни, мокрый от слез, упал мне на плечо. Я ходил по комнате, баюкая
Хэри. Она погладила меня по лицу.
- Нет, ты не изменился. Это я, - шепнула она мне на ухо. - Со мной
что-то происходит. Может, дело в этом?
Хэри смотрела в черный пустой прямоугольник, оставшийся от разбитой
двери, обломки которой я отнес вечером на склад. Надо будет, подумал я,
повесить новую. Я посадил Хэри на койку.
- Ты вообще-то спишь? - Я стоял над ней, опустив руки.
- Не знаю.
- Ты должна знать. Подумай, родная.
- Пожалуй, сплю, но не по-настоящему. Может, я больна. Я просто лежу
и думаю, и знаешь... Хэри вздрогнула.
- Что? - спросил я шепотом, боясь, что мне изменит голос.
- У меня очень странные мысли. Не знаю, откуда они берутся.
- Например?
Надо быть спокойным, думал я, что бы она ни сказала. К ее словам я
приготовился, как к сильному удару.
Хэри беспомощно покачала головой.
- Все как-то так... вокруг...
- Не понимаю...
- Словно не только во мне, но и дальше, как-то... не знаю, как
сказать... Словами не передашь...
- Наверное, это тебе снится, - словно мимоходом заметил я. Мне стало
легче дышать. - А теперь давай погасим свет, и до утра у нас не будет
никаких огорчений, а утром, если очень захочется, придумаем себе новые,
хорошо?
Хэри протянула руку к выключателю. Стало темно, я улегся в остывшую
постель и ощутил тепло ее дыхания. Я обнял Хэри.
- Крепче, - шепнула она. И после долгой паузы: - Крис!
- Что?
- Я люблю тебя.
Мне хотелось кричать.
Утро было красное. Воспаленный солнечный диск стоял низко над
горизонтом. На пороге лежало письмо. Я надорвал конверт. Хэри была в
душевой, я слышал, как она напевала. Время от времени она высовывалась
оттуда, поглядывая на меня сквозь мокрые волосы. Я подошел к
иллюминатору и стал читать.
"Кельвин, дела идут неважно. Сарториус высказывается за решительные
меры. Он надеется, что ему удастся дестабилизировать нейтринные системы.
Для опытов ему нужно немного плазмы как исходного строительного
материала образований Ф. Он предлагает тебе пойти на разведку и добыть
некоторое количество плазмы. Поступай по своему усмотрению, но сообщи
мне о своем решении. У меня нет никакого мнения. Пожалуй, у меня вообще
уже ничего нет. Я предпочел бы, чтобы ты это сделал, хотя бы потому, что
мы сдвинемся с места, пусть даже формально. Иначе останется только
завидовать Г.
Мышонок.
P. S. Не входи в помещение радиостанции. Это все, что ты для меня еще
можешь сделать. Лучше позвони".
С тяжелым сердцем я прочел письмо, внимательно перечитал его еще раз,
порвал листок и выбросил клочки в раковину. Потом я стал искать
комбинезон для Хэри. Это было ужасно. Точь-в-точь как в прошлый раз. Но
Хэри ничего не знала, иначе она так не обрадовалась бы, когда я сказал,
что мне надо ненадолго отправиться за пределы Станции и я прошу ее
сопровождать меня. Мы позавтракали в маленькой кухне (Хэри снова почти
ничего не ела) и пошли в библиотеку.
Прежде чем выполнить поручение Сарториуса, я хотел посмотреть
литературу по проблемам поля и нейтринных систем. Еще не представляя
себе, как мне это удастся, я решил контролировать его работу. Мне пришло
в голову, что несуществующий пока нейтринный аннигилятор мог бы
освободить Снаута и Сарториуса, а я переждал бы вместе с Хэри "операцию"
где-нибудь снаружи - в летательном аппарате, например. Я довольно долго
корпел над большим электронным каталогом, который в ответ на мои вопросы
либо выбрасывал мне карточку с лаконичной надписью "в библиографии не
значится", либо предлагал углубиться в такие дебри специальных
физических трудов, что я не знал, как к ним подступиться. Мне не
хотелось покидать большое круглое помещение с гладкими стенами, в
которые были вмонтированы выдвижные ящички с неисчислимым множеством
микрофильмов и электронных записей. Расположенная в самом центре
Станции, без единого иллюминатора, библиотека была самым изолированным
помещением в стальной скорлупе. Не потому ли мне было здесь так хорошо,
хотя поиски явно ни к чему не приводили? Я расхаживал по большому залу,
пока не остановился перед огромным, до потолка, книжным шкафом. Это была
не столько роскошь (впрочем, довольно сомнительная), сколько символ
памяти, дань уважения пионерам солярийских исследований: полки,
вмещавшие около шестисот томов, содержали всю классическую литературу
предмета, начиная с монументальной, хотя и устаревшей в значительной
степени, девятитомной монографии Гизе. Я доставал эти тяжеленные тома и
лениво перелистывал их, присев на ручку кресла. Хэри тоже нашла себе
какую-то книжку - я прочел несколько строк через ее плечо - одну из
немногих, оставшихся от первой экспедиции, кажется чуть ли не от самого
Гизе: "Межпланетный повар"... Видя, с каким вниманием Хэри изучает
кулинарные рецепты, приспособленные к суровым космическим условиям, я
молча вернулся к древнему фолианту, который лежал у меня на коленях.
Монография Гизе "Десять лет исследования планеты Солярис" вышла в серии
"Труды по соляристике" в выпусках с четвертого по тринадцатый, а теперь
очередные выпуски серии нумеруются четырехзначными цифрами.
Гизе обладал не слишком гибким умом, но гибкость ума может только
повредить исследователю планеты Солярис. Пожалуй, нигде воображение
способность быстро создавать гипотезы не становятся столь пагубными, как
здесь. В конце концов, на этой планете возможно все. Неправдоподобные
описания плазматических "узоров", по всей вероятности, соответствуют
истине, хотя проверить их обычно невозможно, поскольку Океан очень редко
повторяется. Наблюдателя, впервые столкнувшегося с океаническими
явлениями, поражают их исполинские размеры и совершенно чуждый всему
земному характер. Происходи такое в маленькой лужице, все решили бы, что
здесь простая "игра природы", еще одно проявление случайности и слепого
взаимодействия сил. Перед неисчислимым разнообразием солярийских форм
одинаково беспомощны и посредственность, и гений, но от этого ничуть не
легче. Гизе не был ни тем ни другим.
Педантичный приверженец систематики, он относился к той породе людей,
у которых под внешним бесстрастием кроется всепоглощающее, неистребимое
трудолюбие. Гизе пытался все описывать, а когда ему не хватало слов,
придумывал новые, часто неудачные, не раскрывавшие сути явлений.
Впрочем, ни один термин не передает сущности происходящего на планете
Солярис. "Городревы", "долгуны", "грибовики", "мимоиды", "симметриады" и
"асимметриады", "хребетники" и "мелькальцы" звучат крайне неестественно,
но все-таки дают хоть какое-то представление о Солярис даже тем, кто не
видел ничего, кроме нечетких фотографий и весьма несовершенных фильмов.
Разумеется, этот добросовестный систематик порой не удерживался в
строгих рамках классификаций. Человек всегда выдвигает гипотезы, даже
если не стремится к этому, даже бессознательно. Гизе полагал, что
"долгуны" представляют собой исходную форму, и сопоставлял ее с
многократно увеличенными и нагроможденными в несколько ярусов приливными
волнами земных морей. Тот, кто знаком с первым изданием его труда,
помнит, что сначала Гизе называл эту форму именно "приливами", под
влиянием геоцентризма. Над таким определением можно было бы посмеяться,
если бы оно не говорило о беспомощности исследователя. Ведь эти
образования размерами своими превосходят - если уж искать земные
сравнения - Большой каньон Колорадо, причем их верхний слой -
пенисто-студенистый (пена застывает огромными, ломкими фестонами,
гигантскими кружевами - часть исследователей приняла их за
"скелетовидные наросты"), а нижележащие слои становятся все более
упругими, как сократившийся мускул, и мускул этот на глубине полутора
десятков метров - тверже камня, но упругости не теряет. Между стенами,
поверхность которых напоминает кожу на спине какого-то чудища и вся
покрыта уцепившимися за нее "скелетами", тянется на целые километры сам
"долгун", внешне самостоятельное образование, подобное гигантскому
питону. Кажется, будто питон поглотил целиком несколько гор и
переваривает их в молчании, пошевеливая иногда своим вытянутым рыбьим
телом. Но так "долгун" выглядит только сверху, с борта летательного
аппарата. Если же опуститься на несколько сот метров, почти к самому дну
"ущелья", видно: питон - протянувшаяся до самого горизонта полоса, где
плазма движется с невероятной быстротой, отчего и возникает впечатление
застывшего цилиндра. Сначала принимаешь это движение за круговращение
слизистой, серовато-зеленой массы, сверкающей на солнце, но у самой
поверхности (откуда края "ущелья", где покоится "долгун", кажутся
горными хребтами) заметно, что масса движется по гораздо более сложному
принципу. Тут есть и концентрические окружности, и перекрестные течения
более темных струй, и зеркальные участки верхнего слоя, отражающие небо
и тучи. Временами на этих участках грохочут извержения смешанной с
газами полужидкой среды. Постепенно понимаешь, что прямо перед тобой -
центр действия сил, удерживающих поднявшиеся до небес студенистые стены,
лениво застывающие в кристаллы. Но то, что очевидно для наблюдателя, не
так-то просто для науки. Сколько лет тянулись непримиримые споры по
поводу всего происходящего в "долгунах", миллионы которых бороздят
необъятные просторы живого Океана. Их считали какими-то органами,
полагая, что в них происходит обмен веществ, процессы дыхания и
пищеварения и что-то еще, о чем помнят теперь лишь пыльные библиотечные
полки. Каждая из этих гипотез была в конце концов опровергнута тысячами
труднейших, а подчас и опасных опытов. А ведь речь идет только о
"долгунах", о форме, в сущности простейшей, наиболее устойчивой. Каждый
из них "живет" в течение нескольких недель - вещь, на планете Солярис
вообще исключительная!
Более сложная, капризная и вызывающая самый резкий (бессознательный,
разумеется) протест наблюдателя форма - "мимоиды". Их без преувеличения
можно назвать излюбленной формой Гизе. До конца своих дней он исследовал
и описывал "мимоиды", пытаясь разгадать их сущность. В названии Гизе
пытался передать их самое удивительное, с человеческой точки зрения,
свойство: определенную склонность подражать окружающим формам,
независимо от того, где эти формы расположены - близко или далеко.
В один прекрасный день в глубине Океана начинает постепенно
проступать плоский, широкий круг с рваными краями и смолисто-черной
поверхностью. Спустя несколько часов на нем уже можно различить
отдельные доли, он расчленяется и в то же время пробивается все ближе и
ближе к поверхности. Наблюдатель готов поклясться, что там идет бешеная
борьба: к мимоиду со всех сторон сбегаются бесконечные ряды
кругообразных волн, похожих на жадные рты, на живые, готовые сомкнуться,
кратеры; волны громоздятся над расплывчато темнеющим в глубине призраком
и, становясь на дыбы, рушатся вниз. Каждый такой обвал тысячетонных
громадин сопровождается длящимся целые секунды хлюпаньем, похожим на
грохот,- масштабы всего происходящего чудовищны. Темное образование
сползает вниз; очередной удар, кажется, вот-вот расплющит и расщепит
его; доли диска повисают, как намокшие крылья, от них отрываются
продолговатые гроздья, вытягиваются в длинные ожерелья, сливаются друг с
другом и всплывают, увлекая за собой породивший их диск, а тем временем
сверху в этот все резче очерченный круг попадают новые и новые кольца
волн. И такое длится иногда день, а иногда - месяц. Порой все на этом
кончается.
Добросовестный Гизе назвал этот вариант "незрелым мимоидом", словно
он откуда-то узнал, что окончательная цель каждого подобного катаклизма
- "зрелый мимоид", то есть та колония похожих на полипы блеклых наростов
(обычно превосходящая целый земной город), предназначение которой -
передразнивать внешние формы. Разумеется, нашелся другой солярист, по
фамилии Юйвенс, признавший именно эту, последнюю фазу вырождением,
отмиранием, а образуемые формы - несомненным признаком освобождения
"отростков" от воздействия исходного образования.
Описывая все остальные солярийские явления, Гизе напоминает муравья,
очутившегося на замерзшем водопаде: не отвлекаясь, не обобщая, он
кропотливо собирает и сухо излагает мельчайшие подробности. Но, говоря о
мимоидах, он настолько уверен в себе и так увлекается, что выстраивает
отдельные фазы появления мимоида по признаку все возрастающего
совершенства.
Если смотреть на мимоид сверху, то он напоминает город, но это лишь
иллюзия, вызванная поисками хоть какой-то аналогии. Когда небо
безоблачно, все многоэтажные выросты и частоколы на их вершинах окружает
слой нагретого воздуха, отчего формы, которые и так трудно определить,
колеблются и расплываются. Первое же облачко в небесной лазури (я говорю
так по привычке: "лазурь" во время красного дня - рыжая, а во время
голубого - ослепительно белая) встречает немедленный отклик. Начинается
бурное почкование. Вверх устремляется почти полностью отделившаяся от
основания, тягучая, гроздевидная оболочка, она сразу же блекнет и спустя
несколько минут делается необыкновенно похожей на кучевое облако.
Гигантский объект отбрасывает красноватую тень, одни вершины мимоида как
бы передают его другим в направлении, противоположном движению настоящей
тучи. По-моему, Гизе дал бы себе отрубить руку, чтобы узнать хоть одно:
отчего так происходит. Но такие "одиночные" порождения мимоида - ничто
по сравнению с бурной деятельностью, которую он развивает, будучи
"раздражен" наличием предметов и форм, появляющихся над ним по вине
пришельцев с Земли.
Мимоид воспроизводит буквально все, что находится на расстоянии, не
превышающем восьми-девяти миль. Обычно мимоид, воспроизводя,
увеличивает, а иногда искажает формы, образуя карикатуры или забавные
упрощения, особенно если он "имеет дело" с машинами. Разумеется,
материалом служит всегда одна и та же быстро блекнущая масса, которая,
будучи выброшена в воздух, не падает обратно, а повисает, соединенная
легко рвущимися пуповинами с основанием; по основанию она и ползет, то
сжимаясь, то набухая или раздуваясь, при этом незаметно появляются
невообразимо сложные узоры. Летательный аппарат, решетчатая ферма или
мачта воспроизводятся с одинаковой стремительностью; мимоид не реагирует
только на людей, а точнее на живые организмы, в том числе и на растения
- в экспериментальных целях неутомимые исследователи и растения
доставили на планету Солярис. Зато объемное изображение - например,
человека, собаки или дерева,- сделанное из любого материала, копируется
немедленно.
И тут, к сожалению, нужно добавить, что столь исключительная на
Солярис "покорность" мимоида экспериментаторам наблюдается не всегда. У
самого зрелого мимоида бывают "ленивые дни", когда он только очень
медленно пульсирует. Поскольку каждая фаза "пульса" продолжается более
двух часов, пульсация на глаз незаметна. Открыть ее удалось лишь
благодаря специальной киносъемке.
В такое время мимоид, особенно старый, может быть использован для
пеших прогулок: и плавающий в Океане диск, и поднявшиеся из него выросты
- надежная опора для пешеходов.
Можно, конечно, находиться на мимоиде и в его "рабочие" дни, но тогда
видимость близка к нулю, так как из пузырчатых ответвлений копирующей
оболочки все время сыплется пушистая, беловатая, как мелкий снег,
коллоидная взвесь. Впрочем, вблизи воспроизведенные формы невозможно
охватить взглядом: по величине они подобны земным горам. К тому же
нижняя часть "работающего" мимоида становится вязкой из-за слизистого
дождя, лишь через несколько часов слизь застывает и превращается в
твердую корку, во много раз легче пемзы. И наконец, без соответствующего
снаряжения нетрудно заблудиться в лабиринте пузатых отростков,
напоминающих не то сжимающиеся и растягивающиеся колонны, не то
полужидкие гейзеры. Заблудиться легко даже при солнечном свете, его лучи
не могут пробить пелену, беспрестанно выбрасываемую в атмосферу
"имитирующими взрывами".
Наблюдения за мимоидом в его счастливые дни (точнее говоря, в дни,
счастливые для исследователя, находящегося над м
...Закладка в соц.сетях
