Жанр: Научная фантастика
Время - назад!: фантастические рассказы
..., - уточнил Сыроедов, - а то место, где
пребывает наше сознание, ожидая нового телесного воплощения. Говоря другими
словами, мы получим доступ к иному, более совершенному носителю информации. И
это даст нам возможность по-новому взглянуть на мир и на свое место в нем.
- А нам это нужно? - спросил я, решив до конца отыграть взятую на себя роль
скептика.
- Человек станет поистине свободным, только когда избавится от страха смерти.
- Ты боишься смерти?
- Нет, но многих этот страх преследует всю жизнь.
- Возможно, - согласился я.
- Я хочу заглянуть в сад, который видела Галка, - настойчиво повторил Анатолий.
Я только плечами пожал - спорить с Сыроедовым бесполезно. Да и есть хотелось.
Сыроедов
А вот теперь я расскажу о том, чего уж точно не знает никто, кроме меня.
Сыроедов добился своего быстрее, чем рассчитывал. Да и странно бы было, если бы
у Толика Сыроедова что-то вдруг не получилось. В ходе работы Анатолий решил, что
создание декодера, позволяющего увидеть чужой сон на экране, займет слишком
много времени, поэтому для начала он решил разработать систему, транслирующую
запись донорского сна непосредственно в мозг реципиента.
В этом, скажу я вам, весь Анатолий Сыроедов: то, что для других стало бы
эпохальным открытием, - для Толика всего лишь вынужденная задержка в пути. Он
непременно хотел добиться того, чтобы каждый смог увидеть картину райского сада
на большом экране. И он непременно добился бы своего, если бы вдруг не решил
остановиться. Можете такое представить - Сыроедов сказал себе "стоп"?
Анатолий позвонил мне поздно вечером, около полуночи, и спросил, не могу ли я к
нему подъехать. Голос у Сыроедова был такой, что я сразу подумал, не случилось
ли чего. "Нет-нет, - заверил меня Анатолий, - просто нужно поговорить".
Сыроедов был не из тех, кто в полночь приглашает гостей только затем, чтобы
поговорить. Я понял, что нужно ехать.
Сыроедов открыл дверь квартиры еще до того, как я поднялся на этаж.
- Тихо, - сказал он шепотом. - Семейство спит.
Я снял обувь в прихожей, и мы прошли в кабинет Анатолия.
В комнате горела только настольная лампа рядом с компьютером. На экране какой-то
график - четыре разноцветные синусоиды то переплетались, то разбегались в разные
стороны. Анатолий сел на стул и, ткнув пальцем в клавишу, отключил дисплей.
- Я сделал это, - произнес он шепотом, глядя на ослепший экран.
- Что? - спросил я, хотя уже догадывался, о чем идет речь.
Толик посмотрел на меня и улыбнулся жалобно, как будто прося извинения за то,
что натворил.
- Я заглянул в Галкин сон.
- Ты видел сад, о котором она упомянула в день своего рождения?
- Сад. - Сыроедов усмехнулся как-то странно, в совершенно несвойственной для
него манере. - Она назвала это место садом, потому что не знала других слов.
- А что это на самом деле?
Сыроедов откинулся на спинку стула и закрыл глаза. То ли свет от настольной
лампы изменил черты его лица, то ли Сыроедов и впрямь осунулся за то время, что
мы не виделись?
Анатолий всегда был худощавым. Но сейчас щеки его ввалились, тонкая кожа
обтянула выступившие скулы, глаза запали, нос заострился. Так и тянуло сказать:
как у покойника.
Анатолий молчал. Я ждал, понимая, что если он сразу не ответил на мой вопрос,
значит, на то есть причины.
- Сначала я решил, что это ошибка, - все так же тихо, не открывая глаз, произнес
Сыроедов. Если поначалу я думал, что Толик говорит шепотом, боясь разбудить
спящую в соседней комнате жену, то теперь я понял, что он просто не может
говорить громче из-за перехватившего горло спазма. - Я даже готов был смириться
с тем, что у Гали какое-то серьезное психическое отклонение. Но я провел серию
контрольных опытов. - Сыроедов чуть приоткрыл глаза и посмотрел на меня, как
будто через щелку в ширме. - Я просмотрел сны пятидесяти трех детей обоего пола
в возрасте от полутора месяцев до двух с половиной лет. Все они видят во сне
одно и то же место. То, что Галка назвала садом. И чем младше ребенок, тем ярче
образ. Когда я посмотрел сон полуторамесячной девочки, я понял, что если загляну
глубже, то не смогу вернуться назад. - Анатолий обескураженно развел руками. Он
попытался улыбнуться, но левую щеку свела судорога, и улыбка превратилась в
уродливую гримасу. Толик прижал щеку ладонью. - Наверное, я бы сошел с ума, -
прошептал он едва слышно, как будто глотая готовые вырваться рыдания.
Выкатившаяся из-под века слеза скользнула по щеке, оставив влажный след.
- Постой! - Я наклонил голову и провел пальцами по бровям. - Я не понял, о каком
безумии идет речь? Что-то не так с транслятором?
- Что-то не так со всеми нами. - Анатолий наклонил голову и спрятал лицо в
ладонях. - Что-то не так с нашими представлениями о Рае и Аде, о добре и зле. -
Он резко вскинул голову и посмотрел на меня. От его взгляда у меня мурашки по
спине побежали. Так мог смотреть только человек, побывавший по ту сторону жизни
и смерти и лишь каким-то чудом сумевший вернуться назад. Глядя на него, можно
было подумать, что он не понимает, где он находится и что с ним происходит. -
Возможно, мы выбрали себе не того бога.
- Как это "не того"? - с трудом выдавил я из себя. Сыроедов как будто и не
услышал меня.
- Я видел то место, которое Галка назвала садом, - продолжал он, глядя мимо меня
в пространство. - Чем-то оно действительно похоже на сад. Наверное, своей
упорядоченной планировкой. Но это не райский сад. Нет. - Анатолий затряс головой
так, будто пытался вытрясти забравшихся в волосы муравьев. - Это место -
средоточие кошмара и боли. Когда ты находишься там, ужас становится главным и
единственным смыслом твоего существования. Я не могу рассказать о том, что
происходит в этом саду, потому что в человеческом языке нет для этого слов. Но
поверь мне. - Сыроедов неожиданно крепко схватил меня за запястье. - Поверь!
- Я тебе верю, - попытался успокоить я Анатолия. - Но, если это только ночной
кошмар...
- Ты ничего не понял, - не дослушав, снова с ожесточением каким-то затряс
головой Сыроедов. - Это не ночной кошмар, а реальность, от которой все мы бежим,
но которая все равно рано или поздно всех нас поглотит. Мы привыкли считать, что
наша жизнь на земле наполнена страданиями, но чем больше мы будем страдать
здесь, тем большую радость обретем после смерти в ином мире. На самом деле все
не так. Совсем не так. Мы уже живем в Раю. Не знаю уж, за какие заслуги мы сюда
попадаем, но только никому не дано вечно наслаждаться прелестями Рая. Приходит
срок, и мы должны вернуться.
- Куда? - спросил я так тихо, что сам себя не услышал.
Должно быть, Сыроедов угадал мой вопрос.
- Не знаю, - устало пожал он плечами. - Да и какое это имеет значение:
- Верно, - кивнул я.
Минут десять мы сидели молча. Я пытался осознать смысл услышанного. Сыроедов был
жутко напуган, никогда прежде я не видел его в столь подавленном состоянии. И
это служило лучшим подтверждением того, что ко всему им сказанному следовало
отнестись с полной серьезностью. С другой стороны, сад, который попытался, но
так и не смог описать Сыроедов, оставался для меня полнейшей абстракцией, не
способной не то что напугать, а хотя бы вселить беспокойство в душу.
Ну хорошо, теперь я знаю, что после смерти меня, да и не меня даже, а только
душу мою, которая неизвестно что собой представляет, - ожидают вечные страдания.
Или не вечные, а только до следующего земного воплощения?.. Хорошо, пусть будут
вечные - все равно я не знаю, когда произойдет очередная реинкарнация. Может
быть, для этого нужно сделать что-то героическое, - так я до геройских подвигов
не охоч. Но все это будет потом. Конкретно - неизвестно когда. Так что это
меняет в моей нынешней жизни? Подумав как следует, я пришел к выводу, что
совершенно ничего.
- И что ты обо всем этом думаешь? - прервал молчание Анатолий.
- Не знаю, - качнул я головой. - Честное слово, не знаю.
Сыроедов почесал ногтем переносицу.
- Но ведь что-то нужно делать? Я приподнял бровь.
- Зачем?
- Ну, как же... - Сыроедов умолк, не закончив фразу.
Кажется, он начал думать так же, как я.
- Помнишь, ты сам как-то сказал, что дети знают больше, чем взрослые, только вот
говорить не умеют?
- Да-да, - быстро кивнул Анатолий.
Он пытался, но все еще не мог ухватить нить моей мысли.
- Мы должны учиться у детей.
- Чему?
- Тому, что они умеют лучше всего. Забывать.
- Забывать... - Анатолий выпрямил спину, закинул правую руку за спинку стула,
левую положил на затылок. - Забывать, - повторил он еще раз. - А знаешь, друг
мой, - произнес он вдруг совершенно другим, уверенным и ясным голосом, - только
что ты сделал гениальное открытие.
- Да неужели? - улыбнулся я.
Меня радовало не столько то, что Сыроедов назвал меня гением - а в его устах это
была действительно похвала, а не насмешка, - сколько то, что я видел - Толик
возвращается в свое обычное состояние.
- Да-да, - дважды уверенно кивнул Сыроедов. - Ты первый понял, в чем заключается
истинное счастье человека. Да и всего человечества в целом.
- Честно говоря, я этого и сейчас не понимаю, - признался я. - А в чем оно? - В
умении забывать.
Галина
Анатолий Михайлович поступил так, как сказал, - никого, кроме меня, он не
посвятил в результаты своих исследований. Впервые в жизни Сыроедов официально
признал, что потерпел поражение и работа, которой он занимался, ни к чему не
привела.
Но, что самое главное, со временем Анатолий как будто и правда сумел забыть о
том, что видел в таинственном саду детских снов. Возможно, порой он видел его
уже в собственном ночном кошмаре, но кому из нас не снятся дурные сны?
Запомните: что бы вам ни приснилось - не придавайте этому значения.
Прошли годы. Дети Сыроедовых выросли. Младшая, Галина, занялась ландшафтным
дизайном и достигла на этом поприще немалых успехов. Нередко ее можно увидеть по
телевидению. Вот только фамилию она сменила, сочтя ее неблагозвучной для
представителя мира искусства. Состоятельные клиенты, среди которых немало
знаменитостей, стоят к ней в очереди. Наверное, Галина действительно понимает
толк в своей работе и вкладывает в нее всю душу. Но почему-то, когда я вхожу в
любой из спроектированных Галкой садов, меня охватывает необъяснимое чувство
какой-то древней, подсознательной жути. И появляется болезненное ощущение, как
будто я пытаюсь что-то вспомнить и никак не могу.
Разлученные
Она выходит из третьего подъезда дома, что напротив. Каждый день в восемьпятнадцать
или минутой позже. Если, конечно, день не выходной. Летом на ней
узкие темно-синие джинсы и пестрая майка. Если на улице прохладно, то еще и
жакет, обычно светло-серый. Осенью, когда идет дождь, в руке ее зонт, коричневый
с разводами, похожими на рисунок акварелью по мокрой бумаге. Зимой на ней синее
пальто. Если очень холодно, то пятнистая шуба, натуральная, но не новая,
поношенная. На голове - платок, реже - серый берет.
Он наблюдает за ней из окна своей квартиры. Он не может понять, чем она так
привлекает его. Не сказать, что она ослепительно красива - в толпе такая не
бросается в глаза. И уже не молода - нет в ней того ослепительного очарования
юности, что заставляет закрыть глаза на внешние изъяны. Он не знает о ней
ничего, даже имени. Но все равно каждое утро он стоит у окна и смотрит, как она
выходит из своего подъезда.
Догадывается ли она о том, что он за ней наблюдает?
Он провожает ее взглядом, пока она идет по узкой асфальтированной дорожке между
домами. И только когда она сворачивает за угол соседнего дома, он хватает сумку
и выбегает за дверь. Он так же, как и все, торопится на работу.
Так происходит изо дня в день, с заведенным однообразием. Он хочет познакомиться
с ней, узнать ее ближе, но почему-то не решается выйти на улицу чуть раньше,
чтобы встретиться с ней и заговорить. И причиной тому вовсе не чрезмерная
застенчивость. Он умеет знакомиться с девушками, у него никогда не было с этим
проблем. Но встречи с ней он боится, хотя и сам не может понять почему. Его
удерживает что-то на подсознательном уровне. Все должно идти своим чередом,
говорит он себе. И, как ни странно, эти слова успокаивают его. Он не понимает, в
чем тут дело, но чувствует, что поступает верно.
Но однажды происходит нечто странное. В восемь-пятнадцать он, как обычно,
подходит к окну и ждет ее появления. Но ее нет. Проходит минута. Другая. Дверь
подъезда открывается, и из него вываливается толстая тётка в безумно-красной
кофте, с двумя кошелками в руках.
Он понимает, что происходит что-то неладное. Но у него нет времени на то, чтобы
разобраться, в чем дело. Он опаздывает на работу.
Он хватает со стула приготовленную с вечера сумку и, хлопнув дверью, выбегает на
лестницу. Сбежав до первого этажа, он выбегает из подъезда и на всякий случай
быстро оглядывается по сторонам. Дорожка между домами пуста. Ее нигде не видно.
Он быстро идет по направлению к автобусной остановке.
Свернув за угол дома, он видит, как к остановке подъезжает автобус.
Подхватив сумку под мышку, он бежит и успевает точно к тому моменту, когда
последний из ожидавших на остановке влезает в автобус через заднюю дверь. Чуть
поднадавив на спину пассажира, оказавшегося перед ним, он тоже втискивается в
переполненный автобус.
Народу в автобусе так много, что он не стоит, а почти висит на задней подножке,
цепляясь кончиками пальцев за поручень.
Через две остановки в автобусе становится чуть свободнее. Он проталкивается на
заднюю площадку, занимает место у окна и пытается достать из кармана талончик,
чтобы оплатить проезд.
- Простите, - слышит он у себя за спиной. - Вы не пробьете талончик?
Он оборачивается и видит ее.
Впервые он видит ее так близко. У нее небольшое круглое лицо с мягкими линиями
подбородка и скул. Широко расставленные карие глаза, не очень правильной формы
нос. Губы не совсем обычной формы - верхняя поджата, а нижняя немного
оттопырена, - потрескавшиеся, как у ребенка, без следов помады. Темные волосы со
стрижкой каре.
Это именно тот случай, которого он так долго ждал. Все происходит само собой,
без какого-либо участия с его стороны. Поток времени каким-то непостижимым
образом свел их вместе.
Она протягивает ему талончик и снова просит:
- Пробейте, пожалуйста.
Ну да, конечно, у него же за спиной компостер. Но прежде чем взять из ее рук
мятый клочок бумаги, следует что-то сказать. Что-нибудь такое, что сразу
заставит ее обратить на него внимание.
Он не успевает ничего придумать. Что-то непостижимое происходит с миром вокруг
него. На один миг все, что его окружает: пассажиры, заполнившие заднюю площадку
автобуса, окрашенные в мерзкий красно-коричневый цвет поручни, деревья,
мелькающие за окнами, и ее лицо - превращается в яркое разноцветное пятно.
Такое можно увидеть на цветном фотоснимке, сделанном в тот момент, когда камера
с уже открытым объективом резко дернулась в сторону. Или в кино, когда пленка
начинает прокручиваться с такой скоростью, что удается различить лишь дрожащие
очертания неподвижных предметов.
Когда он приходит в себя, ее уже рядом нет.
Автобус останавливается и открывает двери.
Выглянув в окно, он вдруг понимает, что это его остановка, до которой, как он
полагал, ехать еще минут десять. Он с извинениями начинает проталкиваться к
выходу, стараясь не слушать брань, летящую ему в спину.
Он успевает выпрыгнуть из автобуса за секунду до того, как двери захлопываются.
Стоя на остановке, он непонимающе смотрит по сторонам.
Все вокруг такое же, как и прежде, но ему почему-то кажется, что мир неуловимо
изменился. Что произошло? Как случилось, что он не успел заметить, когда она
вышла из автобуса?
Эти вопросы не дают ему покоя целый день. Он размышляет над ними на работе, сидя
за столом и механически перекладывая бумаги, в автобусе по дороге домой и дома,
сидя на диване и тупо глядя в телевизор, показывающий очередное шоу для
имбецилов.
Он не может найти ответа.
Вернувшись вечером домой, она продолжает думать о том странном парне в автобусе,
которого она попросила пробить талончик. Он посмотрел на нее и замер на месте.
Он не делал вид, что не замечает ее и не слышит ее слов, обращенных к нему. С
ним действительно произошло что-то очень странное. Он стоял неподвижно, словно
манекен. Лицо его окаменело. И даже глаза не моргали. А его невидящий взор был
устремлен туда, где стояла она до того, как ее оттеснили в сторону.
Кто-то другой взял из ее руки талончик и прокомпостировал его. Она машинально
поблагодарила, но продолжала при этом смотреть на странного парня, замершего у
окна.
Доехав до своей остановки, она вышла. А он так и остался стоять на месте.
Когда она, оглянувшись, последний раз взглянула на него через оконное стекло, ей
показалось, что он хочет ей что-то сказать, но не может решиться. Но, конечно
же, это не могло стать объяснением его необычного состояния.
В мире происходило нечто странное. Но пока еще она не может понять, какое она
имеет к этому отношение.
На следующий день все приходит в норму.
Она выходит из подъезда в положенное время. Он провожает ее взглядом, хватает
приготовленную с вечера сумку и выбегает на улицу. Он даже не пытается ее
догнать.
В автобусе она все время смотрит по сторонам, но так и не замечает того
странного парня, на которого обратила внимание вчера. И от этого на душе у нее
делается легко. Она вновь чувствует себя спокойно и уверенно. Как всегда.
Неделю все идет в соответствии с заведенными правилами. Ни он, ни она не
пытаются нарушить порядок вещей, установленный самим мирозданием. Они находятся
на грани понимания того, что должно произойти, но пока не рискуют даже заглянуть
за нее.
Однажды он решает, что далее так продолжаться не может.
Он занимает место у окна, уже держа в руках приготовленную с вечера сумку. И,
едва лишь дверь подъезда, из которого должна появиться она, приоткрывается, он
бросается к двери.
Он с размаха хлопает дверью и даже на секунду не задерживается, чтобы убедиться,
что замок защелкнулся. Это уже не имеет никакого значения. Он бежит вниз по
лестнице, придерживаясь рукой за перила, перепрыгивая сразу через две ступени.
Вылетев из подъезда, он видит ее, идущую в сторону автобусной остановки. Она не
прошла еще и половины пути до угла соседнего дома, и у него есть возможность
догнать ее, прежде чем она исчезнет из виду.
Закинув сумку на плечо, он бросается следом за ней.
В пяти шагах от угла дома он ее догоняет.
Переходя с бега на шаг, он делает пару глубоких вдохов, чтобы дыхание
выровнялось.
Он уже знает, как следует начать разговор. Сначала он извинится за то, как
неучтиво вел себя в автобусе, когда она попросила его пробить талончик. Это было
неделю назад, но почему-то у него даже не возникает сомнений в том, что она
помнит это странное происшествие... Впрочем, в разговоре его лучше назвать
забавным. Ну а потом он представится, она назовет свое имя, он поинтересуется,
где она работает, и разговор завяжется сам собой.
Но он успевает произнести только одно слово:
- Извините...
Она оборачивается. На губах ее появляется улыбка. Скорее - приветливая. Вне
всяких сомнений, она его узнала.
Но прежде, чем он успевает продолжить начатую фразу, она замирает на месте. Не
останавливается, а именно замирает. Ее правая нога вынесена немного вперед и не
касается асфальта даже каблуком. Кажется, что все тело при этом опирается только
на левую ногу. Но в таком положении, да еще при том, что тело ее развернуто
вполоборота назад, невозможно устоять более одной-двух секунд.
Он внимательно смотрит на нее и замечает множество других странностей. Прядка
темных волос, отлетевшая в сторону в тот момент, когда она обернулась на звук
его голоса, так и осталась висеть в воздухе. На лице застыла странная
полуулыбка, которой не найти определения, поскольку это не окончательная фаза, а
лишь промежуточная стадия начавшегося мимического движения. Глаза ее похожи на
тонкие полупрозрачные пластинки стекла, в которых невозможно уловить никакое
выражение.
Происходящее пугает его настолько, что он не знает, что делать. В растерянности
он оглядывается по сторонам. Мир вокруг него тот же, что и всегда. Ловя
дуновения легкого ветерка, вяло шевелится листва на деревьях. В траве снуют
воробьи. Всякий раз, когда один из них что-то находит, поднимается жуткий гам -
находкой желают овладеть все его находящиеся поблизости собратья. Где-то
неподалеку хлопает дверь подъезда. На третьем этаже в доме напротив женщина
распахивает окно. Яркий солнечный лучик, отразившийся от стекла, заставляет его
чуть отвести голову в сторону.
- Игорек! - громко кричит женщина. - Домой!
Должно быть, из распахнутого окна тянет запахом подгоревших котлет.
Он снова смотрит на нее.
Она неподвижно стоит в прежнем положении. И даже выражение ее лица не изменилось
ни на йоту.
Он протягивает руку, желая коснуться ее, но тут же отдергивает. Он испытывает
непонятный страх. Ему кажется, что если он коснется ее, то произойдет нечто
непоправимое. Быть может, она упадет, словно потерявшая опору кукла. Или
рассыплется в прах. Даже подумать об этом жутко.
Но что-то ведь нужно делать!
Он снова быстро смотрит по сторонам. Поблизости не видно ни одного человека.
Даже женщина, звавшая не так давно спрятавшегося неизвестно где Игорька,
исчезла, захлопнула окно.
Ему страшно оставить ее одну. Но одновременно он испытывает ужас от того, что
каждая минута промедления может оказаться для нее роковой. Нужно немедленно
позвать на помощь! Нужен кто-то, кто сможет понять, что происходит!
Он бросается в сторону автобусной остановки, где непременно должны быть люди.
Пробежав несколько шагов, он сворачивает за угол. Впереди он видит небольшой
стеклянный павильончик автобусной остановки, рядом с которым стоят люди -
человек десять, - ожидающие автобуса.
Неожиданно он останавливается, словно налетев на невидимую стену. Он живо
представляет себе, как подбегает к автобусной обстановке и взахлеб начинает
рассказывать опаздывающим на работу людям о том, что за углом дома на дорожке
стоит девушка, на его глазах превратившаяся в застывшую статую. Что они подумают
о нем? Ответить на этот вопрос довольно просто. А что он сам думает о себе?
Уверен ли он в том, что видел? Не пригрезилась ли ему застывшая девушка? Разве
такое возможно?
Нет, прежде чем бежать на остановку и поднимать шум, нужно убедиться в том, что
все обстоит именно так, как он себе это представляет.
Он разворачивается и бежит назад.
Выбежав из-за угла дома, он видит дорожку, ведущую к двум расположенным напротив
друг друга подъездам, в котором живут он и она. На дорожке никого нет.
Он в растерянности смотрит по сторонам. Девушки, которую он оставил здесь
полминуты назад, нигде не видно.
Он проводит ладонью по лбу. Ладонь становится влажной от пота. День обещает быть
жарким.
Идя по асфальтовой дорожке к остановке, она слышит у себя за спиной быстрые
шаги. Она незаметно оглядывается. Ее догоняет тот самый странный парень, что
ровно неделю назад, лишь взглянув на нее, превратился в изваяние. Ей интересно,
что с ним произойдет на этот раз, и она замедляет шаг. Он догоняет ее.
- Извините... - слышит она у себя за спиной и тотчас же, не дожидаясь
продолжения, оборачивается.
Она видит немного растерянное лицо парня и хочет ободряюще улыбнуться ему. Но в
тот же миг мир вокруг теряет резкость и превращается в импрессионистское
полотно, которое пытаешься рассмотреть со слишком близкого расстояния. Ни одного
четкого предмета, лишь цветные пятна и расплывающиеся контуры, за которыми можно
только угадать серые громады домов. Небо выглядит так, словно это неровная
голубоватая глазурь, на которую смотришь, сидя внутри праздничного пирога. И
тишина. Неестественная, лишенная жизни, не похожая ни на что тишина.
Это странное состояние длится всего одно мгновение. Когда она, тряхнув головой,
приходит в себя, парня рядом с ней уже нет. Она немного удивлена тем, что
произошло и что он исчез столь внезапно.
Оттянув манжет, она бросает взгляд на часы. Время диктует свои правила игры -
она уже почти опаздывает.
Каблучки ее туфель дробно стучат по асфальту, выбивая ритм Вселенной. Она
торопится на автобусную остановку.
Он пытается найти разумное объяснение тому, что происходит, но ничего
обнадеживающего в голову не приходит. Он уверен, что не бредит и не страдает
галлюцинациями. Он действительно видел и ощущал то, что происходило в моменты
встречи с ней. И только с ней. Больше нигде и никогда с ним не случалось ничего
подобного.
Он думает о том, что только вместе они могут разобраться в странных явлениях,
сопровождающих их встречи. Но он снова лишь наблюдает за ней издали, не рискуя
подойти и заговорить. Он старается подметить что-то необычное в ее внешнем виде,
в поведении, в манере двигаться - что-то такое, что не присуще другим людям. Но
ничего этого нет. Только он один почему-то выделил ее из огромной людской массы.
И никто более в целом мире не знает о том, что происходит между ними.
Он приходит к выводу, что самый простой способ решить все проблемы - поговорить
с ней по телефону.
Достать ее телефонный номер оказывается не так сложно. Достаточно поговорить со
старушками, усаживающимися под вечер на скамейке возле подъезда.
Да, они знают молодую симпатичную девушку. Она живет на седьмом этаже. Переехала
не так давно, с полгода назад. А прежде там жила другая женщина, уже в летах.
Кем ей доводится девушка, они не знают. Но зато знают, как звали прежнюю хозяйку
квартиры. Номер телефона?.. Бабушки переглядываются между собой. Затем
внимательно рассматривают молодого человека, словно пытаются понять, можно ли
ему доверять. Бабушка в вишневом кримпленовом платье поднимается со скамейки и,
сказав: "Погоди", скрывается в подъезде. Вишневая старушка возвращается минут
через пять и вручает ему клочок бумаги, на которой карандашом написан телефонный
номер.
Ей известно о том, что он собирается позвонить.
Старушки не преминули сообщить о приятном молодом человеке, справлявшемся о ней,
и она сразу
...Закладка в соц.сетях
