Жанр: Научная фантастика
Время - назад!: фантастические рассказы
...дбородок.
- Ну, ежели мелочь какую подкинешь, так я не откажусь, - признался он.
- Все ясно, - саркастически усмехнулся Сычев.
Разговор о печалях был всего лишь вступлением, артистической преамбулой перед
тем, как начать клянчить деньги, как и полагается профессиональному нищему. Ох,
лучше бы он сразу перешел к делу. Конечно, и в этом случае денег от Сычева он бы
не получил, но тогда у Александра Викторовича хотя бы вера в добропорядочность
московских нищих сохранилась.
- Не, ты меня не понял! - Попрошайка и не думал оставлять Александра Викторовича
в покое - бежал следом и пытался за рукав ухватить. - Ежели не хочешь, так денег
можешь не давать! Но только расскажи мне о своих печалях!
- Я похож на человека, изнуренного печалью? - усмехнулся Сычев.
- Нет. Поэтому я к тебе и подошел.
Заявление попрошайки было лишено какой-либо логики, что заставило Александра
Викторовича вновь взглянуть на него с интересом.
- Ты выглядишь молодцом, - улыбнулся Сычеву нищий. - Сразу видно, ни с кем
своими печалями не делишься, все в себе держишь.
Александр Викторович хмыкнул - слова оборванца были не лишены смысла. Надо же,
знаток человеческих душ из подворотни.
- А с чего вы решили, что вам я о своих печалях расскажу? - Вопрос был задан не
просто так - Сычеву на самом деле вдруг стало интересно, что ответит на него
попрошайка.
- Так что ж, - усмехнулся нищий. - Ты меня не знаешь, я тебя тоже - встретились
да разбежались. Вроде как и не было ничего. А на душе легче станет.
Ох, ну и философ!
- Вам-то это зачем?
- Ну... - Попрошайка замялся, как будто не знал, что ответить. - Работа у меня
вроде как такая.
- Что за работа?
- Людские печали собирать, - ответил нищий, глядя при этом куда-то в сторону.
- Ну, нет, - усмехнулся Сычев. - Со мной у тебя этот номер не пройдет. -
Незаметно для себя он перешел в общении с нищим на "ты", звучащее снисходительно
и немного покровительственно.
- Чего? - вполне искренне удивился попрошайка.
- Я, значит, исповедуюсь тебе, после чего делаю скромный взнос на развитие дела.
Что, угадал?
- Нет, - покачал головой оборванец.
- Что же ты хочешь?
- Услышать о твоих печалях.
- Отвяжись, а? - с тоской посмотрел на нищего Сычев. - Такой день хороший...
Жарко только... А тут ты. - Александр Викторович удрученно вздохнул. - Как будто
вокруг других людей нет. Видишь же, несговорчивый я.
- А ежели я тебе всю правду расскажу? - прищурился нищий.
Не хитро, нет! Скорее оценивающе. Попрошайка смотрел на Александра Викторовича
так, словно хотел понять, поймет ли Сычев то, что он собирался ему поведать.
- О чем? - спросил Александр Викторович.
Он уже почти бежал по дорожке бульвара - нужно только поскорее добраться до
офиса, а там уж охрана остановит навязчивого попрошайку.
- О том, на что мне чужие печали, - ответил на вопрос Сычева нищий.
Александр Викторович промолчал - пустой был разговор. Солнечное настроение, с
которым Сычев вышел из метро, улетучилось, как не бывало. А это значило, что
теперь Александру Викторовичу придется минут сорок приводить в порядок мысли и
чувства - как минимум три чашки кофе потребуется, прежде чем он сможет
включиться в работу. Вот именно после таких встреч начинаешь понимать, почему
люди предпочитают ездить на машинах.
- Слушай. - Попрошайка изловчился-таки и поймал Сычева за рукав. - Ты про
Вечного Жида слыхал?
Александр Викторович дернул рукой, пытаясь вырваться, но пальцы оборванца, точно
крючья, вцепились в ткань.
- При чем тут Вечный Жид? - Недовольно глянул он на нищего.
- Так это ж он меня научил печали собирать!
Александр Викторович чувствовал, как в душе у него поднимается волна
раздражения, готовая все смести на своем пути. Он и не помнил даже, когда в
последний раз испытывал что-то подобное, а потому и не мог понять, нравится ему
это или нет.
- Слушай, слушай! - дважды дернул Сычева за рукав оборванец, тащившийся следом,
точно буй. - Ты ведь ничего не знаешь. Там ведь все не так на самом деле было!
Сычеву стало ясно, что к нему пристал сумасшедший. Как-то от него надо было
избавиться. Но как? Александр Викторович озирался по сторонам в надежде увидеть
либо милиционера либо прохожего, к которому можно было бы обратиться за помощью.
Но, как назло, мимо только старушки с авоськами семенили да детвора неразумная
бегала. Решившись на отчаянный шаг, Александр Викторович сунул руку во
внутренний карман пиджака, собираясь достать бумажник.
Попрошайка верно истолковал жест Сычева. Но вместо того, чтобы обрадоваться,
всем своим тщедушным телом повис у него на локте, не давая рукой двинуть.
- Да не нужны мне твои деньги, понимаешь? - закричал он едва ли не со злобой. -
Мне печали твои нужны!
Александр Викторович остановился, провел ладонью по взмокшему лбу и, запрокинув
голову, посмотрел на ослепительно голубое, раскаленное солнцем небо.
- Понимаешь, - талдычил свое повисший на локте нищий, - Агасфер, он ведь не
проклят был за то, что Христа со своего порога прогнал. Нет, он, наоборот, ему
отдохнуть предложил и чашку воды подал. А потом сказал: "Поделись со мной своей
печалью, Назаретянин". И Христос начал рассказывать. Говорил он недолго, минут
пятнадцать. Потом поднялся, взвалил на спину свой крест и дальше пошел. А
сосудом его печали стал Агасфер. И столько печали поведал Иисус Агасферу, что
понял тот: нельзя ему более оставаться дома, а следует идти по свету, чтобы
продолжить собирать людские печали - те, что Назаретянин взять не успел.
- Ну что ты несешь? - с тоской произнес Александр Викторович и вновь предпринял
попытку освободиться.
- Нет, нет, ты дослушай, - не отпустил его нищий. - Не проклятие, а печаль
делает человека бессмертным. Поэтому и стал Агасфер Вечным Жидом, обреченным до
скончания веков скитаться по белу свету и выспрашивать у людей печали.
- А ты-то здесь при чем? - устало спросил Сычев. - Ты ведь, надеюсь, не Агасфер?
- Не, - мотнул головой оборванец. - Я с Агасфером в 1802-м под Рязанью
встретился.
- Ага, - энергично кивнул Александр Викторович. - И сколько же тебе сейчас лет?
- Про то не ведаю, - безразлично усмехнулся нищий. - Не считаю я своих годков.
Потому что, покуда в мире есть печаль, смерть мне не грозит.
- Все? - посмотрел на попрошайку Александр Викторович.
- А твоя история? - удивленно воззрился на него тот. - Ты же обещал мне о своих
печалях рассказать!
- Ничего я тебе не обещал! - Сычев изо всех сил дернул рукой, в которую, точно
клещ, впиявился оборванец.
Нищий мотнулся из стороны в сторону, едва устоял на ногах, но хватку грязных
пальцев не ослабил.
- А как же...
Сычев понял, что уладить дело миром уже не удастся. Тем более что ему оставалось
только дорогу перейти, а там - офис родной и охранники у дверей. Вот пусть
охранники с этим нищим и разбираются. А уж куда они его решат определить - в
милицию или в психушку, - Александру Викторовичу было все равно.
- Поделись со мной своей печалью, - снова жалобно заскулил оборванец.
Волоча за собой попрошайку, Сычев ринулся через дорогу.
Он не увидел мчавшуюся прямо на него машину, не услышал взвизгнувшие тормоза, не
почувствовал боли от удара. Просто мир внезапно перевернулся вверх тормашками.
На секунду Александр Викторович увидел прямо над собой небо, похожее на обрывок
голубого шелка, а затем провалился во тьму. В небытие.
Когда Сычев пришел в себя, он не сразу вспомнил, что произошло. Он не знал, где
находится, поэтому боялся открывать глаза. Прошло какое-то время. Александр
Викторович был не в состоянии хотя бы примерно определить, как долго он лежал с
закрытыми глазами. Быть может, он снова потерял сознание? Если так, то в чувства
его привели голоса. Два голоса, звучавшие так тихо, что Сычев не все слова мог
разобрать.
- ...травмы, несовместимые с жизнью...
- ...перелом основания... в поясничном отделе...
- ...может быть, день-другой еще...
- ...а толку что? Все равно ведь не вытянем...
Слушая голоса, Александр Викторович вспоминал, что произошло. Сначала к нему
привязался сумасшедший нищий, уверявший, что он друг Агасфера. А потом... Потом
его сбила машина... Выходит, речь идет о нем?
Только сейчас Сычев вдруг с ужасом понял, что не чувствует своего тела. Что это,
последствия анестезии или паралич?
Голоса стихли, растворившись в пустоте. И только тогда Сычев рискнул открыть
глаза. Сначала он увидел только мутный сероватый свет. Сообразив, что это слезы
набежали на глаза, Александр Викторович несколько раз энергично сморгнул. Теперь
он мог видеть больничную палату со стенами, выложенными белым кафелем, и одним
большим окном, нижняя половина которого была замазана белой краской. Краем глаза
Александр Викторович увидел стеллажи с многочисленными приборами, к которым он
был подключен.
Реанимация...
Не имея возможности повернуть голову, Сычев скосил глаза в другую сторону. На
стульчике у окошка сидела пожилая санитарка. Сложив морщинистые руки на коленях,
она с грустью смотрела на больного.
Сычев шевельнул губами.
- Лежи, милый, лежи, - тут же наклонилась к нему санитарка. - Пить тебе сейчас
все равно нельзя.
Александр Викторович дернул щекой, давая понять, что просит не о том. Он пытался
объяснить, что ему надо, но пластиковая трубка, вставленная в рот, мешала
двигать языком. Пару раз ему все же удалось издать слабое нечленораздельное
мычание.
- Ну, что ж ты такой беспокойный, - с тихой укоризной произнесла санитарка.
Она протянула руку, чтобы поправить трубку, которую Сычеву все же удалось
сдвинуть с места, и на секунду освободила ему язык.
- Поделись... - едва слышно выдохнул Александр Викторович.
- Чего? - Санитарка наклонилась еще ниже, пытаясь разобрать, что говорит
больной.
- Поделись... - с трудом выдавил из горла Александр Викторович. - Поделись со
мной... своей печалью...
Санитарка удивленно смотрела на Александра Викторовича.
Добрая женщина, она не понимала, о чем он ее просил.
Реквием по мечте
На гробе решили не экономить - заказали самый дорогой. Темно-коричневый, с
красноватым отливом, лакированный, блестящая медная окантовка и уголки в виде
нераспустившихся лилий, широкие, основательные ручки - такие и на парадную дверь
какого-нибудь государственного учреждения приделать не грех, - нежно-розовая
атласная обивка внутри, крышка двухсекционная. Хотя последнее, наверное, было
уже совершенно лишним.
В пятницу, ровно в полдень, гроб был доставлен на кладбище. Пустой. Ребята из
похоронной компании все сделали как надо. Четверо в черном, с непокрытыми
головами, аккуратно вытащили гроб через задние дверцы тускло отсвечивающего
черным лаком катафалка с красиво собранными шторками на окнах, подхватили за
ручки и, плавно ступая, понесли к уже вырытой могиле. Погода была по-осеннему
пасмурной, накрапывал мелкий холодный дождик, то и дело порывами налетал
режущий, точно бритва, ветер, но парни из похоронной конторы словно не замечали
ничего. Они шли ровно, скорбно склонив головы, ни один из них ни разу не
оступился и не сбился с шага.
Возле могилы гроб поставили на заранее подготовленные бруски - не хотелось
пачкать красивую вещь в грязи. Хотя в конечном счете туда, в эту размытую дождем
серо-коричневую грязь, гроб должен был уйти. Но уже не пустым.
Все взрослые жители города собрались у могилы. Места хватило всем, благо,
похороны решили устроить не на кладбище, а на пустыре в пяти километрах от
городской черты. Добраться сюда, не имея личного транспорта, было непросто, но
городской глава распорядился выделить дюжину автобусов, которые начиная с девяти
утра свозили людей к месту предстоящей церемонии. Даже немногочисленные
городские бомжи и трое алкашей, загремевшие прошлой ночью в вытрезвитель, были
доставлены под конвоем милиции.
Что и говорить, городок был небольшой.
Поэтому вдвойне странно, что так и не удалось выяснить, какой залетный ветер
занес в город идею похорон. Просто вдруг пошли по городу разговоры, что есть,
есть способ раз и навсегда избавиться от жалкого существования. И, как
оказывается, совсем несложно обеспечить себе сытую, достойную жизнь, без
постоянно грызущих мозг мыслей о завтрашнем дне, о невыплаченной зарплате и
ворах во власти, а заодно и спокойную старость без болезней и тоски об ушедших
днях, никак не зависящую от издевательски низкой пенсии. И всего-то для этого
требовалось - похоронить свои мечты. Но так, чтобы все разом. Ежели хоть один
житель города оставит мечту при себе, то ничего не получится.
Городскому главе стали приходить письма с предложением организовать всеобщие
похороны мечты. Сначала - по одному-два в день, потом - десятками. Последним
доводом, убедившим городского главу в том, что пора действовать, стал
трехдневный пикет жителей города под лозунгом "Похороним мечты вместе",
проведенный у стен городского собрания. В конце концов, подумал городской глава,
что мы теряем? Получится - замечательно, не получится - все останется как есть.
А народ успокоится. И он официально назначил день похорон, на которые должны
были явиться все совершеннолетние жители города. Каждому вменялось в обязанность
аккуратно, разборчивым почерком записать, а еще лучше напечатать на листе бумаги
свою самую сокровенную мечту. Дети и те, кто по причине болезни не могли явиться
на похороны самолично, должны были передать листки с записанными на них мечтами
старшим членам семей или, на худой конец, отправляющимся на похороны соседям.
Большинство жителей города явились на место похорон загодя. В ожидании начала
действа мужчины сумрачно курили. Женщины стояли небольшими группками и о чем-то
негромко переговаривались.
Когда парни из похоронной конторы поставили гроб на приготовленное для него
место, толпа начала уплотняться, сжимаясь широким кольцом вокруг разверстого
зева черной, кажущейся бездонной могилы.
Из стоявшей неподалеку машины вышел референт городского главы и раскрыл большой
черный зонт. Следом за ним, сразу под зонт, выбрался из машины и сам городской
глава. Посмотрев под ноги, на раскисшую землю, он недовольно качнул головой и,
шагая широко, стараясь не запачкать в грязи блестящие ботинки, направился к
гробу.
Люди расступились, пропуская городского главу вперед.
Остановившись возле гроба, городской глава сложил руки внизу живота и скорбно
склонил голову. Постояв так минуты две, он сделал рукой знак, повинуясь которому
могильщики открыли одну половину крышки гроба.
Пак! пак! пак! - захлопали капли по розовому атласу обивки, оставляя после себя
темные пятна.
Городской глава недовольно глянул на могильщика и еще раз махнул рукой.
Могильщик быстро сообразил, в чем дело, и открыл вторую половину крышки гроба.
Городской глава поднял голову и медленным, тяжелым взглядом обвел своих
сограждан.
- Ну что ж, - слегка развел он руками. - Полагаю, все знают, по какому поводу мы
тут собрались? - Пауза. Тишина. - Тогда начинаем.
Референт передал зонт одному из могильщиков, а сам раскрыл папку со списочным
составом жителей города.
- Начинаем с Красногвардейской улицы! - громко произнес он. - Дом номер один!
В толпе возникло какое-то движение. Но к гробу так никто и не вышел.
Подождав минуты две, референт снова заглянул в список.
- Квартира номер один! Сысоев Виктор Вениаминович!
К гробу подошел высокий худой мужчина в сером плаще.
- Это моя жена, - сказал он, указав на женщину, которую держал за руку.
Референт кивнул и сделал отметку в бумагах.
- Дома остались сын Алексей семи лет и мать-пенсионерка, Сысоева Галина
Романовна.
Референт снова кивнул и поставил на бумаге еще две галочки.
Сысоев достал из кармана три тетрадных странички, сложенные вдвое, показал их
референту, положил на дно гроба и тут же, развернувшись, зашагал прочь. Следом
за ним, кинув в гроб бумагу, побежала жена.
Дальше дело пошло быстрее. Народ потянулся к могиле. Казалось, каждый хотел
поскорее избавиться от принесенных с собой записок. Люди торопливо называли свои
фамилии, кидали бумаги в гроб и уходили.
Через три часа гроб наполнился ворохом бумаг с мечтами жителей города. По
указанию городского главы один из могильщиков взял лопату и примял бумаги,
чтобы, не приведи случай, какую из них ветер бы не унес.
Без трех минут девять референт закрыл папку, достал из кармана пиджака сложенный
вчетверо лист белой ксероксной бумаги, перегнул ее еще раз и положил в гроб,
доверху наполненный мечтами горожан. Обернувшись, референт сделал знак
городскому главе, оставшемуся последним, не положившим свою мечту в гроб.
Городской глава принялся сосредоточенно рыться в карманах. Нужный листок бумаги
отыскался в заднем кармане брюк. Городской глава развернул его, внимательно, как
докладную записку, прочитал то, что было написано, одобрительно кивнул, сложил и
передал референту, который и переправил мечту городского главы в гроб.
Городской глава посмотрел на раскрытый гроб с мокнущей кучей бумаги, на
референта, сосредоточенно кашлянул в кулак.
- Кто-нибудь хочет что-то сказать? - обратился он к жителям города.
- А чего говорить-то? - ответил ему одинокий голос. - И так все ясно.
- Дожили, - негромко всхлипнула стоявшая у самого гроба старушка и кончиком
платка вытерла слезу в уголке глаза.
- Закрывайте, - махнул рукой городской глава.
Могильщики знали свое дело. Закрыв крышку гроба, они протянули под ним веревки и
аккуратно опустили на дно могилы. Никто даже не услышал, как гроб плюхнулся в
набравшуюся в яме воду. Вытянув веревки, могильщики взялись за лопаты, и на
крышку гроба полетели комья сырой земли.
- А что насчет надгробья? - негромко спросил у городского главы референт.
- Что? - непонимающе посмотрел на него городской глава.
- Надгробье. - Референт натянуто улыбнулся. - Никто ничего не говорил о
надгробье. Или просто крест поставим?
- Совсем сдурел? - зло глянул на референта городской глава и по лужам и грязи,
не выбирая дороги, зашагал к автомобилю.
Замешкавшийся на секунду могильщик с зонтом кинулся следом за ним.
Начали потихоньку расходиться и жители города. Кто-то занимал места в автобусах,
но большинство, несмотря на слякоть и дождь, пешком направились в сторону
города. Люди не хотели ни о чем говорить друг с другом, даже в глаза старались
не смотреть. А как же иначе, ведь они все вместе похоронили свои мечты.
Виктор Вениаминович Сысоев пришел домой один. Жена сказала, что ей нужно
забежать в магазин, но Сысоев полагал, что она хотела, чтобы муж первым встретил
взгляды сына и матери. Она сама, придя домой чуть позже, тихохонько, мышкой
проскользнет на кухню и примется там что-то мыть и чистить, как будто другого
времени для этого не было.
Войдя в прихожую, Сысоев снял мокрый плащ, встряхнул его и повесил на вешалку.
Снял грязные ботинки.
Из комнаты вышла мать.
- Ну как там?
- Нормально, - глядя на дверцу встроенного шкафа, ответил Сысоев.
Мать что-то неразборчиво забормотала, перекрестилась пару раз и скрылась в
комнате. Дверь закрыла.
Сысоев осторожно приоткрыл дверь другой комнаты.
Сын сидел за письменным столом, спиной к двери.
- Алеша, - полушепотом позвал сына Виктор Вениаминович.
Сын обернулся. Бледное вытянутое лицо, нос приплюснутый, уши торчат в разные
стороны, взгляд серьезный. Весь в отца.
Виктор Вениаминович вошел в комнату и тихо прикрыл за собой дверь.
- Чем занимаешься?
- Уроки делаю.
- Ну и как?
Алексей пожал плечами. Странный вопрос. Такой только взрослый задать может.
Виктор Вениаминович подошел к сыну, положил руку ему на плечи и протянул
сложенный листок бумаги.
- Держи, - произнес он совсем тихо. Алексей удивленно посмотрел на отца.
- Держи, держи. - Виктор Вениаминович потряс зажатой между пальцев бумажкой и
натужно улыбнулся.
Алексей взял бумагу, развернул, прочитал то, что было на ней написано, и поднял
взгляд на отца. Недоумение и радость слились воедино, придав удивительное сияние
серым, обычно совершенно невыразительным глазам мальчика.
- Но ведь каждый должен был похоронить свою мечту, - шепотом произнес он.
- Я тоже поначалу так думал, - кивнул отец. - А после решил: а ну его... -
Виктор Вениаминович рубанул рукой воздух. Потом глубоко вздохнул и подмигнул
сыну: - А велосипед мы тебе к весне справим. - И уверенно добавил: - Не
проблема.
Проблем у Виктора Вениаминовича было столько, что лучше и не вспоминать. И до
весны еще нужно было дожить.
Большая литература
Чуть приоткрывается дверь, и в кабинет заглядывает посетитель.
- Разрешите? - неуверенно спрашивает он.
На вид посетителю лет тридцать с небольшим. У него узкое, с запавшими щеками
лицо, длинный крючковатый нос, маленькие, широко расставленные глаза, кажущиеся
большими и выразительными из-за толстых линз очков, острый подбородок и кривой
рот. Темные жидковатые волосы гладко зачесаны назад. Одет он в давно уже не
новый серый костюм. Из рукавов пиджака, что не достают до запястий, высовываются
обтрепанные манжеты темно-зеленой рубашки, ворот которой стягивает тугой узел
странного цвета галстука. В руках у посетителя черный потертый портфель с двумя
замками, вроде тех, с которыми когда-то ходили в школу.
- Разрешите? - снова повторяет он, слегка стукнув при этом костяшками пальцев по
двери.
- Заходи, - не поднимая головы от рукописи, что лежит перед ним на столе, рукой
сигналит редактор.
Папки с рукописями лежат в помещении повсюду: на столе, на стульях, на
подоконнике, на шкафу, на процессорном блоке компьютера и просто на полу.
Нагнувшись, можно увидеть, что под столом у редактора тоже папки с рукописями,
на одну из которых, самую толстую, он для удобства поставил ноги. Редактор чуть
полноват и немного сутул - следствие сидячей работы. Но очков он вопреки
ожиданиям не носит. Маленький, чуть вздернутый вверх носик придает лицу
выражение исключительного добродушия и даже некоторой благости.
Прижав указательным пальцем строку, на которой он остановился, редактор
поднимает взгляд на посетителя.
- Ну, что там у тебя? - по-свойски осведомляется он, хотя видит стоящего перед
ним человека впервые.
- У меня роман, - несколько напряженным голосом произносит посетитель.
- Ну, ясное дело, что не картошка, - отпускает дежурную шутку редактор. -
Садись, - взглядом указывает он на заваленный рукописями стул.
- А-а... - Посетитель протягивает руку к папкам, лежащим на предложенном ему
стуле.
- Да сбрось их на пол, - пренебрежительно машет рукой редактор. - Это все труха.
Посетитель аккуратно перекладывает папки на пол и осторожно, словно боится, что
ножки под ним подломятся, присаживается на самый краешек стула. Портфель он
ставит на колени.
Редактор окидывает посетителя оценивающим взглядом.
- Писатель, - выносит он свой вердикт. Посетитель быстро кивает, подтверждая
догадку.
- Публикаций, естественно, нет, - продолжает изображать из себя ясновидящего
редактор.
Посетитель отрицательно трясет головой из стороны в сторону.
- Ясно. - Всем своим видом редактор показывает, что на иное и не рассчитывал, но
при этом лицо его продолжает лучиться дружелюбием. Совершенно неожиданно он
переходит на "вы". - И что же вы нам принесли?
- Роман, - глупо хлопнув глазами, повторяет посетитель.
- Ну, это мы уже выяснили, - коротко кивает редактор. - Что за роман?
Прежде чем начать говорить, посетитель откашливается.
- Это история из современной жизни. Немного странная и загадочная, с элементами
мистики и психологического детектива. Действия начинаются...
- Секундочку, - перебивает редактор. - Прежде всего, под кого вы работаете?
- Что значит "под кого"? - удивленно переспрашивает посетитель.
- Я имел в виду, с какой программой?
Видя взгляд по-прежнему ничего не понимающего посетителя, редактор еще раз
переформулирует свой вопрос:
- Чьи произведения вы продолжаете?
- Это мой собственный роман! - едва ли не с возмущением повышает голос
посетитель.
- Само собой, - не спорит с ним редактор. - Но что-то же послужило первоосновой
для его написания?
- Естественно! Мои впечатления от того, что я вижу каждый день, выходя на улицу!
- Так. - Редактор откидывается на спинку стула. - Я, кажется, начинаю понимать,
в чем дело. Вы написали оригинальный роман?
- Ну да, - растерянно произносит посетитель. - Во всяком случае, мне хотелось бы
на это надеяться...
- В таком случае вы можете отнести свой роман домой, кинуть под стол и
использовать в качестве подставки для ног, - говорит, не дослушав его до конца,
редактор. - Вот как я, - добавляет он, топнув ногой по папке с чьей-то
рукописью.
- Вы даже не взглянете на него? - растерянно спрашивает посетитель.
- Дорогой мой. - Редактор наваливается грудью на стол и снова переходит в
общении с посетителем на "ты". - Я не хочу попусту тратить время. Даже если ты
написал гениальное произведение, какое появляется раз в сто лет, я не смогу его
напечатать.
- Но почему?!
- Потому что литература подобного рода в настоящее время остается
невостребованной.
- Что значит "литература подобного рода"?! Вы ведь даже не видели мой роман!
- А зачем мне на него глядеть? Я и без того знаю, что читателям нужно не это.
- Что же им нужно?
- В последнее время снова пошел спрос на классиков.
- Но одновременно с переизданием классики...
Редактор поднимает руку, останавливая поток слов, готовый вырваться из
огорошенного и одновременно с этим возмущенного автора.
- Читатели требуют продолжений классических произведений. Причем написанных в
стиле оригинала и в полном соответствии с классическими канонами.
- Я допускаю, что возможно придумать продолжение "Одиссеи". Но написать его в
точности как Гомер невозможно! - уверенно заявляет автор.
- А вот тут ты ошибаешься, - спокойно возражает редактор. - Я на днях держал в
руках рукопись под названием "Одиссей разгневанный". И, уверяю тебя, никто бы не
отличил стиль, которым она написана, от стиля старика Гомера. Рукопись была
отклонена по причине изобилия чрезмерно откровенных эротических сцен. Мы все же
респектабельное издательство и предлагаем читателю не бульварное чтиво, а
большую литературу.
- Но в таком случае талант
...Закладка в соц.сетях
