Жанр: Научная фантастика
Время - назад!: фантастические рассказы
...обы не тревожить лишний раз сестер.
Но за всю ночь я не сомкнул глаз. Я не чувствовал усталости, и мне не нужен был
сон. Я лежал, глядя в потолок, и ни о чем не думал. Мне казалось, что, если я
сумею мысленно воспроизвести то состояние небытия, в котором я пребывал после
смерти, то это даст мне возможность снова стать мертвым. Но, как я ни старался,
у меня ничего не выходило. Я находился в странном состоянии: тело мое было
мертво, и разум уже смирился с фактом моей смерти, но при этом мир живых людей,
которому я уже не принадлежал, не отпускал меня. Воля Назаретянина, призвавшего
меня из Небытия, закрыла от меня конечную точку, к которой стремится все сущее.
Только ради того, чтобы продемонстрировать собравшимся вокруг него людям силу
свою и могущество, он, не задумываясь, обрек меня на вечную жизнь и сопряженные
с ней вечные страдания. Разве подобное достойно Сына Божьего?
Одеваясь, я осмотрел себя, насколько это было возможно, и обнаружил, что на теле
уже почти не осталось мест, свободных от трупных пятен. Левое предплечье, с
которого вчера, принимая ванну, я содрал кожу, было мокрым от сукровицы, а из
дырки на животе, заткнутой мокрой тряпкой, сочилась гнойная слизь. Когда же я
извлек тряпичную пробку из раны, то края ее расползлись в стороны, и все
содержимое брюшной полости едва не вывалилось на пол. Мне с трудом удалось
затолкать скользкие петли кишок назад в живот. Снова засунув тряпку в рану, я
еще для верности несколько раз обернул живот широкой полосой плотной материи.
После этого я перевязал гниющую руку и, вылив на грудь и спину с полкувшина
благовоний, что предусмотрительно поставили рядом с моей кроватью сестры,
накинул на плечи чистый хитон. Кинув под кровать старую одежду, перемазанную
бурой слизью, вытекшей из раны на животе, я вышел на улицу.
Вдоль обочин дороги, ведущей в Иерусалим, толпились люди. Многие из них держали
в руках пальмовые ветви и, как только на дороге показалась небольшая процессия,
принялись махать ими, восклицая:
- Осанна! Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!
Процессию возглавлял сам Назаретянин, с гордым видом восседавший на молодом
осле. Следом за ним шествовали его ученики, вид у которых был еще более
надменный, чем у самого Назаретянина. Чтобы не привлекать к себе внимание, я
встал в стороне от толпы, укрывшись за стволом финиковой пальмы.
Приблизившись к людям, Назаретянин попридержал ослика и, воздев правую руку к
небесам, громким, уверенным голосом возвестил:
- Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то
останется одно; а если умрет, то принесет много плодов!
Я не хотел говорить с Назаретянином, но, услыхав такое, не смог сдержаться.
- И это говоришь ты?! - возмущенно воскликнул я, выходя из-за дерева. - Ты,
который не позволил мне умереть?!
Следует отдать Назаретянину должное, он ни на миг не потерял самообладания.
Повернув голову в мою сторону, он улыбнулся так, словно непременно хотел увидеть
меня прежде, чем покинуть Вифанию.
- А, это ты, Лазарь! - громко, чтобы слова его могли слышать все собравшиеся,
произнес он. - Рад, что ты пришел проводить меня.
Я хотел ответить ему как подобает, но, взглянув в глаза Назаретянина, я увидел в
них то, что не дано узреть никому из живых: он был уже отмечен смертью, и жить
ему оставалось не больше недели. Еще я понял, что ему это известно и он страшно
боится. Боится не самой смерти, а того, что будет после нее, - он ведь считал,
что рожден для вечной жизни.
Наклонившись, я положил гниющую ладонь на шею осла, на котором сидел
Назаретянин, и тихо, дабы только он один мог меня услышать, спросил:
- Ты хочешь знать, что такое смерть?
- Да, - так же тихо ответил он.
- Знай же, Назаретянин, - с усмешкой произнес я, - что во всех твоих историях о
Рае и Аде нет ни капли правды. Не знаю, кто сочинил их и где ты сам их услышал,
но только все это сплошное вранье, от первого слова до последнего. В смерти нет
ни вечных страданий, ни вечного блаженства. Смерть - это НИЧТО. Абсолютное,
всеобъемлющее НИЧТО, какое не может вообразить себе никто из живых. И даже твое
воображение для этого слишком слабо.
На губах Назаретянина появилась вымученная усмешка. Он хотел выглядеть
уверенным, но его выдавали глаза, беспокойно бегавшие по сторонам.
- Ты лжешь, Лазарь, - произнес он, по-птичьи склонив голову к плечу и глядя на
меня чуть искоса. - Если бы твоя душа превратилась в Ничто, я не смог бы вернуть
тебя к жизни.
- Ты это называешь жизнью?
Я поднес кисть левой руки к самому носу Назаретянина, дабы он мог почувствовать
зловоние, исходящее от моей гниющей плоти, а затем сорвал с указательного пальца
ноготь. Большая серая капля гноя упала на белый хитон Назаретянина. Но он даже
не поморщился.
- Плоть не есть дух, - ответил он мне.
- Я напомню тебе это, когда твое собственное тело превратится в гниющие останки,
- язвительно усмехнулся я.
Но усмешка тотчас же сползла с моих синих губ, когда каким-то непостижимым
образом я ощутил весь тот ужас, что гнездился в душе Назаретянина и которому он
колоссальным усилием воли не позволял выйти наружу.
- Ради чего все это? - тихо спросил я у него.
- Не знаю, - едва заметно пожал плечами он.
- Забудь о вечной жизни, Назаретянин, - быстро заговорил я, словно надеялся
переубедить его. - Не ходи в Иерусалим. Оставь своих учеников, покинь тех, кто
сейчас поет тебе осанну. Вернись в Назарет и займись плотницким ремеслом.
Попробуй прожить хотя бы ту жизнь, которая была тебе дарована. Ты сам признался,
что не властен над смертью, ну так и не ищи ее! Смерть придет к тебе сама.
- Ты ошибаешься, Лазарь. - Назаретянин улыбнулся мне ласковой, всепрощающей
улыбкой. - Все, что я делаю, делается во славу Отца Моего.
- Неужели ты сам не понимаешь, насколько ты смешон, когда, сидя верхом на осле,
принимаешь восторги нищих, размахивающих пальмовыми ветками? - удивленно качнул
головой я.
Назаретянин ничего не ответил. Тронув осла пятками, он поехал своей дорогой.
- Постой! - окликнул я его. - А как же я? Что станет со мной?
Назаретянин даже не обернулся. Он делал вид, что меня просто не существует. Он
пытался убедить самого себя в том, что способен победить смерть, я же являлся
отнюдь не живым, но мертвым доказательством того, что обмануть смерть
невозможно, доказательством, которое он к тому же создал собственными руками.
Мне было что сказать ему, но он не желал разговаривать со мной на равных. Он был
до отвращения самоуверен. Приговорив меня к вечной жизни, он считал, что
совершил благое дело, и уже никто в целом мире не мог переубедить его.
Назаретянин уперто, словно осел, на котором он восседал с гордым видом, двигался
навстречу собственной смерти.
После того как Назаретянин вместе со свитой, состоявшей из двенадцати его
учеников и примкнувших к ним нищих, которые и без того собирались идти в
Иерусалим, рассчитывая на щедрые пожертвования в дни празднования Пасхи, покинул
Вифанию, я всерьез задумался над тем, что же мне теперь делать. По сути, он не
оставил мне выхода. Мое тело, которого я по-прежнему не чувствовал, продолжало
разлагаться. С пальцев ног и рук отваливались ногти, один за другим выпадали
зубы, волосы вылезали клочьями, из трещин и язв на коже, а в особенности из дыры
на животе, оставшейся после ножа наемного убийцы, сочилась зловонная слизь.
Вокруг меня постоянно вились орды мух, и я страшно боялся, что в моем гниющем
теле. заведутся червяки. Ежедневно я два, а то и три раза забирался в бадью с
горячей водой и тер себя мочалкой. Но каждый раз после этого кожа с меня слезала
клочьями. Чтобы хоть как-то остановить процесс распада, я стал забинтовывать
всего себя полосами материи, пропитанными благовониями, которые покупали для
меня сестры. Теперь без хитона я был похож на мумию.
Душевные страдания, что я испытывал, наблюдая за распадом собственного тела,
были куда ужаснее физической боли, которую ощущал бы на моем, месте живой
человек.
На третий день после воскрешения лицо мое превратилось в безобразную маску
смерти. Нос и уши отвалились, губы распухли и обвисли, словно щупальца
осьминога, глаза провалились, а веки прилипли к глазницам. Теперь я боялся
выходить на улицу - люди принимали меня за прокаженного.
За три дня до Пасхи я понял, что должен быть там, где умрет Назаретянин. Я
должен взглянуть в его глаза перед смертью в тот момент, когда он наконец
признает, что я был прав.
Ничего не говоря сестрам, я покинул Вифанию. Мне пришлось обмотать бинтами не
только свое тело, но и лицо, поскольку вид мой сделался столь ужасен, что пугал
встречных. Провизия мне была не нужна, а потому я взял с собой только мешок с
холстами, которые собирался порвать на бинты, и два небольших кувшинчика с
благовониями.
От Вифании до Иерусалима было рукой подать, но у меня путь занял почти полдня.
Не пройдя и половины пути, я по неосторожности наступил на камень и упал.
Закончилось это тем, что моя левая нога переломилась в коленном суставе. Мышцы и
связки разорвались, и теперь кости соединяли только тоненькие волокна сухожилий.
Чтобы продолжить путь, мне пришлось взять две длинные толстые палки и накрепко
привязать их к ноге так, чтобы концами они упирались в землю. Теперь нога не
гнулась в колене, и каждый шаг стоил мне огромных усилий, связанных с тем, чтобы
удержать равновесие и снова не рухнуть на землю. Мимо меня проезжали повозки с
людьми, спешившими в Иерусалим на празднование Пасхи, но никто из них даже и не
подумал остановиться, чтобы посадить рядом с собой чудовищное существо,
ковыляющее по обочине дороги, с трудом сохраняя равновесие, с руками,
расставленными в стороны, и лицом, плотно обмотанным бинтами, так что оставалась
только узенькая щелка для глаз, которых не было видно. Я их понимал, а потому и
не осуждал. Но проклятия, которые я посылал Назаретянину, были ужасны. Если бы
не мое отчаянное положение, я бы и сам, наверное, удивился, откуда во мне
столько злобы и ненависти. Ведь я не собирался мстить Назаретянину. Я просто
хотел, чтобы он наконец-то понял, что был не прав, считая возможной вечную
жизнь, не облеченную в телесную форму. В конце концов, ошибаться может каждый,
но только дурак не желает признавать собственных ошибок.
Я медленно тащился по обочине дороги под лучами палящего солнца, в пыли
проезжающих мимо повозок, от которой нормальный человек давно бы уже зашелся в
кашле. Но мне все это было безразлично. Тело оставалось для меня той точкой в
пространстве, к которой был привязан мой разум, и для того, чтобы оказаться в
нужном месте, я должен был заставлять эти жалкие останки двигаться.
Я шел очень медленно. Но поскольку ни жара, которая живым должна была казаться
изнуряющей, ни дорожная пыль не мешали мне, у меня имелась возможность подумать
о том, как изменился я после смерти. Кто я был прежде? Простой сельский житель,
зарабатывающий на жизнь плетением корзин и прочим мелким ремеслом. После смерти
я оставался все тем же Лазарем из Вифании, но при этом к моему сознанию
добавилось что-то еще. Мне трудно выразить это ощущение словами. Казалось, я
прожил не одну, а не меньше десятка жизней, сохранив всю мудрость, собранную в
каждой из них. Разве мог бы прежний Лазарь на равных говорить с Назаретянином,
который даже первосвященников ставил своими вопросами в тупик? Я же говорил как
по писаному, не испытывая ни малейшего стеснения или замешательства. И при этом
не просто повторял чьи-то слова, запавшие в память, - я высказывал собственные
мысли и суждения, которых у прежнего Лазаря просто не могло быть. Кроме того,
совсем недавно я открыл в себе удивительное свойство: в моей памяти всплывали
образы того, что я никогда в жизни не видел. Это могли быть незнакомые мне лица
людей или места, в которых я никогда не был. Меня это совершенно не пугало,
только удивляло, и то не очень-то сильно. Я прекрасно понимал, что,
прикоснувшись к Абсолютному Ничто, в котором помимо меня пребывали одновременно
сознания миллионов и миллионов людей, чьи жизни оборвались прежде моей, я не мог
остаться прежним. Я что-то перенял от них, они взяли у меня то, что было им
интересно. А может, в момент пребывания в Небытии мы вообще были одним
существом. Или единым разумом - так, наверное, будет точнее. Не знаю, доводилось
ли кому прежде меня покидать Небытие, чтобы вернуться на землю в той или иной
форме, сохранив при этом собственную индивидуальность, но то, что смерть одарила
мой разум многими новыми свойствами и способностями, которыми я прежде не
обладал, не подлежало никаким сомнениям. Более того, я был уверен, что при
желании могу получать нужную мне информацию из любой точки Земного шара. Да,
Земля, на которой мы живем, по форме похожа на шар, хотя кому-то, наверное,
трудно в это поверить! Но пока я еще боялся пользоваться этими новыми для меня
способностями. И, кроме того, в данный момент меня интересовал только один
человек - Назаретянин. А о том, что сейчас он находится в Иерусалиме, мне было
известно доподлинно.
В Иерусалим я вошел уже в сумерках. К тому времени мой хитон весь пропитался
дорожной пылью, а местами на нем виднелись темно-коричневые пятна гнилой слизи,
проступившей даже сквозь бинты. Должно быть, и смрад от меня исходил
омерзительнейший. А довершала картину торчащая в сторону сломанная в колене
нога, на которую я опирался, словно на деревяшку, что привязывает к культе
одноногий.
Понимая, что в таком виде меня не пустят ни в одно мало-мальски приличное
заведение, я направился к северной части города, где среди остовов домов,
сгоревших во время пожара, случившегося с полгода назад, на ночь находили себе
пристанище бездомные, нищие и прокаженные, днем промышляющие попрошайничеством
на улицах Иерусалима.
Но даже прокаженные, рядом с которыми я попытался пристроиться, потому что не
боялся заразиться их страшной болезнью, погнали меня прочь, настолько страшное
зловоние источало мое полуразложившееся тело. А может быть, они сразу
почувствовали во мне чужака - человека не от мира сего. Как бы там ни было, но
стоило мне только пристроиться у полуобвалившейся стены, как в меня тотчас же
полетели камни и нечистоты, сопровождаемые угрозами разобраться со мной посерьезному,
если я тотчас же не уберусь отсюда.
Спорить было бессмысленно - для меня уже не осталось места среди живых.
Чтобы подняться на ноги, я оперся рукой о стену и потерял при этом два пальца -
большой и указательный. Выбравшись из развалин, я забрался на кучу мусора -
единственное место, откуда меня никто не гнал. Мне не требовались ни сон, ни
отдых, но, выйдя на улицы Иерусалима до восхода солнца, я рисковал попасть в
руки римских солдат, в ночное время следящих за порядком в городе. Евреям не
запрещалось выходить ночью на улицы, но мой вид был настолько ужасен и дик, что
непременно привлек бы к себе внимание стражи, за чем последовало бы дознание с
целю выяснить, кто я такой и что делаю в Иерусалиме.
Я лежал на куче гниющего мусора, сам похожий на сверток с разлагающимися
останками человеческого тела, и смотрел в ночное небо, усыпанное мириадами
звезд, каждая из которых являлась солнцем чужого мира, о которых людям на Земле
пока еще ничего не было известно.
Я знал обо всем, что происходило сейчас с Назаретянином, как будто, незримый,
находился рядом с ним. Он уже твердо решил, что должен испытать себя смертью, и
более не собирался это откладывать. И все же ему было мучительно страшно. Должно
быть, именно поэтому на вечере, которую устроили его ученики на берегу Кедрона,
Назаретянин вытворял Бог знает что. Все началось с того, что он принялся мыть
ноги своим ученикам, а затем стал уговаривать их, чтобы они еще раз помыли ноги
друг другу. Потом он начал сыпать предсказаниями о своей близкой смерти и
грядущем воскрешении. Ученики смотрели на него широко открытыми от удивления
глазами. Даже они, знавшие Назаретянина лучше других и повидавшие его в
различных ситуациях, никогда прежде не видели его столь взвинченным и нервным.
Наконец, не выдержав мучительного ожидания, Назаретянин подозвал к себе Иуду
Искариота, якобы для того, чтобы угостить каким-то необычным соусом, и тихо,
чтобы другие не слышали, велел ему отправляться к первосвященнику Каиафе и
привести отряд воинов в Гефсиманский сад, расположенный на другом берегу
Кедрона. На удивленный вопрос Иуды о том, для чего это нужно, он ответил, нервно
дернув подбородком:
- Делай, что тебе сказано, да поскорее!
Бедный Иуда, не зная о том, что за судьба уготована ему самому, отправился
выполнять приказание.
А Назаретянин, совершенно потеряв от страха голову, стал нести полнейшую
околесицу, то обвиняя своих учеников в предательстве, то обещая им вечную жизнь.
При этом он много пил, что, в общем-то, было для него нехарактерно. После
очередной кружки красного виноградного вина он вдруг заявил ученикам, что они
пьют вовсе не вино, а кровь его. А затем, заставив учеников сжевать по куску
хлеба, Назаретянин сообщил им, что только что они съели его плоть.
Ученики уже и не знали, что думать. Молча переглядываясь между собой, они не
решались перечить Учителю, но при этом явно начинали подозревать, что с ним не
все в порядке.
Должно быть, в конце концов Назаретянин и сам почувствовал, что на этот раз
перегнул палку. Залпом допив последнюю кружку вина, он решительно поднялся на
ноги и, ничего не сказав сотрапезникам, направился в сторону Гефсиманского сада.
Ученики, все как один, кинулись за ним следом, не подозревая, что за сюрприз их
ожидает.
Иуда уже привел в назначенное место отряд воинов, которых сопровождали слуги
первосвященников, освещавшие дорогу фонарями. Выйдя навстречу им, Назаретянин
осведомился:
- Кого ищете?
- Иисуса из Назарета, - ответил ему один из воинов.
Назаретянин с трудом сложил дрожащие губы в подобие ухмылки.
- Ну, так это я и есть.
Воины удивленно переглянулись.
- Это он? - спросил один из воинов у Иуды. Иуда молча кивнул.
Что любопытно, только один из учеников Назаретянина кинулся ему на помощь, когда
воины начали вязать ему руки. Да и то напал он не на вооруженных солдат, а на
слугу, у которого в руках был только фонарь. Итогом этого короткого вооруженного
конфликта стало то, что слуга лишился правого уха, а Петр, увидев направленные
на него копья, бросил меч на землю и поднял руки.
Назаретянина сначала зачем-то отвели в дом к Анне, который приходился тестем
первосвященнику Каиафе. Анна же велел доставить его в дом Каиафы, что и было
незамедлительно исполнено. А уже от Каиафы Назаретянина повели в дом римского
прокуратора Понтия Пилата.
Пока происходили все эти совершенно бессмысленные перемещения арестованного из
одного дома в другой, наступило утро. Мои соседи, прокаженные и профессиональные
нищие, собрав свои скудные пожитки, отправились в город, чтобы зарабатывать себе
на хлеб насущный. Я же направился к дому прокуратора, поскольку именно там
должны были произойти дальнейшие события.
Боясь повредить вторую ногу, двигался я очень осторожно, а потому добрался до
места как раз к тому моменту, когда прокуратор Понтий Пилат вышел на балкон,
чтобы объявить собравшимся на площади иудеям, кто из осужденных на смерть будет
отпущен на свободу в честь праздника Пасхи. Следом за ним двое центурионов
вывели на балкон Назаретянина со связанными за спиной руками.
Я наблюдал за происходящим, притаившись за невысокой изгородью на краю площади.
Ближайшие ко мне люди находились на расстоянии около десяти шагов от моего
убежища, и все равно, когда ветер дул в их сторону, они с отвращением морщили
носы и недоумевающе поглядывали по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится
такая мерзкая вонь.
Сам Пилат уже успел побеседовать с Назаретянином и, выслушав несколько его
глубокомысленных изречений, из которых ровным счетом ничего не понял, пришел к
выводу, что имеет дело с тихопомешанным, не представляющим никакой угрозы для
общества. Прокуратор даже проникся к нему сочувствием и, если бы не
первосвященники, твердившие, что арестованный подстрекал людей к бунту,
наверное, просто отпустил бы его. Ирод же, римский наместник, к которому
обратился Пилат с просьбой решить судьбу несчастного сумасшедшего, не пожелал
этим заниматься, переложив всю ответственность на прокуратора.
- Ну что, - опершись на мраморный балконный парапет, обратился прокуратор к
столпившимся на площади евреям, - хотите, отпущу вам в честь Пасхи Царя
Иудейского?
Толпа вначале недоуменно затихла, глядя на новоявленного Царя, а затем
взорвалась возмущенными криками:
- Не его! Нет! Не его!
- Варраву! - крикнул кто-то. И толпа тотчас же подхватила:
- Варраву! Варраву! Варраву!!!
Не знаю, было ли известно тем, кто это кричал, что представлял собой тот самый
Варрава. Я же, едва только услышав имя, получил полную информацию о названном
человеке. Варрава выдавал себя за мятежника, выступавшего против римского
господства, но по сути, являлся обычным разбойником, на совести которого было
двенадцать загубленных жизней, из которых только три принадлежали римлянам.
Пилата, похоже, удивило решение, принятое собравшимися. К тому же ему совершенно
не хотелось отпускать на свободу Варраву, который, несомненно, тотчас же снова
примется грабить и убивать. Взглянув на стоявшего рядом с ним Назаретянина,
прокуратор решил, что сумасшедший выглядит недостаточно жалко, чтобы вызвать
сострадание толпы, и велел центурионам привести приговоренного в надлежащий вид.
Когда Назаретянина вновь вывели на балкон, хитон на нем покраснел от крови, а на
голову его был возложен терновый венец.
Странно, но я не почувствовал к нему ни малейшей жалости. Сейчас я бы многое
отдал за то, чтобы моя плоть, подобно его, могла испытать хотя бы боль.
- Ну, что теперь? - снова обратился к толпе Пилат. - Вам нужен ваш Царь?
Собравшиеся на площади молча изучали стоявшего рядом с прокуратором
Назаретянина. И тогда я поднялся во весь рост.
- Распни его! - закричал я.
Вернее, я хотел это крикнуть, но из моего горла, в котором было сухо, как в
пустыне, вырвался только невнятный хрип. Но, должно быть, мой эмоциональный
всплеск достиг тех, кто находился на площади.
- Распни его, прокуратор! - крикнул горбатый старикашка, стоявший неподалеку от
изгороди, за которой я прятался.
- Распни! - поддержала его высокая черноволосая женщина, чем-то похожая на мою
сестру Марфу.
Затем раздалось еще несколько подобных криков с разных концов площади, и вскоре
уже вся толпа, захлебываясь от восторга в предвкушении зрелища предстоящей
казни, дружно орала:
- Распни его! Распни!
И мне казалось, что я кричу эти слова громче всех.
Чтобы дать выход захлестывающим меня эмоциям, я вместе с очередным возгласом
"Распни!" взмахнул над головой правой рукой. Заметив, как что-то упало к моим
ногам, я удивленно глянул вниз. На земле лежала рука, обломившаяся в локте. Мое
тело начало распадаться на куски. Но теперь это уже не имело никакого значения.
Толпа требовала распять Назаретянина, а это означало, что я увижу, как он умрет,
приколоченный гвоздями к кресту.
- А, поступайте, как знаете! - в сердцах махнул рукой Понтий Пилат, покидая
балкон.
Толпа разразилась восторженными возгласами, как будто прокуратор объявил, что
сегодня помилует всех приговоренных к смерти.
Не прошло и получаса, как из ворот претории под охраной отряда центурионов вышли
трое приговоренных к смерти, среди которых находился и Назаретянин. Каждый из
троицы нес на себе свой крест. Но если разбойники неплохо справлялись с
обязанностями каждого приговоренного к распятию, то Назаретянин под тяжестью
креста едва передвигал ноги. Тогда двое центурионов выхватили из толпы какого-то
крестьянина и возложили на него крест Назаретянина, чтобы он отнес его на
Голгофу. Да, даже этого он не смог сделать сам.
Процессия неспешно продвигалась к лобному месту, но на своих негнущихся ногах я
все равно безнадежно от нее отстал. К тому времени, когда я взобрался на гору,
все трое приговоренных уже были прибиты к крестам и им уже недолго оставалось
ждать конца.
Около девяти часов вечера на землю начали опускаться сумерки. Многие из тех, кто
пришли посмотреть на казнь, уже разошлись по домам. На лобном месте оставались
только центурионы, ученики Назаретянина, полтора десятка нищих и еще несколько
человек из тех, у кого не было никаких других дел, как только смотреть на то,
как мучаются умирающие.
Крест, на котором был распят Назаретянин, стоял в центре, между крестами
разбойников. Голова его безвольно свешивалась на грудь. Из ран на запястьях и
голенях сочилась кровь. По всему телу ползали мухи и слепни. Я встал напротив
его креста, широко расставив одеревеневшие ноги, и устремил на него взгляд.
"Ну, что ты теперь скажешь, Назаретянин? - мысленно обратился я к нему, решив,
что он уже умер. - Смог ли ты победить смерть?"
Он не услышал меня, следовательно, все еще был жив. Что ж, я готов был
подождать. Я-то уже был мертв, и впереди у меня была Вечность. Вечность,
наполненная страданиями.
"А ты мучился не более трех часов", - вновь обратился я к Назаретянину.
И снова не услышал ответа.
Небо заволокло черными предгрозовыми тучами, края которых были окрашены
багровыми отсветами заходящего солнца. Дежурившие у крестов центурионы с опаской
поглядывали на небо, боясь, что ливень хлынет еще до того, как распятые умрут, -
поблизости не было даже деревца, под которым можно было укрыться от дождя.
Вдруг тело Назаретянина содрогнулось так, словно он вознамерился сорваться с
креста. Вскинув голову, Назаретянин открыл глаза и повел по сторонам мутным,
ничего не видящим взором.
- Посмотри на меня, Назаретянин, - едва слышно прошептал я и с такой силой
стиснул оставшиеся зубы, что все они разом вывалились.
Назаретянин снова вздрогнул и повернул голову в мою сторону. Наши взгляды
встретились. Мое лицо было обмотано бинтами, но он узнал меня.
"Ты сейчас умрешь", - мысленно обратился к нему я.
"Я буду жить вечно", - ответил мне он.
Он по-прежнему не желал
...Закладка в соц.сетях
