Жанр: Научная фантастика
Пришельцы
...о побить окна. Горячий был в повседневности старик, и его
впустили, чтобы избежать беды. Клавдия Царева попыталась растемяшить
ветерану следующее: да, хомут поступил, седло с черненой насечкой тоже
поступило, согласно заявке (никакой заявки Клавдия, разумеется, не
посылала!), но нет фактуры, следовательно, неизвестно, сколько товар стоит,
а коли неизвестна цена, то и продавать нечего, не имеет она права
самовольничать. Мужчина незнакомой наружности (следователь Ольшанский)
вторил заведующей: да, так оно и есть, но старик вздыбил усы, как запечный
таракан, положил на прилавок сотню единой бумажкой и заявил:
- Получишь фактуру, доплачу, если дороже сотни вымахнет, а пока
отойди-ка в сторонку, не напирай на меня своим телом, откормилась туточка,
понимаешь! И не стыдно?
- Товарищ! - попытался вмешаться следователь Ольшанский. - Дело
особое, и хочу подчеркнуть...
- Ты без подчеркиваний. Доподчеркивались, понимаешь. Все ить
пропьете, ни стыда у вас, ни совести!
- Однако, позвольте?
- Не позволю! - Старик Протасов уже нашел хомут и, запинаясь о ремни,
распущенные до пола, начал высматривать седло. Клавдии Царевой не
понравилось наглое поведение деда, она взвела правую бровь, будто курок, и
часто задышала.
- Чего это вызверилась? - Протасов оглядывал прищуренными глазами
торговый зал. - Не правда разве? Путевые-то бабы за талию борются, а тебя
вон расперло, дальше некуда, тебя ведь легче перепрыгнуть, чем обойти.
Размордела на ворованных-то харчах!
- Я тебя, мухомор, - произнесла Клавдия с расстановкой. - Выброшу
отседова счас, и очень далеко!
- Ча-вво! Она меня выбросит, она ишшо топырится, глянь-ка! -
Пенсионер оставил хомут в покое, вырвал у кого-то из женщин счеты и боком
пошел на Клавдию. Усы его поднялись к ушам, рот широко раскрылся, и левая
рука, прижатая к ляжке, припадочно задергалась. Заведующая сперва
попятилась под таким нешуточным напором, потом и побежала, запнулась о
груду босоножек местпрома и упала.
Над ней в опасной близости пронеслись счеты, прокатились по полу и
ударились о стену, не потеряв притом ни одной костяшки. Ветеран с
расторопностью, удивительной для своих почтенных лет, подобрал с пола
счетный инструмент и хотел было повторить операцию, но следователь особым
приемом, мягко, но и решительно, обратал старого кавалериста и предотвратил
таким образом смертоубийство. Завмаг Царева, оправляя платье на ходу,
удалилась в конторку, чтобы там оплакать накоротке свое горемычное
одиночество:
Клавдия всегда плакала, когда не могла дать отпор. Это бывало редко,
но бывало.
Пенсионер Протасов забрал все-таки Лошадиную справу, несмотря на
протесты Ольшанского, и ушел, торжествуя полную и безусловную победу.
Боевые действия пенсионера наблюдала с улицы сперва негустая толпа, потом
еще прихлынул народ, и возник ропот: ему так можно, нам так нельзя, да? А
почему нельзя? Был пущен слух, что позавчера ночью в адрес Покровского
сельмага прибыл целый вагон дефицитных товаров, теперь ведется его
оприходование, но половину добра уже успели растащить Клавкины
друзья-приятели, если же зевать и дальше, то растащат и другую половину.
Царева специально тянет с учетом, чтобы выиграть время. Надо, значит,
спешить, чтобы вырвать дефицит из цепких рук хищников. Мысль эту четко
сформулировала почтальонша Серафима Баранова, женщина средних лет, худая и
желчная. Баранова лишних денег не имела, купить ничего не могла, но стояла
за справедливость.
Следователь Ольшанский отпер дверь магазина, чтобы выпустить
Протасова, и на какое-то мгновение потерял бдительность, вернее сказать, он
вовсе не подозревал, что люди во дворе способны на противозаконные
действия. Почтальонша Серафима Баранова больно ткнула следователя локтем
под дых и первой вошла в магазин. Лицо ее, плоское, и носатое, выражало
крайнюю степень презрения. За почтальоншей потекли остальные и просочились
в торговый зал, пока Ольшанский, согнувшись, приходил в себя. Просочились,
значит, и устроили допрос комиссии, состоящей, как уже говорилось,
исключительно из женщин: что будут давать и почем? Есть ли цветные
телевизоры, есть ли транзисторы? Клавдия Царева появилась на шум,
подбоченилась и закричала:
- Под суд захотелось, колхознички! А ну марш отседова, и чтобы духу
вашего не было, слышите?
- Ты нас не пугай! - ответила за всех почтальонша и тоже
подбоченилась. - Ты чуть чо скорее нас в тюрьму-то сядешь! Из-под полы
торгуешь, все ить из-под полы норовишь, думаешь, и на тебя управы не
найдется, артистка заслуженная!
- Покиньте магазин, товарищи! - приказал Ольшанский. Однако его никто
не послушал.
- Кому это я из-под полы чего продала? - поинтересовалась с угрозой в
голосе Клавдия и знакомо уже, курком, взвела правую черную бровь. - А ну,
кому, змея ты подколодная!?
Почтальонша Баранова стянула зачем-то платок, обнажив голову с
волосами, завитыми мелко и неаккуратно, нос ее побелел, точно отмороженный.
Она готовилась к роковой схватке и рассчитывала, видимо, одержать верх.
- Витька Ковшов, хахаль твой, вон приемником хвастал - у Клавди,
грит, взял, заграничный, грит, приемник-то, и сносу ему нету. Все ловит
исключительно чисто. Ты, поди, и денег не платила за вещь: уворовала - и
концы в воду. А народ, он видит, от народного глаза не укроешься, чучело ты
крашеное!
Клавдия молча пошла на сближение с явной целью вцепиться в кудельные
волосы гражданки Барановой. Следователь по особо важным делам почувствовал,
что по вискам у него течет пот, он растерялся, может быть, впервые за время
работы на ответственном своем посту. Ольшанский сказал, заглатывая слова и
краснея:
- Товарищи женщины, не надо бы скандалу-то. Стыдно это, люди смотрят!
Почтальонша Баранова встрепенулась и показала пальцем на
следователя - она, похоже, собиралась в адрес незнакомого мужчины
произнести некие разоблачительные слова, но замерла с протянутой рукой, нос
ее, господствующий на маленьком личике, побелел еще пуще. Небо вдруг
загрохотало, окна магазина враз затуманились пылью, по селу вдоль улицы
пронесся, крутясь, вихрь, в торговый зал полетели обрывки школьных
тетрадок, пустые и смятые пачки из-под папирос "Беломор", желтая оберточная
бумага, окурки и прочая мелочь, которую в повседневности под ногами не
замечаешь. На голову Клавдии Царевой птицей взлетела рваная газета,
запуталась в волосах, уложенных кренделями. Растопыренными пальцами Клавдия
судорожно и брезгливо скинула газету и завизжала, будто наступила на мышь.
Испуга ее никто не заметил - люди смотрели назад, где все вздрагивало и
кипело, как в адском котле, и гремел гром невиданной свирепости. Курицы
катались, роняя перья, катались шарами, бились о штакетник, пытались
взлететь, но их несло неудержимо в разные стороны от некоего центра, от
некой точки, находящейся на краю поляны возле сельмага. Вихрь ярился,
свирепел, потом, казалось, с невиданных высот, загораживая видимость,
появился вертолет, он садился, медленно покачиваясь, его фары, похоже, были
выпучены от натуги. Вертолет зеленого цвета и с оранжевыми полосами
напоминал чудовищных размеров стрекозу, которая явилась из-за гор сожрать
все живое. Посланец неба сел наконец, мимо него лошадиным махом, словно на
ипподроме, пробежала корова с хвостом, вытянутым палкой. Наступила звенящая
тишина.
Почтальонша Серафима Баранова выдохнула из себя воздух с шумом
парового котла. Следователь Ольшанский поправил прическу и шагнул к окну
поближе, чтобы рассмотреть подробности, он думал: "Что бы это значило?"
Посадить вертолет посреди села, во-первых, не так-то просто, во-вторых,
оправданием такого рискованного предприятия могут быть только весьма
серьезные обстоятельства. Через некоторое время следователь понял все,
когда на поляну спрыгнул полковник милиции, заведующий оперативным отделом
областного управления Виктор Викторович Иванов. Ольшанский достал из
кармана платок и вытер пересохшие губы. "Эксперты приехали!" С этой минуты
вся ответственность и вся полнота власти автоматически переходила старшему
по чину. "Слава богу!" Следователь спрятал платок и басом отдал приказ:
- Очистить помещение!
Теперь публика покорно отступила, очищая дорогу седому, высокому
полковнику и четырем штатским - молодым, одетым модно и разнообразно. Двери
магазина закрылись с протяжным железным стоном, Клавдия Царева вставила в
петлю толстый крюк, откованный в местной кузне, и облегченно вздохнула.
Полковник Иванов сел на прилавок и повернулся телом к следователю по
особо важным делам. Шея полковника напряглась, затылок побагровел:
- Докладывайте, что тут у вас стряслось?
4
В многосложной следственной практике Олег Степанович Ольшанский
полагался больше на свои аналитические способности, на интуицию и к чистому
сыску прибегал редко, да и неохотно. Он считался работником, так сказать,
кабинетного стиля, тем не менее никто в органах дознания не осуждал
перспективного криминалиста за инертность, которая особенно по первости
бросалась в глаза, за привычку подолгу молчать и чертить в записной книжке
всякие там схемы и графики - ведь важнее всего в конце концов не метод, а
результат. Если же иметь в виду показатели, то Олег Степанович с первого
дня своей деятельности ходил в передовиках, потому что раскрывал почти все,
в том числе и дела, отнесенные к безнадежным, недаром же он хоть и не с
головокружительной стремительностью, однако и сравнительно быстро, из
райотдела был переведен в горотдел и потом уж стал сотрудником областного
масштаба и сотрудником весьма заметным, имея к тридцати годам чин капитана
и общее уважение как начальства, так и подчиненных. Правда, кое-кто за
глаза называл Ольшанского барином и пижоном за страсть к новым галстукам и
вельветовым костюмам, но любая, даже незаурядная личность без мелких
слабостей, считай, и не личность: слабости хорошего человека только
украшают, не так ли?
Олег Ольшанский встал на постой к участковому Голощапову и ночевал на
летней кухне, накрываясь вместо одеяла овчинным тулупом, от которого
исходил кисловатый домашний дух, утрами пил чай с медом и - уходил до
вечера. Обедал в колхозной столовой, где кормили до отвала и дешево, а
ужинал с Голощаповым, стариком немногословным и мудрым. Ольшанскому во всех
отношениях было хорошо, но вот следствие... Начать хотя бы с того, что
изобличать было, собственно, и некого и не за что. Болван Витька Ковшов
нарыл ям возле конторы. Тут все ясно. Если общественность настоит, кинут
Витьке пятнадцать суток за мелкое хулиганство, и - до свидания.
Зауряднейший в сущности случай. Но вот остальное... Над селом, раскинув
совиные крылья, реет Великая Тайна, она, эта Тайна, не отдает холодной
жутью, она добра и лукава. Ольшанский раскаивался, что упустил Никиту
Лямкина, причастного, судя по многим фактам, к событиям не столь как
жертва, сколько как, может быть, их творец. Лямкин многое сказал, но еще
больше знает, однако, он ушел в неизвестном направлении. Конечно, при
современных средствах связи и оповещения найти бродяжку не составит труда,
но как его вызвать на полную откровенность?
Нет формальных причин допросить председателя колхоза Ненашева,
насторожен и главбух Суходолов. Эти люди вольно или невольно стали"
соучастниками в производстве чудес, сотрясающих последние недели село
Покровское.
...Было утро.
Ольшанский курил на скамейке в полисаднике сигарету и думал.
Вчера полковник, доставленный в виду неординарности событий на
вертолете, ничему особенно не удивился, уверенный в том, что все скоро
прояснится. Он сказал свое обычное:
"Нас на мякине не проведешь!" Эксперты с радиозавода, поначалу
скептичные, через полчаса поснимали пиджаки и полную ночь сидели в
магазине, изучая товары народного потребления, изготовленные неизвестной
фирмой, потом единогласно заявили, что все - добро, подброшенное в торговую
сеть весьма оригинальным способом, следует немедля погрузить, опломбировать
и доставить скорым ходом на завод, где есть лаборатории, конструкторское
бюро, где есть наконец люди, способные, наверно, разобраться в устройстве и
принципе работы представленных аппаратов.
- Мы до сих пор в полном неведенье! - признались эксперты, забывшие
поужинать и позавтракать.
Полковник Иванов сказал свое обычное: "Нас на мякине не проведешь!" -
но сказал он эти слова не так твердо и самонадеянно, как всегда: полковник
всю ночь ходил по магазину, чесал затылок и раскидывал мозгами он не смог
сложить факты в систему и выстроить гипотезу, по которой надлежало спешно
приступать к действию. Он понимал теперь капитана Ольшанского, имеющего в
активе ноль без палочки. Ольшанский пожимал плечами, мялся, намекая на то,
что, может быть, в самое ближайшее время будет иметь в кармане ключ к
отгадке странных происшествий в селе, но пока, по его разумению, следует
ждать и бдительно - присматриваться к течению здешней жизни и ни в коем
случае не забегать вперед событий.
- Ты собрался год прозябать в этой столице? - поинтересовался
полковник официальным тоном.
- Если потребуется, то и год.
- Вот даже как! А кто твою работу в городе делать будет? О том ты
подумать не удосужился?
- Не удосужился.
- Шутки в сторону. Неделю тебе еще дам, а больше и не проси.
- Слушаюсь, - про себя же Ольшанский подумал:
"Я добьюсь своего любой ценой. Пусть увольняют - была бы шея, хомут
найдется. Устроюсь куда-нибудь юрист-консультом, тишайшая должность!"
Итак, было утро.
Следователь по особо важным делам сидел на скамейке в палисаднике,
курил первую сигарету, наблюдал окрестности между прочим и выстраивал в
голове планы розыска. За спиной Ольшанского с полотенцем через плечо стоял
участковый Голощапов в майке, милицейских штанах и глубоких калошах на
босую ногу. Участковый радовался пригожему деньку, с тихой
умиротворенностью любовался своим селом, которое за этот пригожий день
многое успеет-
Напротив пенсионер Иван Васильевич Протасов, учинивший вчера в
магазине скандал, вывел серого в яблоках жеребца по кличке Маршал и начал
его седлать.
Голощапов сел рядом с Ольшанским на скамью и сказал, кивая в сторону
Протасова:
- Старый, а - дурак. Ну чисто ребенок: игрушку купил, и душа у него
винтом закрутилась - смотрите, люди, я верхом катаюсь, в новом седле сижу.
Его бы надо в каталажку за хулиганство, а он, вишь, гоголем ходить, тьфу на
тебя, барсук!
- Все мы ребятишки в сущности, - ответил Ольшанский и загасил
сигарету о камешек, специально подобранный заранее для этой цели. -
Заводной дедок.
- Сильно уж глупый.
- Глупость, она надолго, - задумчиво сказал Ольшанский. - Она
насовсем. Ты вот что мне освети, уважаемый, что за человек ваш Суходолов?
- Который это? Гришка, что ль?
- Ну, главбух?
- Гришка, значит. Что я тебе скажу. - Участковый размял папиросу в
пальцах, прежде чем закурить: он, не выпускал из вида пенсионера Протасова,
танцующего возле жеребца Маршала с седлом в руках. - Не нравится мне, -
продолжал милиционер размеренно и тихо. - Как мы растим молодежь нынче, мы
ей все втолковываем высокие, значит, материи, но не учим жить и работать,
растет наша смена, значит, будто вон дурнотравье на краю пашни...
- Меня Суходолов интересует!
- И я в конечном итоге про Суходолова, про Гришку. Молодежь наша
неазартная, она норовит меньше делать полезного и больше удовольствий
получать...
- Меня сегодня Суходолов интересует!
- И я про Суходолова. Так вот, он с детства азартный, не в пример
сверстникам своим. Ему двадцать восемь, а он уже главбух, это тебе не
тити-мити. Должность ответственная, чуть чего дал маху и - небо тебе в
мелкую клетку. Ты видел когда-нибудь, Олег Степанович, встречал
когда-нибудь на предприятиях молодого главбуха? На таких постах, брат ты
мой, седые седят, битые да трепаные, а?
- Не встречал молодых, верно.
- Во! А Гришка сидит. Конечно, тут и председатель Ненашев в свое
время рискнул, может быть, когда такого сопляка на пост высокий возводил,
но мужик он тоже не лыком шитый - знал, что делал. И не ошибся. Он вообще
редко ошибается.
Пенсионер Иван Васильевич Протасов обратал, наконец, Маршала, лихо
вознесся в седло, расправил усы пальцами, победно оглядел улицу, вращая
головой быстро, как птица, и вдел хромовые, начищенные до блеска сапоги в
стремена.
- Казак лихой! - сказал сердито участковый Голощапов и бросил окурок
в петуха, проходившего мимо торжественной поступью. Петух отскочил в
сторону и заклохтал: чего это, мол, лиходействуешь, хозяин! Голощапов
продолжал, мигнув петуху: не сердись, я пошутил. - Гришка с детства
способный. Учился хорошо, в колхозе с малых лет работал, на книжки
зарабатывал, у него их, книг-то, поболе, наверно, чем в нашей библиотеке.
Иван Васильевич Протасов прогарцевал мимо со статью и важностью
генерала и по пути еле кивнул Голощапову, снисходя: мысли его, видать,
приняли возвышенное направление. Участковый вздохнул, глядя вслед
кавалеристу, и покачал головой:
- Сырой мужик! Всю долгую свою жизнь был сырой и дров наломал
ба-альшую поленницу!
- Не любишь ты его? - полюбопытствовал Ольшанский и тоже вздохнул,
как бы за компанию. - Почему не любишь-то?
- Давно знаю. Он вбок не умеет соображать - все прямо лупит, по
написанному, от таких только бедствие народу и ничего больше. Вот другие
старики (я многих знаю), они - мудрые, у них учатся. Они добрые, старики, а
этот всю жизнь исключительно сердитый и ничему не научился, только власть
нашу в плохом свете выставлял, никак не меньше. И боялись его с места
насиженного стронуть - заслуги у человека. А какие-такие заслуги? Где-то
там и что-то там, поди проверь. Никаких заслуг, если копнуть как следует,
так и нет вовсе. Может, грешу на мужичка-то, а? Беда!
- Почему Суходолов один живет, Максимыч?
- Родители в город перебрались, отец у него механизатор, специалист
хороший, детей - еще трое. Детям дальше учиться надо, с этих соображений и
перебрались. Гришка покидать село отказался. Один, так надолго ли? Девок
вон сколь хошь. Много девок на выданье. Ты вот лучше подсоветуй, как народ
успокоить, - плохие ведь у нас карты-то складываются.
- А что такое?
- А такое. Товар из магазина, как я понял, вывезти решено - на.
экспертизу и всякое такое?
- Вроде бы. И всякое такое, верно.
- Не вроде, а в точности: сам слыхал, как полковник распорядился -
вывезти, мол, немедленно. И тайно к тому же, чтобы умы здешние не
будоражить, не создавать лишней напряженности, понимаешь.
- Ну и что?
- Да ничего особенного, кроме того разве, что люди настроены товар
разобрать во что бы то ни стало, на очередь записываются. За транзисторами,
к примеру, и телевизорами - отдельная очередь, за тряпьем и галантереей -
отдельная.
Все по порядку. Список у - них есть, такие списки в военное лихолетье
составляли. Не к добру это!
- Что не к добру?
Голощапов покачал головой, внимательно осмотрел свои руки в мозолях,
крестьянские руки, чихнул и вытянул из заднего кармана носовой платок:
- Скандал может случиться, народ теперь до всяких побрякушек особо
жадный сделался почему-то.
- Полковник сообразит, как выйти из положения, он - бывалый.
- Я вот тоже бывалый, - сказал Голощапов и потрогал лоб пальцами с
осторожностью. - Но выхода не вижу. Большой, понимаешь, скандал назревает.
Вдоль улицы пробежал ветерок, он добежал сюда, слабея - с гор
скатился, с ледниковых лысин, напитанный поднебесной стужей. Участковый
пошел в дом надеть пиджак, Ольшанский поежился, но со скамейки не встал,
рассчитывая притерпеться, он ждал, когда хозяин вернется, чтобы задать ему
вопрос, висевший на языке.
- У нас завсегда так, - сказал Голощапов, возвращаясь. Он слегка
подпрыгивал, чтобы согреться. - В самую жару вдруг дунет, и враз
скукожишься, враз закоченеешь. В Сибири живем.
- Я все хочу спросить, Максимыч?..
- Спрашивай, что ж.
- Сам-то ты как ко всему этому, - Ольшанский повел рукой перед собой
кругло и широко, - относишься? Есть у тебя версия какая-нибудь?
Голощапов перестал прыгать и сел рядом с Ольшанским, опять закурил
"беломорину", задумался. Молчал он долго и лишь сопел, папироса, зажатая
между пальцами, тоненько и нескончаемо дымила.
- Ну?
- Ты меня не погоняй, дай сосредоточиться. Тут видишь... Тут,
понимаешь ли, таинство. Про такое разве что в книжках прочитать можно.
Боюсь и говорить-то... И не стану я тебе до поры излагаться, да ты сам,
по-моему, стежку нащупал?
- Кое-какие соображения есть, скрывать не стану.
- Верные твои соображения. Некоторые в нашем селе больше нас с тобой
знают, откудова, понимаешь, ноги растут. Только подчеркну для пущей
важности: зло не вершится, добро вершится, да только вершится оно вслепую
как бы.
- Вслепую, согласен с тобой.
- Погоди! - Голощапов вытянул шею, прислушался и заулыбался. - Так
оно и есть!
- Что такое?
- Гришка Суходолов возле конторы мотоцикл заводит, счас мимо нас
проскочит. Заводи-ка и ты. Мой вон бери. Следом поедешь, и, пожалуй, не без
пользы. Быстро!
Ветер зудел и насвистывал в ушах. Ольшанский начал раскаиваться, что
не надел свитер или фуфайку, как предлагал Голощапов. Теперь близок локоть,
да не укусишь. Правда, газовать пришлось лишь поначалу - Суходолов успел
оторваться порядочно и скрылся из видимости, да и дорога была сперва широка
и гладка, потом же, когда село осталось позади, когда замелькала по обе
стороны голимая тайга, стали попадаться ухабы и мокрота, особо в логах.
Ольшанский успокоился и понял, что главбух никуда не денется и что догнать
его при желании не составит труда. Однако настигать он Суходолова не
будет - ни к чему это. А вот проследить, куда и зачем тот прет сломя
голову, не лишне. Очень даже не лишне: ведь может при благоприятном
стечении обстоятельств случиться так, что ответы на многие вопросы
выстроятся сами собой и не потребуют головоломных размышлений. Ольшанский
счел разумным притормозить, он остановил мотоцикл, не заглушая двигателя, и
прошелся по поляне, усеянной огоньками, медуньей и черемшой. Огоньки
светились трепетно и робко. Следователь присел на корточки, провел по траве
рукой - трава была холодная и мокрая - и почувствовал вдруг свою полную
отчужденность от сущего, от Земли, которая носит нас, от травы, которую
топчем, от синего неба над головой. Ольшанский долго глядел вверх, так
долго, что у него слегка закружилась голова и в душе запала неясная вина
перед всем живым, что сопутствует нам днем и ночью - вечно, что страдает,
но не кричит о своей боли и утратах, не зовет к состраданию. Машинная наша
цивилизация бежит куда-то, крутится без огляда, человек же, обремененный
заботами приходит в этот мир, не сказав ему "здравствуй", и уходит без
"прощай". Мы чужаки в своем доме, гости, скупые на любовь дети матери
Земли. Мысли эти возникли не без причины: следователь не знал, как зовется
птица, сидящая на дереве, не умел отличить осину от липы, кедр от ели,
черемшу от дикого лука, ворона от коршуна. И не сказать, если разобраться,
что у него недоставало времени для освоения этих простых начал, у него, как
теперь понялось, не было к тому ни желания, ни любопытства... Оторвались мы
от естества своего и никуда пока не взлетели.
Примерно так думал следователь Ольшанский, чутко, однако,
прислушиваясь и примериваясь, далеко ли ушел главбух? Звук мотора впереди
сперва пригас, потом затих вовсе, слышно было, как сочится ветер сквозь
густую зелень, тайга пахнула вдруг деревенской баней. Было в том запахе
много оттенков: отдавало здесь, на поляне, прелым березовым листом,
деревянной сыростью, горьковатой печной копотью. Ольшанский, боясь дышать,
сел в седло и тихонько тронулся, газу прибавил лишь метров через сто от
поляны, где испытал грустное прозрение, и был уверен, что вернется сюда еще
раз, чтобы, отгородясь от суеты, поклониться тайге.
На колеса наворачивалась грязь свинцовой тяжести, и "Урал" катился
юзом, вихляя, мотор его захлебывался от натуги. Впереди сперва точкой,
потом и голубым пятном замаячил просвет - там кончался лес. В просвете,
который все ширился, мелькнула стреноженная лошадь, она передвигалась
резкими скачками и сильно вскидывала голову, черная ее грива вздымалась и
опадала, будто крылья.
Бухгалтер, как и предполагалось, далеко не ушел: он сидел, ноги
кренделем, на пеньке у края большого поля, еще не вспаханного, и в
задумчивости курил. За полем виднелась березовая рощица, вспененная молодой
листвой, еще дальше, подобно штормовым волнам в океане, тянулись в
бескрайность горы, чуть подернутые у вершин облаками. Суходолов сидел на
пеньке я позе, - в
...Закладка в соц.сетях
