Жанр: Научная фантастика
Пришельцы
...е будет
дальше. Перспектива выплясывалась, в общем-то, невеселая: обязательно
начнется следствие: нагрянет в село всякий серьезный люд из района и
области, волнами, с приливами и отливами, пойдут комиссии с портфелями.
Начнется все с милиции, понятно, а вот кончится кем? Проверяющих - тьма.
Живешь на свете долго и не ведаешь, какие, есть организации, и они,
организации, при чрезвычайных обстоятельствах шлют на низы своих
полномочных представителей, которые, коли ты уж сделался козлом отпущения,
требуют и не умеют улыбаться при исполнении служебных обязанностей.
...Народ долго, до ночи, гомонился возле конторы, свидетели подробно
рассказывали тем, кто не сподобился видеть чудо, куда и как взлетел буровой
мастер Витя Ковшов. Ночью все село глядело в небо. Кто-то предположил, что
Ковшов вполне может стать спутником и белую его рубашку будет видать ясно.
Но Витя среди звезд так и не возник.
Участковый Голощапов увез на председательском газике шофера Володю,
непосредственного исполнителя злой Ковшовской воли, в район для дальнейшего
разбирательства, повелел взять преступнику с собой харчишек и пару белья.
3
Председатель Ненашев уже забыл, что Никита Лямкин должен нанести
визит вечером на квартиру, что сам же приказал секретарше Гале найти
мелкого проказника и обеспечить, так сказать, его явку. Наказ был, значит,
выполнен. Никита осторожно заглянул на кухню и кашлянул. Ненашев стоял
возле электрической плиты, одетый в спортивное трико, и жарил яичницу на
ужин. Яичница, как всегда, подгорела.
- Тебя еще не хватало! - осерчал Сидор Иванович и поставил сковородку
на стол. - С тобой еще лаяться!
- Зачем со мной лаяться? Вот мы сядем рядком да поговорим ладком. -
Никита присел на табуретку возле двери и устало потер колени руками. Был он
причесан, умыт (на разметленной бороде Ненашев заметил капельки воды), я
косоворотке с перламутровыми пуговицами, сапогах и белой кепочке с куцым;
козырьком. Кепку. Лямкин снял и доложил на подоконник.
- Ты, брат, на кого-то похож сегодня, а вот на кого ты похож - не
могу вспомнить, - председатель отмахнул ладонью - дым от лица и накинул на
сковородку полотенце. - Айда-ко в горницу, начадил я здесь, горло дерет.
...Никита все натирал колени, угловатые его плечи были опущены, он
казался старым.
- На кого же ты похож, брат? Вертится в голове что-то такое, -
Ненашев притронулся пальцем к виску, а вот вспомнить не могу. Не пьяный ты?
- Я теперь не пьющий. - Извини, не верю.
- А мне решительно все равно, верите вы или не верите.
- На берегу давеча туристов пугал? Днем?
- Было дело.
- Зачем пугал?
- Тут непросто все.
- По-моему, так проще и не бывает: подпил, с утра, и на лиходейство
тебя потянуло. Тебе сколько, лет, Никита?
- Тридцать три года.
- Вполне зрелый ты - четвертый десяток грядет, а я с тобой, да и не
только я, как с подростком разговариваю, как с пятнадцатилетним, например.
Стыда по этому поводу не чувствуешь?
- Тут непросто все.
- Тут как раз все просто!
- Я не ради шутки туристов пугал, жалко мне всего живого, красоты
жалко. Я вообще с некоторых пор считаю, что человек на Земле, он, Сидор
Иванович, гармонию рушит.
- Вот те раз! Лишний, значит, человек на Земле? И я - лишний? И ты, и
Варя твоя?
- Да. Все мы - лишние. Человек природой вообще не предусмотрен.
- Откудова же он взялся тогда?
- Неясного тут много, но, полагаю, интеллект привнесен к нам
искусственно.
- Гриша Суходолов говорит в таких случаях, что он про это где-то
читал, отсюда вывод: ты неоригинален, Лямкин. Это первое. И второе.
По-какому такому поводу посетили тебя столь крамольные мысли?
Никита на вопрос не ответил, он заложил ногу на ногу, поник головой.
Ненашев видел его: мосластую шею с ложбинкой и мятый волос на ней. "Кого же
он мне напоминает, калина-малина? Не успокоюсь ведь, пока не вспомню. Вот
еще докука привалила, калина-малина!"
- Что за цветок? - спросил вдруг Лямкин, разгибаясь и хрустя новыми
сапогами, - хромовыми, между прочим, каких в наши дни вроде бы уже и не
шьют, но если и шьют, то исключительно для высших армейских чинов. Цветок
стоял в горнице на круглом столе, невидное растеньице с красноватым листом.
Ненашев после некоторого замешательства ответил:
- Ваня мокрый. Это - по-народному. А но науке как он зовется, убей,
не помню. Женщины принесли. Стоит. Обещали - цвести будет, а он не цветет,
представь.
- Он воды просит, не чувствуете разве?
- Почему это я должен чувствовать?
- И горшок для него тесный - стонет.
- Кто стонет?
- Цветок.
- Представь, я и стона не слышу!
- А я вот слышу! - Лямкин вздохнул с печалью и потер худое свое
колено ладошкой.
Ненашев, слегка озадаченный и пристыженный (цветок ведь стонет!),
вылил полную железную кружку в горшок, вода ушла в сухую землю, будто в
пустую яму, председатель тут вроде бы даже услышал вздох облегчения,
проистекший от цветка, и пожал плечами с улыбкой на губах: и чего только не
причудится, прости господи, если внушишь себе; Так вот, наверно, и с ума
сходят?
- Хотите расскажу, как помирал?
- Кто это помирал?
- Я. И воскресал.
- Было такое, верно. И воскресал ты, это я лично видел. Шутки твои,
они, брат, диковатые для взрослого мужика-то.
Никита не обратил на укоризну председателя внимания, вздохнул:
похоже, рассказывать о смерти и воскрешении не составляло удовольствия,
однако, рассказывать он начал:
- Сперва было темно. И темнота была особая, липкая, я бы подчеркнул,
живая. Меня, знаете, будто сажей печной обмазали, даже кожа повсюду
зачесалась.
- Повсюду, значит?
- Повсюду. Да. И услышал я свист в ушах. Вот когда, например, стоишь
на взгорке и перед грозой - такой же свист идет.
- Да, вроде бы так, - кивнул председатель Лямкину снисходительно,
будто имел дело с натуральным недоумком. - Когда особо на горе стоишь,
тонкое, брат, наблюдение!
- Я без шуток, Сидор Иванович!
- И я без шуток.
- ... И чувствую: крутит меня, по спирали крутит. Соображаю: значит,
лечу. В абсолютной темноте лечу. И с приличной скоростью. "Не дай бог,
думаю, на что-нибудь наткнуться, тогда - хана!"
- Натуральная хана! - подхватил председатель уже без ехидства, потому
что вспомнил геолога Витю Ковшова - Витя ведь тоже штопором крутился,
прежде чем исчезнуть. Сидор Иванович был уверен Ковшов на днях вернется -
такой же развязный и неряшливый. От этой очевидности председатель заскучал,
он зевнул и потрогал пальцами листья цветка вани мокрого. Листья были
холодные и шершавые.
- Ну, а дальше?
- Лечу и чувствую: светлеет. Впереди появилось этакое серое пятно,
мерцание такое.
- Пятно, значит?
- Да, и оно все разрасталось.
- Разрасталось, значит?
- И высмотрел я помаленьку, что нахожусь вроде бы в трубе и труба та
похожа... На что же она похожа? На горло, может быть: поперек на ней кольца
проглядывались, ребра такие.
- Ребра? Как в трубе старого противогаза, так?
- Примерно.
- Диаметр, если на глазок? Трубу имею в виду. Никита Лямкин
зажмурился, поднес ко рту кулак и засопел, соображая.
- Метров пять поди, если на глазок брать. А посветлело потом, Сидор
Иванович, разом, пронзительно, и ослеп я на какое-то мгновение.
- Ослеп, говоришь?
- Да. И накатило на меня, Сидор Иванович, несказанное блаженство.
Лечу и радуюсь, лечу и думаю - как хорошо-то. Как хорошо!
- Ишь ты, несказанное блаженство, значит?
- Можете себе представить: душа моя запела на самой высокой ноте.
- Помирать, выходит, и не страшно?
- Так я ведь забыл, что помер, - думал: сон вижу.
- Ну, а после что? - Председатель опять потрогал цветок, и ему
показалось, что листья его уже не такие шершавые, как еще минуту назад.
Возникло ощущение даже, будто от цветка исходит изморозный ветерок и
кончики пальцев покалывает, как на охолодевшем железе. Сидор Иванович встал
и приник к окну, створка которого была растворена. С улицы нежно пахло
травами. - Потом что было?
- Потом... - Никита оперся локтями на колени. - Я услышал Голос.
Громкий такой и внятный. Голос сказал следующее: "Отныне и до конца дней
твоих страдания мира лягут на твои плечи. Ты будешь видеть то, чего не
видят другие, и слышать то, чего не слышат другие. Дар этот ниспослан тебе
как благо и как месть".
- Месть - за что?
- Больше Голос не сказал ничего, но я так понимаю: месть та - за
годы, прожитые бездарно, за мою бездумную и безалаберную молодость.
- А что, это интересно даже! - Ненашев оживился, повеселел. - Яичню
есть будешь? И сто грамм налью.
- Не хочу, спасибо.
- И водки не хочешь?
- И водки не хочу. - Лямкин с прищуром посмотрел на люстру,
продолжал: - По первости, когда в гробу очнулся, и после еще, довольно
продолжительно, представлялось, что полет в трубе и все прочее просто
причудилось, однако нет: сижу я после своих поминок на крылечке, дождь
моросит, пусто кругом. Тошно. Да. И тут корова соседская к калитке
подбрела. Далеко она стоит, а я слышу, как бьется, шуршит ее сердце, как
кровь, представляете, по телу струится. У, меня волосы на голове дыбом
встали!
- Понимаю. С похмелья был? На этот вопрос Лямкин не ответил.
- Ну, а дальше?
- Дальше уж совсем непонятное началось. Смотрю, вечером дело было,
Витька Ковшов идет к себе в будку, а на плече лосенка убитого тащит. Я за
Витькой, конечно. Зло меня душит: говорю себе, до чего же ты докатился -
браконьерничаешь, сволочь, да нагло еще так! Я - за ним.
- За кем это?
- За Витькой. Хоть я слабей его физически, но в гневе неистовый в на
смертоубийство способен. Задаю себе задачку: спрошу сперва, почему он,
ирод, жалости никакой не имеет?
- Жалости он не имеет, верно, - Сидор Иванович опять стал вспоминать
с натугой, на кого же похож Лямкин? Вопрос этот гвоздем сидел в голове, и
не было от него покоя.
В дверь постучали негромко, но настойчиво. Хозяин сразу догадался,
кого опять черт несет - Гришу Суходолова черт несет! "Ни днем, ни ночью
покоя нет от него!" - подумал с досадой председатель и громко крикнул:
- Входи, не заперто там!
Никита Лямкин медленно встал со стула:
- Пойду, однако.
- Так мы ж не договорили малость?
- Я завтра в контору к вам наведаюсь, после обеда. Ненашев даже
расстроился: он не хотел, чтобы Лямкин уходил - разговор у них затеялся
все-таки любопытный, но и знал Сидор Иванович: не даст Гришка развернуться
задушевной беседе, поэтому сказал:
- Ну, что ж, забегай. Лучше вечером вот так же и забегай - домой ко
мне, понял. В конторе там все люди да люди.
- Хорошо, домой и зайду.
Сидор Иванович растворил окно, налег на подоконник грудью и посмотрел
вверх. Небо еще не наполнилось ночной чернотой, звезды были еще желтые и
острые, горизонт загораживали тучи, лишенные прозрачности, они лежали
плотно и не меняли форму, точно прибитые. На штакетник падал свет из дома,
он дробился и пестрел, высветливая изумрудную траву. За дорогой было
смутно, казалось, что там, дальше, кончается этот мир и начинается другой -
необетованный и странный. Ненашев не обернулся, когда услышал в горнице
шаги главбуха Суходолова.
- Яичню будешь?
- Только что поужинал, - бодро ответил Гриша и сел в аккурат не стул,
где сидел недавно Никита Лямкин.
- Чего это он к тебе заповадился?
- Кто заповадился?
- А Лямкин.
- По делу заглядывал.
- Какие у него еще дела к тебе завелись? Председатель вдруг
обозлился: ему хотелось побыть одному, ночь удалась хорошая, она
настраивала на мысли задушевного свойства, а тут мешают.
- Что тебе еще?
Главбух покорно смолчал, улавливая настроение председателя - неважное
настроение, и, подержав секунду коробок спичек возле уха, (послушал, есть
ли в коробке спички), зажег сигарету "Прима".
Ненашев от окна не отошел, еще пуще навалился на подоконник,
вглядываясь в просторное и высокое небо, полное звезд. Он жалел Никиту
Лямкина, осознав нежданно простую и. горькую истину: живем мы рядом, а
далеки порой друг от друга, как те вон звезды, и оцениваем ближнего по его
поступкам, не вникая в существо дела, мы все упрощаем по лености своей, от
недостатка живого, сострадательного любопытства.
- Я новость принес, - осторожно начал Гриша Суходолов и примял
ладошкой шевелюру с таким видом, будто дожидался важной встречи в приемной
министерства.
- Добрых новостей ты не приносишь, а худую сам услышу.
- Участковый Голощапов вернулся и двух следователей привез, один так
из области по особо важным делам. Голощапов их в баню повел, парятся
сейчас. - А какие у нас особо важные дела? Нет у вас особо важных дел
- Я с ними накоротке словом перекинулся.
- И тут успел!
- Молодой парень" из области который. Говорит: чудеса у вас косяком
прут - мертвые воскресают, живые возносятся, только что, грит, старухи на
метлах не летают, а других всяких чудес - в наличии.
- Зря бензин жгут, - нахмурился председатель, - Витька Ковшов, поди,
давно спит в будке своей.
- Это почему же спит, он же улетел?
- Такие никому не нужны - ни на Земле, ни в облаках. Дерьмо, оно ни в
какое пространство не вписывается!
- Следователь грит: тут разобраться надобно. Конечно, и намека ему не
дал, что это Федина работа, следователю палец в рот не клади - - враз
откусит. Он такой.
- И не вздумай про Федора ляпнуть, смотри у меня - башку отвинчу!
- Обижаешь, Иваныч!
- Может, и Витьку-то Федор вдаль кинул?
- Кому еще такая задача по плечу?!
- Верно. Но зачем это ему нужно? Разве что юмор прорезался?
- Я думаю, на помощь пришел, не позволил над нами изгаляться.
- Оно, конечно, спасибо ему, но о последствиях он совсем не думает.
- Инопланетное мышление, Сидор Иванович. Я вот читал... - Гриша
Суходолов не успел просветить собеседника об особенностях мышления
загадочных и далеких цивилизаций: в доме погас свет. Он погас не только в
доме, но и во всем селе. Когда глаза по малости привыкли к темноте, стало
заметно, что взошла луна, ее блики, лежали на полу меркло и жутковато.
Издали донесся собачий лай, где-то скрипнула калитка, пробухали по дороге с
поспешностью чьи-то сапоги, заблеяли овцы. Оба - и Гриша, и председатель -
враз подумали о том, что, оказывается, село полно звуков и они обостренно
воспринимаются в темноте. Почему?
Сидор Иванович нашарил в шкафу свечку, поставил ее на блюдце, зажег
спичку, подержал блюдце на ладони. Острый огонек ,-гнулся и порхал, словно
был привязан к свече тонкой ниткой, которая не давала ему взлететь. Гриша
взял из рук председателя свечу и подавил ее на стол. Они" сели с
осторожностью, слегка напуганные внезапно наступившей темнотой. Ненашев
вздохнул и начал поругивать начальника "Сельэлектро" Баранова, у которого в
хозяйстве полный развал.
- Так вот, что касается инопланетного мышления, - сделал новый зачин
бухгалтер Суходолов с торжественностью. - Читал я где-то под рубрикой
"Удивительное рядом". Возьмем для наглядности того же муравья. Да. Ты
заметил, Иваныч, Лямкин-то с собаками опять был, целая стая его дожидалась?
Почему это собаки за ним ходят, интересно знать? За мной вот не ходят...
- За тобой и не будут ходить.
- И почему же?
- Лямкин - он добрый.
- А я не добрый, что ли?
- Ты - суетный.
Грише не понравилось, что он суетный, но он и на этот раз не перечил
председателю, потому что торопился изложить свою мысль:
- Муравья того же возьмем, значит. Ученые версию высказывают, наука
даже такая есть, специальная - муравьев изучает, забыл, как называется. И
наука та серьезно, значит, предполагает, что мы имеем в натуре цивилизацию,
без всяких там оговорок.
- Какую еще цивилизацию?
Бухгалтер продолжить не успел: в горнице зажглась люстра, ослепив на
мгновение, и сразу, без интервала, через раскрытое окно, сдернув с гардины
шторину, упал на пол какой-то предмет. Гриша проворно нагнулся, поднял тот
предмет и близко поднес его к лицу Ненашева, сидящего на стуле с изумленно
поднятыми бровями.
- Камень бросили?
- Ботинок, видишь?
- Ботинок? Вижу.
- Красный, модный и на высоком каблуке.
- И грязный, Видишь? Витьки Ковшова штиблет, точно! - Гриша
высунулся" окно и сказал шепотом: - Айда на улицу, Иваныч, да скоренько!
На улице они увидели следующее: над дорогой вился, качаясь, белый
клубок неизвестной природы, клубок то поднимался, то опускался, потом он
раскрылся, подобно цветку, и бесшумно опустился на штакетник. Гриша
Суходолов стремглав кинулся туда, где опустился таинственный предмет, и
вернулся с белой тряпкой, перекинутой через руку. При неверном свете луны
колхозные головы все-таки угадали, что с неба упала рубаха.
- Витькина! - догадался председатель. - Это Ковшов, выходит, по
частям возвращается.
- Недаром, значит, ток отключился: Федор энергию набирал. Пригнись,
Иваныч, меня что-то ударило!
Ненашев сел, опершись руками о землю. Трава была мокрая и холодная. В
воздухе родился зудящий звук, о деревянную стену дома что-то ударило
россыпью, будто дробь из ружья. Сердито и со всхлипом звякнуло оконное
стекло. Гриша стонал рядом и ползал - выискивал небесные подарки.
- Тебе шибко досталось? - поинтересовался Ненашев с ехидцей и встал
во весь рост, поскольку ничего больше вроде не сыпалось и не падало.
- Шишка вскочит! - пожаловался Суходолов. - В переносье стукнуло, из
глаз даже искры посыпались. Что же это такое? Ага, нашел! Нашел, айда,
смотри! - Главбух крепко зажал в кулаке находку и замер с вытянутой рукой,
уставился при этом на дорогу. А по дороге с затяжным и жалобным воем бежал
в сторону села голый мужик, он мелькнул в косой полосе света и "пропал в
ночи. Еще некоторое время слышало" мягкий стук босых ног и усталый вой.
- Витька пробежал или не Витька?
- Он, Ковшов! - с веселым оживлением откликнулся Гриша Суходолов. -
Домой побег. Тряхнуло его, видать, нешуточно, в страхе побег. Аж воет!
В доме Суходолов разжал кулак и показал председателю пуговицу - свою
находку. Пуговица, маленькая и черная, была, рассудили мужчины, от
ковшовских брюк.
Виктора Ковшова утром нашли геологи - - он сидел на пеньке неподалеку
от своей будки в чем мать родила и тихонько, безостановочно выл. Бурильщики
тем же часом сбегали за фельдшером, тот поставил пострадавшему укол. Витю
разогнули с натугой, поставили на ноги и уложили на раскладушку, чуть
спустя прораб хватил стакан спирта и заснул на целые сутки, когда же
проснулся, был препровожден участковым милиционером Голощаповым к
следователю по особо важным делам - для проявления истины. Выяснилось
сразу, что ничего путного от этого человека добиться невозможно:
допрашиваемый молчал и выпил разом целый графин воды. Участковый Голощапов
сходил к ручейку, наполнил графин снова, и снова он был осушен с быстротой
необыкновенной. Опять позвали фельдшера Сарафанова, медик заявил, что
Ковшов на данный момент в шоке, конечно, но несомненно войдет в форму, а
пока его трогать не имеет смысла. Следователь по особо важным делам, весь с
иголочки, точно манекен с витрины, аккуратно причесанный, очень в меру
румяный, вежливый, вкрадчиво осведомился у Сарафанова:
- Почему вы думаете, что он быстро придет в себя?
- Я старый воробей. - (Фельдшер был седой как лунь, крепкий и
мужиковатый старик) - Не буду прибегать к медицинским терминам, но такие. -
Сарафанов показал на Ковшова пальцем, - подобны прочно сделанной машине,
они редко выходят из строя.
- Я не понял вас?
- А чего понимать, молодой человек! Я разве неясно выразился? Такой
тип людей очень четко отправляет функции, и не больше того. Высший вид
нервной деятельности - творчество, высокие порывы и прочая, прочая - ему,
увы, недоступны!
- Вы так думаете?
- Твердо в том убежден, молодой человек.
- Вы его не любите?
- Ковшова? А кто его любит? Не за что его любить, представьте.
- Мотивы вашей неприязни?
- Я мог бы, конечно, и не отвечать на ваш вопрос, товарищ
следователь, но скрывать ничего не стану, меня потрясло в свое время, что
вот этот гражданин, - корявый и источенный мылом палец снова уперся в
Ковшова, который, задрав голову, пил из графина родниковую воду, - загнал
насмерть лошадь. Просто так загнал насмерть - ради забавы.
Лошадь же, молодой человек, лучше нас с вами, смею заметить, она не
способна на подлость. Вы никогда не задумывались над тем, сколько
крестьянский конь сделал для цивилизации? Никто не способен это подсчитать.
Следователь поглядел на Ковшова внимательно, хотел, видимо, уловить,
какое впечатление произвели на подследственного слова старого, ничего не
уловил и размеренным жестом пригладил волосы на голове, блестевшие тускло и
ровно.
- Что ж, спасибо вам за консультацию, короткую, но отмечу, весьма
категоричную.
- Как уж мог, как уж мог.
- Не объясните ли вы нам заодно, каким способом и с помощью какой
силы прораб Ковшов это... воспарил и это... приземлился в столь непотребном
виде?
- Я не присутствовал при его... ээ-э... вознесении, вы очевидцев
спрашивайте. - Фельдшер забрал со стула обшарпанный саквояж, низко
поклонился присутствующим и скорым шагом вышел вон. В дверях старик
столкнулся с Гришей Суходоловым.
Гриша с утра имел намерение помочи следствию: он принес в портфеле
красный ботинок, рубаху-марлевку и три пуговицы, две черные и одну белую.
Бухгалтер заставлял себя сверить в то, что он исполняет гражданский долг и
обманывал себя; его сжигало желание очутиться в центре событий и поводить
следователя за нос, несмотря на то, что приезжий числился за особо важными
делами. Суходолов ведь, обладал Тайной, следователь же ею не обладал и не
будет обладать. Если предположить, что этот разбитной и хитрый товарищ
доложит в верха, будто виной всему пришелец или некая сила в этом роде,
потусторонняя, то с его погон наверняка слетит звездочка или даже две
звездочки. Вот так. И не иначе.
Участковый Голощапов привстал и поздоровался с бухгалтером за руку,
следователь, подперев рукой . подбородок, смотрел на вошедшего, не мигая, и
нельзя было понять, о чем он думает. Витя Ковшов покосился через пустой
стакан, который прижимал к носу, на Гришу насмешливо и дерзко.
- Т-ээк, - сказал следователь, когда бухгалтер хмуро, но с проблеском
лукавой улыбки, стал выкладывать на стол принесенные в портфеле вещи. -
Т-ээк.
- Мой ботинок! - заявил вдруг Ковшов и поставил пустой стакан на
подоконник.
Участковый Голощапов чувствовал себя маятно по двум причинам:
во-первых, он не был Хозяином положения, во-вторых, как он ни напрягал
голову, не имел до сих пор ни малейшего представления о том, в какую
сторону двигать разбирательство, и всецело положился на областное светило.
Смолоду, однако, участковый привык полагаться только на себя.
- Ботинок-то мой!
- Голое у товарища прорезался! - Следователь посмотрел на Ковшова;
пристально, можно отметить, пронзительно, и показал главбуху рукой на
стул.-Прошу. И давайте знакомиться. Фамилия моя - Ольшанский. Олег
Степанович.
Гриша Суходолов тоже отрекомендовался, озаряясь присущей моменту
улыбкой, в меру радушной и в меру официальной.
- О вас я кое-что слышал, - заявил следователь. - У меня к вам есть
ряд вопросов.
- Всегда и всенепременно готовы помочь! - дурашливо, с издевкой
ответил Суходолов. - Чем можем. Да. Мы тут на отшибе и свежему человеку
рады душевно. Мнением каким поделиться - пожалуйста, новость услышать -
тоже не прочь: нам центральные газеты на два дня позже приносят, чем в
областной центр. А я лично до чтива всякого очень охоч!
- Взгляд у следователя Ольшанского был, надо отметить, гипнотический,
тяжелый. Карие навыкат глаза доставали, кажется, до самого нутра, и
Суходолов тоскливо подумал, что напрасно, пожалуй, ввергает себя в пучину
без дна и без покрышки.. На всякий случай он сказал:
- Времени у меня мало, учтите: сев начинается. Виды на урожай, если
интересуетесь, неплохие, и председатель наш, а он агроном по специальности,
настроен весьма оптимистически.
Ольшанский молчал, и в том молчании была неприязнь.
- Пшеницу вора сеять - земля нагрелась. Ольшанский опять смолчал.
Гриша пожал плечами, вытер платком обветренные губы и попутно задал себе
цель рассердиться. "Чего это он сычом выставился!?" Наконец, следователь
разомкнул губы:
- Вы, Ковшов, можете идти. Отдыхайте, потом мы с вами и встретимся.
- Он вчера, конечно, напереживался! - с оживлением встрял, в разговор
главбух Суходолов. - Смотрим: бежит рысью. Бежит и воет, будто, знаете,
волк степной. - Ага. - Гриша для наглядности встал, округлил рот, вытянул
шею и издал звук, полный звериного томленья. Следователь даже поежился и
кинул на стол шариковую ручку. Пошевелился участковый в углу, скрипнули его
парадные сапоги.
- Вы не один были, когда он бежал? - задал первый вопрос следователь.
- Дак с председателем мы были, когда он, значит, промелькнул в голом
виде.
- С каким председателем?
- У нас один председатель - Ненашев Сидор Иванович, всеми уважаемый,
между прочим, - товарищ: его не только в районе, но и в области прекрасно
знают. И вам бы не мешало знать его, товарищ, следователь, понимаешь
...Закладка в соц.сетях
