Жанр: Научная фантастика
Пришельцы
...авленное в качестве
отчета о проделанной работе вышестоящим инстанциям. Хороший сыщик не всегда
хороший сочинитель. Начальство свое капитан потешил вдоволь: сказку о
происшествиях в колхозе "Промысловик" читали полковники и даже два
генерала. Последний генерал, самый главный, суровый и седой, весь рабочий
день рыдал от смеха в своем кабинете, холодном и большом. За семь лет
пребывания в приемной: у телефонного пульта секретарша не видела ни разу
даже скупой улыбки на устах своего шефа, нагруженного сверх всякой меры
заботами государственного порядка. Когда самый главный просмеяло я (дело
было к вечеру), то вызвал начальника следственной части посоветоваться о
том, гнать автора рапорта из органов. немедленно или же немного, спустя?
Если автор рапорта не только слаб умом, но еще и морально неустойчив, то и
тянуть нечего. Выяснилось, однако, что капитан Ольшанский на самом хорошем
счету, а что же касается событий в. селе Покровском, то они не укладываются
ни в какие рамки и во многих моментах не поддаются объяснениям с точки
зрения повседневной реальности. Самый главный тогда; просидел над
материалами расследования почти до утра, он нашел немало промахов в
деятельности своих подчиненных, но не нашел, конечно же, четких ответов; на
поставленные вопросы. В итоге вызрело твердое решение тряхнуть стариной и
самому распустить концы.
Забегая вперед, скажем: генерал опростоволосился по многим причинам;
и главная из них состояла в том, что всякому - свое: не мог же, судите
сами, человек такого ранга перевоплотиться, например, в бродягу или агента.
госстраха, чтобы приглядеться всевидящим оком изнутри бытия, порасспросить
народ как: бы мимоходом, попросту о том, о сем и докопаться в конце концов
до сути. Генерал прибыл в Покровское со свитой, прилетел в ферме и при
регалиях, его боялись собаки; коровы за двое суток, которые начальник с
подчиненными провел в селе, заметно снизили. надои; люди же непременно
хотели посмотреть живого, генерала, на вопросы же отвечали туманно, боясь
оплошать перед таким заметным лицом.
Генерал имел доверительную.. беседу с председателем колхоза Сидором
Ивановичем. Ненашевым и сразу после этой беседы отбыл восвояси. Участковый
Голощапов получил приказ каждый день. отправлять по почте в адрес
областного управления отчеты о ТОМ, что происходит на селе. Грамотешку
участковый имел невеликую, он потел над бумагой со стоном и вздохами,
одновременно он подал заявление об отставке, поскольку имел на то полное
основание и по возрасту, и по стажу. Несколько раз участковый прибегая к
помощи главбуха Гриши Суходолова, в результате приходилось клеить
самодельные конверты и отправлять в область бандероли. Суходолов имел
застойную привычку отклоняться от темы, он обычно нажимал на недостатки в
организации сельского быта и в конце каждого рапорта требовал от областных
организаций немедленных и эффективных мер для налаживания полноценной жизни
рядового хлебороба.
Что же касается капитана Ольшанского, то он был из командировки
отозван и полюбил теперь сидеть в своем кабинете и тихо глядеть в окно,
глаза его часто туманила поволока. По управлению пополз слушок, что
следователь по особо важным делам втюрился по уши и предмет его лирических
воздыханий - то ли заведующая столовой, то ли официантка из ресторана. Ну,
а уж где страсть, там и семейная драма, и чуткие сослуживцы, как в таких
случаях заведено, оставили Ольшанского до времени в покое, чему он был про
себя несказанно рад. Друзья-сослуживцы, конечно же, ошибались: Олег
Степанович подал рапорт с просьбой предоставить ему очередной отпуск и
наметил провести его в селе Покровском. Он вдруг затосковал по таежным
запахам и по тишине, которую, казалось, источали горы, источало небо,
полнея величия и материнской ясности, высокое и бездонное небо матушки
Родины. Он видел, как хлопотали скворцы в старом скворечнике над верандой
участкового Голощапова, как ходил там по двору петух с рубиновой бородой,
важный, окруженный курами, обремененный семейными заботами и сердитый, как
спала на крыльце, свернувшись кольцом, черная собака и шерсть ее на восходе
солнца искрилась, он слышал вздохи коровы в сараюшке, полные глубокой
скорби. "Ничего мы не знаем, - думал Ольшанский, глядя в окно, - про
братьев наших меньших, и узнавать ничего не желаем, вот беда! Лишь
некоторым дано слегка притронуться к сути бытия, лишь избранным, наделенным
великим терпением, состраданием и любопытством". Капитан признавался себе,
что не только желание приобщиться к первозданной тишине толкает его на
дерзкий поступок - уехать в Покровское (жена с дочерью мечтают о Черном
море), его жгла и манила неотступная Тайна пришельца.
3
Пора нам подвести некоторые итоги. Для начала несколько слов о
геологе Ковшове, которого мы оставили в тот момент, когда его безуспешно
допрашивал капитан Ольшанский. Допросы - это известно читателю - ничего не
дали, кроме, пожалуй, вывода о том, что геолог Ковшов, несмотря на высшее
образование, полученное в городе Томске, полон ущербности как со стороны
интеллекта, так и со стороны душевных качеств. На первых порах Витя Ковшов
был в прострации, ходил сонный и молчал. Подчиненные его, удалые ребята,
особо не удручались по поводу некоторой заторможенности своего начальника,
они верили легкомысленно, что Витя отоспится и все покатится своим чередом,
но Витя как-то не оживлялся, все больше погружаясь в себя.
На второй день после возвращения Ковшова из странного путешествия
геологам давали аванс: из райцентра прикатила на казенном автобусе кассирша
Лида и, согласно ведомости, раздала деньги. Гонец с рюкзаком скорым ходом
побежал в магазин Клавдии Царевой за бутылками. Ковшов тоже дал пятерку по
традиции, но потом взошел на крыльцо своей прорабской будки, попросил
тишины и сказал речь о влиянии лошади на развитие цивилизации. Лошадь -
заявил Ковшов - заслуживает славы и почтения. Во всех больших городах
понаставили монументов в честь военных побед, и там, значит, знаменитые
полководцы сидят на лошадях. Доведись до меня, я бы сделал наоборот -
лошадь посадил на полководца, потому что это животное веками, а то и
тысячелетиями, вершит за нас самую потную работу - тянет крестьянский плуг,
возит лес из тайги, воюет и так далее. Предлагаю в селе Покровском
поставить лошади памятник, а прежде на тот памятник, конечно, надо
подсобрать денег. Затея дорогая, один я такой воз не потяну. Я исключаю из
своего аванса двадцать пять рублей на питание в столовой, остальные несу на
книжку в сберкассу.
Смеяться открыто геологи над Витей не посмели и перечить eмy не
посмели: Ковшов был вспыльчив, к тому же имел весьма увесистые кулаки.
Братва неохотно (чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало!) покидали в
чей-то берет кто рубль, кто трояк, кто полтинник. Некоторые опять крутили
пальцем у виска: стронулся малый, и неизлечимо, видать, стронулся! Хорошо
еще, что холостой, иначе семья бы без кормильца осталась. Пострадает разве
только Клавка Царева, так и страдать ей долго невозможно: сразу другого
хахаля присматривать станет - года-то уходят.
Общая же обстановка в колхозе сложилась тревожная, как ни крути, а
люди чуть ли не кожей чувствовали присутствие где-то совсем рядом некоей
силы, имеющей обыкновение творить чудеса. Селяне поняли, что они уже не
безусловные хозяева положения, а сознавать это весьма неприятно. Некоторая,
более отсталая, часть населения начала поговаривать о конце света.
Нездоровые последствия вызвала акция милиции и ученых молодых
товарищей, распорядившихся увезти темной ночью все подчистую товары со
склада и прилавков магазина. В накладе не остался лишь пенсионер и бывший
председатель сельского Совета Иван Васильевич Протасов, он, как известно,
вырвал свое - полную справу для жеребца по кличке Маршал. Злые языки
утверждали, что Клавдия Царева успела прихватить немало от щедрот
неизвестного поставщика, но ведь это надо было еще доказать. На торговых
работников изредка ведь и поклеп возводят, не без того.
В районные организации и дальше послана коллективная жалоба о том,
что население Покровки кровно обижено бесцеремонностью некоторых
чиновников, наделенных властью и полномочиями. Они, эти бездушные
чиновники, переправили в неизвестном направлении дефицит в виде
транзисторов, цветных телевизоров (подробный перечень товаров прилагался),
как подозревается, с целью распределения между собой. В конце жалобы было
сказано, что труженики Покровки это дело так не оставят и востребуют потерю
во что бы то ни стало.
- Ты бы ко мне не ходил пока, работать мешаешь! - Сидор Иванович
Ненашев положил очки на стол и тяжело вздохнул. Он остался у себя в
кабинете, чтобы разобраться с бумагами, обмозговать кое-что, а тут опять
Гришку Суходолова принесло. Гриша явился со своим телевизором, черным и
плоским, поставил его на стул в углу, осторожно прислонив к спинке, повел
рукой и поклонился: прошу, дескать, глядеть и радоваться. Ненашев надел
очки, опять снял их и положил перед собой. Экран был глух и черен.
- Ну, и что?
- Только счас казал. Никиту Лямкина казал, понял!
- Так не показывает же ничего?
- Раз начал - покажет: он иной раз с перерывами работает. Во,
начинается!
В кабинете потемнело и пригасли люстры, лампочки замигали и совсем
перестали светить.
- Опять электрики, язви их в душу, что-нибудь там ремонтируют!
- Не! - весело ответил Гриша Суходолов и снял кепку с головы, бросил
ее на стул. - Это он энергию берет, телевизор. Я уже замесил: берет. Ему
мало требуется, минут через пять все будет в порядке. Ты отдохни пока,
Иваныч: счас голубой экран засветится, как пишут в газетах. Я тебе говорил
уже, что от Фединого комбайна только кусок остался, я неделю его в портфеле
таская, следователь все допытывался - он за мной бегал! - зачем ты подобрал
этот камень? А я, мол, камни собираю. Да. Вчера в районе был, там при
молзаводе лаборатория есть, я и отдал тот кусок девчонкам на анализ:
ответьте мне, товарищи химики, из каких элементов таблицы Менделеева
состоит сей предмет? Что можем, сказали, то и сделаем. Да.
- Ничего они не могут, у них примитивно там все: кислотность молока
да жирность определяют. Не тот профиль.
- Пусть потрудятся. Там одна с высшим образованием есть - кумекает.
- Не все ли равно, из каких, понимаешь, элементов комбайн состоял.
Нет его, комбайна-то! И не будет. А машина мне понравилась.
- Попросишь Федора, езде сварганит.
- Не сварганит, у него теперь другие планы: последний раз богом
интересовался. Он, видать, сначала хочет разобраться в духовной, понимаешь,
сути человеческого общества, картошка его не занимает.
- Оно, конечно, мужик в самую суть нацелился, ему не до овощей и
корнеплодов.
- Вот именно, не до овощей. Распыляется, нет у него программы. И
запутается он, слово даю, запутается.
- Ты скажешь тоже - запутается! Это с его-то уровнем. Смешно!
- И ничего нет смешного. Одно дело комбайн спроектировать, совсем,
понимаешь, другое - разобраться, чем мы дышим. Тут с лету-то рубеж не
взять, нет. Ведь часто наши поступки лишены здравого смысла. Сами в себе
мало понимаем, а уж со стороны наши страсти - темный лес.
- Я думаю, они все могут.
- Кто это?
- А пришельцы.
- Думаю, и они не все могут. Ты вот иго, ты забирай свой патефон и
мотай отсюда - мне, видишь ли, некогда.
- Ты меня обижаешь, Иваныч! - Гриша Суходолов пристально посмотрел на
люстру, что висела над столом председателя, и лампочки тотчас же зажглись,
телевизор засветился сперва пронзительно-белым светом, потом голубоватым, и
во весь экран выпукло и ясно проявилось лицо Никиты Лямкина с жарко
сорящими глазами. Никита виделся до последней волосинки на бороде, даже
капельки пота виделись на узком переносье. Послышался, приближаясь и
набирая густоту, хриплый голос. Лямкин читал стихи.
...Вижу: с птицами ранними поднимаясь чуть свет, По Руси бродят
странники С незапамятных лет. От селенья К селенью, От реки до реки Бродят,
будто явления, По земле чудаки...
Читал Никита распевно и качал острой своей неприбранной головой:
Бродят дальними странами, Жить, как все, не сумев, Неразгаданно
странные И себе на уме...
Стихи Ненашеву понравились, он собрался было что-то сказать Грише, но
не сказал ничего, наверно потому, что изображение Никиты помельчало,
отодвинулось, встали далеко и близко горы, до самого ночного неба бился,
вытягиваясь и обладая, большой костер, смутно блестела река. Между
зубчатыми вершинами гор плыла, луна - белая и круглая. У костра сидели
люди, человек, на глазок, десять. Это была молодежь в новых штормовках,
видать, туристы. Никита Лямкин возвышался на пеньке, в руке он держал
палку, которой шуровал костер. Чуть дальше, у воды, сидели собаки. Слышно
было, как цедится ветер сквозь деревья, от огня разлетались красные искры.
- Ребятишкам лапшу на уши вешает! - Гриша Суходолов закурил папиросу
и поскреб затылок пальцами? - Это он может, трепач редкостный.
- Беседуют, чего ж, - председатель Ненашев, в отличие от главбуха, не
спешил осуждать Никиту. - Отдыхают, им хорошо! Я бы вот тоже посидел так.
- Кто же тебе мешает посидеть так?
- Дела, мешают.
- Отдыхать ты не умеешь, верно. И нечем гордиться.
- Нечем, правильно, - Сидор Иванович вдруг почувствовал въяве, как
речка там, на экране, пахнет рыбой, еще пахнет она тальником. Тальник имеет
запах горьковатый и томный.
- В бане уже сто лет не парились, айда сегодня, а?
- Когда сегодня-то?
- Да хоть счас, сами подтопим, сложно, что ли!
- Погоди-ка! Слушай.
Сквозь шорохи и треск донесся сперва слабо, потом и отчетливо голос
Лямкина:
- Вот выспрашиваете, товарищи, кто я? Сам не знаю. Странник я,
наверно. Любопытствую. Есть у меня мечта, товарищи, написать большую
поэму - исповедь, под названием "Земля". И в той поэме, я ее уже начал,
поразмышлять о судьбах человечества, о том, что мы имеем и чего достигли в
муках, но больше о том, что потеряно нами невозвратно, может быть, и
теряется сегодня.
Кто-то, видать, нечаянно, провел рукой по струнам гитары. Струны
гудели долго и надрывно. Потрескивал сушняк в костре, сопел ветер. Никита
поднял руку, требуя тишины и внимания, но в это мгновение экран подернулся
пеплом, перекосился, и сразу возникла на нем городская улица. На той улице,
плотно забитой автомобилями, было много людей, было много суеты и
мельтешения, звучал откуда-то сверху полонез Огинского, крупным планом
вдруг выплыла вывеска - золотые буквы на черном фоне - "Госплан СССР".
Изображение растекалось, будто вода по стеклу, колыхнулось, и проявился тут
же огромный кабинет с зашторенными окнами. За державным полированным столом
сидел плотный человек, сквозь редкий и седой его волос просвечивала розовая
макушка. Даже со спины было замечено, что товарищ за столом весьма
раздражен.
- Что вы имеете в виду? - спросил хозяин кабинета у кого-то.
Видимость расширилась, и Гриша Суходолов хлопнул в ладоши. Хлопнул он
в ладоши потому, что в кабинете, фривольно закинув ногу на ногу, сидел Федя
пришелец и очки его сверкали весьма обличительно. Сидел он довольно далеко
от стола, за которым высился товарищ с багровым и сердитым затылком.
- К большому человеку Федор-то проник! - сказал Гриша Суходолов и
покачал головой с укоризной.
- К большому, - согласился Ненашев. - Насчет бога или по другому
какому вопросу, интересно?
Наметанным глазом председатель определил, что пришелец Федя достиг
или первого зама, или даже Самого, потому что официальное лицо имело в
редких седых волосах пробор, ровнехонький и прямой, будто проложенный по
шнуру. Такие проборы лелеют, их не ломают руками, они лежат в полной
сохранности с утра до поздней ночи, потому что чиновники первого, так
сказать, ряда весьма скупы на жесты и слова, они тратят себя рачительно,
как средства из кассы взаимопомощи, они не умеют отдаваться порыву и мелким
страстям.
Федя пришелец не испытывал робости перед высоким положением
собеседника и даже слегка покачивал ногой.
Часы над дверью, плоские и с белым циферблатом. электрические,
показывали четверть десятого.
"Рабочий день, значит, только начинается, - прикинул Ненашев, - На
свежую голову разговор идет".
- Так что вы имеете в виду? - холодно осведомился первый заместитель
иди даже Сам. - И как вы сюда попали, день сегодня неприемный?
- Видите ли, - ответил Федя, все покачивая ногой. - Я имел в виду
показатели по валу. Это ж в корне ээ-э неправильно, когда конечный
результат, товар, то есть, измеряют метрами, килограммами и рублем. Я
посчитал на досуге и пришел к печальному ээ-э выводу о том, что примерно
двадцать процентов усилий промышленности как это... вылетает на воздух. Или
на ветер.
- Цифры ваши, - назидательным тоном сказал Сам или первый
заместитель, - с потолка взяты. Но как же вы сюда попали - у нас ведь
пропускная система?
Федя на прямой вопрос не ответил, но перестал качать своим ботинком
весьма диковинной формы.
- У меня нет времени заниматься пустопорожними разговорами, дорогой
товарищ. И ведь, потом, вы слабо владеете экономическими категориями,
весьма слабо, должен вас огорчить! И все-таки еще раз: кто вы такой и как
вы сюда подали?
- Я издалека, - сказал Федор, блестя очками. Слышно было, как
вершится мыслительный процесс под индонезийской шапочкой на его голове -
под шапочкой щелкало и трещало. - Издалека я.
- А конкретней?
- Я - пришелец, так во всяком случае зовут меня в селе Покровском,
Дарьинского района. - Я - из другой галактики.
- И прямиком ко мне? - затылок первого заместителя или Самого
напоминал теперь цветом молочного поросенка в жаровне. - Благодарю за
честь, но мне, повторяю, некогда. Как-нибудь в другой раз мы потолкуем о
валовых показателях в народном хозяйстве. Мы несовершенство нашего
хозяйства вполне сознаем, к слову. Мы ищем и находим.
- Долго ищете. Я где-то читал. Как это? Рубите сук, на котором
сидите. Так?
- Не так! - Хозяин нажал кнопку сбоку стола, и в дверном проеме
кабинета появился молодой человек, дюжий и одетый с иголочки, тоже с
пробором в черных, с лаковым блеском, волосах. Пробор делил голову ровно
надвое, будто у псаломщика или мироеда, какими их рисовали на старых
плакатах. Появился молодой человек и замер на пороге в полупоклоне, он
успел однако вопросительно поднять брови, заметив постороннего, не
записанного на прием.
- Вы пустили ко мне этого товарища, Виталий Васильевич? - спросил
хозяин ровным голосом, в котором, если вслушаться, присутствовал металл.
- Нет.
- Как же он проник сюда?
Виталий Васильевич, референт наверно, пожал могучими плечами и
уставился на Федора Федоровича по-бычьи, в глазах его была угроза.
- Сей момент нашего Друга сердечно под локотки выведут! - сказал
председатель и засмеялся,
- Он не даст, он не привык к такому обращению!
- Вот именно, он не привык, потому и даст.
Пока председатель и главбух перебрасывались словами, не отрывая
внимания от экрана телевизора, пришелец под конвоем референта уже миновал
добрую половину кабинета в направлении к выходу. Референт Виталий
Васильевич вел Федора полуобняв, как санитар тяжело больного. Пришелец
успел сказать:
- У меня есть время, энергия накоплена, и я только ээ-э... начал
беседу. У меня к вам много вопросов!
- Зато у меня нет времени! - холодно отрезал хозяин кабинета.
Экран окрасился угольной чернотой, потом, спустя минут пять, вкось,
кусками, обрывками, промелькнула желтая машина "скорой помощи", и опять
изображение погасло. Ненашев вздохнул с печалью и наморщил лоб:
- Все! Кинули нашего друга сердечного в дурдом.
- Он не позволит! - запротестовал Гриша Суходолов с такой страстью,
будто Федора отвезли на "скорой" К сумасшедшим по прямому указанию
председателя колхоза. - Ведь это же позор, это же, понимаешь, нестираемое
пятно на репутации землян, это же безобразие!
- Ничего, вывернется.
- Кто это вывернется?
- Федор. Ему такие перетряски весьма полезны.
- Скажешь тоже! Почему?
- Поймет, что наскоком ничего путного не свершить. Ему бы исподволь
вникать в нашу жизнь, а он сразу все постичь хочет, вот здесь и есть его
заглавная, понимаешь, ошибка. Уяснил?
- Не совсем.
- Молод еще. Ступай, работай. Или спать ложись.
- Что же дальше будет, как думаешь?
- Дальше еще хуже будет: коли начал путаться наш лучший друг, то до
полного морального краха запутается.
- И погибнуть может?
- Такого, полагаю, не случится, но лиха хватит парень, жалко мне его!
- Пожалел волк кобылу!
- Иди спи. Или читай.
- Иду! - Гриша вдруг озлился не на шутку: - Все умные, один я дурак,
один я ничего не знаю! У Федора-то план имеется, по плану он действует,
понял!
- Ну и что? Пусть по плану действует. Ты ступай. Ступай! И фанеру
свою забери, чтоб глаза мне тут не мозолила, теоретик еще нашелся!
Гриша молча, с прямой спиной и поджатыми губами (под мышкой он нес
телевизор), вышел прочь. Ненашев опять вздохнул, глядя рассеянно вслед
своему главбуху, взял со стола очки, криво воздел их на нос и подвинул к
себе папку с надписью "текущее".
Гриша Суходолов, как было сказано, удалился обиженный, а председатель
надолго задумался и даже закрыл глаза, испытывая легкое кружение в голове,
он боялся вспугнуть видение, которое явилось нежданно его внутреннему
взору. Увиделась председателю пыльная дорога, обегающая песчаный взлобок.
Вдали стояли сосны, озолоченные солнцем, небо было пегое, пахло мятой и
нагретой хвоей, вверху кругами плавал коршун, трава никла в полном
безветрии. "К чему бы все это?" - думал Ненашев и не открывал глаз. Он уже
знал, что картина явилась из далекого, далекого детства, и пришла она не
просто, а разбужена навязчивым желанием получить ответ на какой-то вопрос.
Следом Ненашев увидел себя мальчишкой, идущим по горячей и мягкой пыли, как
по облаку, идущим на звук свирельки. Звук был тягуч и переливчат. В
свирельку дудел пастух Митрий, худой и маленький, с острой бородкой на лице
цвета старой бумаги, с глазами мутной голубизны, какие бывают у
новорожденных. Митрий явился из ниоткуда однажды и нанялся в пастухи. Когда
его спросили деревенские власти, кто, мол, ты, откудова и куда путь
держишь, он ответил, подняв над головой острый палец:
- Я - гражданин свободного духа. Мужики покрякали и вынесли приговор:
- Хрен с ним, вроде непьющий.
Митрий поселился на краю деревни в заброшенной избенке и народу не
докучал, жил тихохонько, пребывал в глухой задумчивости и ночами глядел на
звезды, да на свирельке выводил музыку, сотканную из печали. Про гражданина
свободного духа плелись всякие байки. Утверждалось, будто этот человек
является отпрыском дворянского рода и молодость его была наполнена разгулом
и лиходейством, но после и враз грянуло раскаяние. Другие опять же бились
об заклад, что Митрий натурально известный казнокрад, сбежавший с каторги:
был слух также, что это поп-растрига, а также монах, нарушивший обет...
Свободный дух пастуха витал на самой головокружительной высоте, его не
интересовали ни деньги, ни пища, холод и зной он переносил одинаково легко,
круглый год носил лапти и обзаплатанный зипун. Был он весел и легок, речь
его была нещедра и не всегда понятна, он больше молчал, и с его губ не
сходила блаженная улыбка.
Сидорка Ненашев, пацан особой бойкоты, бегал к Митрию в поле слушать
свирель, носил, как подарок, за пазухой свежий хлеб, испеченный матерью, и
обязательно вприклад головку лука. Митрий завещал ему одно:
- Ты больше слушай да вникай, малец. И - обогатишься несказанно.
Счастлив тот, кто умеет удивляться. Так-то, брат мой.
...Сидор Иванович открыл глаза, плотно налег на спинку кресла и
вздохнул с облегчением: он понял, по какой причине возникло видение. Пастух
Митрий был разительно похож на Никиту Лямкина. Или Лямкин похож на Митрия?
Не все ли едино в сущности-то! Никита Лямкин спустя столько лет повторяет
путь приблудного пастуха, тоже становится гражданином свободного духа,
разве не так? Расскажи кому, так ведь не поверят. И похожи - ну, как две
капли воды. Сплошные загадки в этом мире, если разобраться. Председатель
начал вспоминать, куда же в итоге девался пастух Митрий? Кажется, встал
однажды с тощей котомкой за плечами, прикинул, куда двигаться - на восход
или на закат? - и растворился в безбрежности, чуждый мелочам. Или помер в
одночасье и был похоронен где-нибудь за кладбищенской оградой? Председатель
теперь не помнил, как ушел из видимости, Митрий, которого сладко жалели
деревенские бабы.
- Господь с ним! - вслух сказал Ненашев. - Явился, пропал, а след вот
оставил. Сколько лет минуло, а вспомнился. И светло вспомнился. Это -
хорошо! Хорошо это.
Ночь выпала з
...Закладка в соц.сетях
