Жанр: Научная фантастика
Пришельцы
...рть с кистями на праздничном столе, подпрыгнул в последний
раз и сел, коснувшись плеча женщины. Следом раздался визг такой истошной
силы, что у всех, кто был в комнате, завибрировали ушные перепонки. Ненашев
показал знаками Грише: ты, мол, прикрой фонтан. .Но что мог сделать .Гриша?
Он в ответ на знак лишь пожал плечами. Впопыхах по первости никто не
заметил, что рядом с истошно орущей женщиной возник пришелец в огромных
своих очках и тяжелых ботинках.
Сияние в комнате потеряло сочность, стало темно. Гриша Суходолов
пошел налаживать пробки. Вера Ивановна вдруг оборвала свой крик на самой
вершине, встала, лунатически ощупывая воздух, и покинула квартиру, она не
задержалась на крыльце и проследовала вдоль штакетника, наверно, к себе
домой.
- Ваша фамилия? - задал по форме вопрос Ольшанский и начальственно
кашлянул. Он обращался так к вновь прибывшему. Незнакомец, однако, смолчал,
он сидел в позе, весьма усталой, отвалясь на спинку дивана. Ольшанскому во
всяком случае так представилось, что незнакомец устал, - темнота мешала
рассмотреть подробности. Гриша уронил в прихожей табуретку.
- Сидор Иванович, фонарь-то у тебя хотя бы есть?
- Хотя бы есть. На вешалке, сверху лежит. Пошарь там. Нашел?"
- Нашел. Тут запеклось все, жучки ставить буду.
- Ставь жучки. Может, сто грамм с дороги, а? - Ненашев стукнул ногтем
по фужеру. - Я говорю, сто грамм, а?
- Это Вы мне? - встрепенулся Ольшанский и громко ударился локтем о
стол. - Мне, что ли?
- Нет, не тебе.
- Так кому же? Как его фамилия, кстати?
- Тебе для протокола?
- Мажет, и для протокола!
- Ты сиди себе, посиживай, парень!
Слышно было, как председатель налил себе в рюмку, выпил и закусил
огурцом, как переступил ногами, потом обратился к незнакомцу, сидевшему на
диване:
- Что-то не заладилось у тебя, Федор Федорович: люстру вон,
понимаешь, измахратил! Сам-то ничего, здоровье-то как? Молчишь. Ну,
передохни малость, докучать тебе я пока не буду, а вот вопросы к тебе есть.
Много вопросов есть к тебе.
2
Гриша Суходолов наладил жучки и дал свет. Трое, исключая незнакомца,
перебрались на кухню. Ненашев поставил чайник на плитку и предложил -
доедать холодные уже пельмени. Бухгалтер стаскал со стола кое-какую
закуску. Однако ни есть, ни пить не хотелось. Председатель крикнул в
горницу, подмигнув присутствующим заговорщицки (вы, дескать, помалкивайте):
- Просим к нашему шалашу хлебать лапшу. Пришелец довольно
продолжительное время анализировал председательскую реплику, коробка на его
голове поскрипывала и пощелкивала, потом он наконец отозвался:
- Я здесь посижу.
- Мы тебя отсюда и не услышим как следует.
- Услышите.
- Ну хорошо. Нелишне было бы и посмотреть на тебя. Как здоровье-то?
Наш климат не всякому в масть.
- Резко континентальный климат, - пояснил с готовностью Гриша
Суходолов. - Перепады давления у нас большие, да влажность еще. Перепады
температур тоже имеются
- У меня тесть мучается, - сказал Ольшанский совсем ни к месту. -
Врачи велят ему в степную зону перебраться. Председатель сказал шепотом,
клоня голову к плечу:
- Не в форме он сегодня. Вы ешьте.
- Ваш тесть, - раздельно произнес неизвестный, - алкогольными
напитками злоупотребляет, климат тут ни при чем.
Гриша Суходолов после этих слов засмеялся и для пущей убедительности
повертел у виска пальцем: вот так, товарищи дорогие, глупых-то учат!
- Я бы на вашем месте избегал такой категоричности: мой тесть
довольно культурен и интеллигентен, если хотите знать.
- Под одеялом, поди, хлещет, - Гриша махнул рукой в сторону
следователя - ты безнадежен! - и опять засмеялся дробным злым смехом.
Наступило молчание, оно нервировало и томило. Следователь Ольшанский
жевал спичку, не решаясь почему-то закурить. Ненашев смотрел в темный
дверной проем горницы и хмурился, лишь бухгалтер размеренно, как машина,
жевал холодные пельмени.
- Иваныч! Кто это тебе рубаху испортил так? Хорошая была рубаха.
Ненашев осмотрел себя, прижимая подбородок к груди, хотел было
удивиться новому обстоятельству, но не успел: пришелец Федя задал вопрос,
ради которого, наверно, и явился:
- Что есть бог?
Следователь Ольшанский вздрогнул и уронил вилку на пол, но
сориентировался, как давеча, раньше всех:
- Если бога нет, то его надо было выдумать. - Фраза была школьная,
она лежала в памяти где-то совсем близко и возникла по надобности вроде бы
сама собой. На первый случай здесь и кончались познания Ольшанского в этой
области. Он добавил следующее: - Религия - опиум для народа.
Сидору Ивановичу Ненашеву не понравилось, что пришелец вновь забирает
инициативу, а свои действия оставляет опять, так сказать, вне контроля
общественности. По идее-то, он должен сперва ответить на ряд вопросов,
имеющих особую остроту и актуальность. Зачем он, например, завалил склад
Клавки Царевой дефицитом? Ему что, его, понимаешь, никто не видит и никто
не слышит, а у магазина до сих пор, даже ночью, лютует толпа. Людям
неважно, как попали товары на склад, им отдай товары и - никаких гвоздей.
Полковник из области губы в кровь покусал, соображая, каким способом
усыпить бдительность потребителя и вывезти с неба упавшее добро на
экспертизу. Эта его задача, пожалуй что и неразрешима. Так надобно
полагать. Зачем, опять же, сперва был поднят за облака, а потом возвращен в
голом виде на землю геолог Витька Ковшов. Витька-то, рассказывают, малость
стронулся умом - вчера, что ли, аванс целиком на сберкнижку положил: буду,
сказал копить деньги на возведение памятника Лошади, потому как Лошадь того
заслуживает - она для цивилизации сделала никак не меньше, чем вся
современная промышленность, вместе взятая. Лошадь к тому же добрей
человека. Витькин жест получил в народе некоторый резонанс, и идея насчет
памятника многим пришлась по душе. Бывший председатель сельского Совета
Иван Васильевич Протасов ратовал за создание комитета по сбору средств на
это благородное дело, а в качестве натуры предлагал использовать своего
жеребца по кличке Маршал, который при новом седле будет глядеться весьма
товаристо и браво.
- Ты бы шел к нам Федор Федорович, - предложил Ненашев теплым
голосом, - садись рядком, поговорим ладком, а?
- Что есть бог?
- У него, видать, какие-то неполадки в системе, - объяснил опять
присутствующим Гриша Суходолов. - Он встать не может. Я так мозгую: он
новый способ материализации в заданной точке пространства осваивает. Я про
это читал в одной английской книжке.
- Коньячку не пригубишь, Федор Федорович? - вежливо спросил
Ненашев. - Есть у меня коньячок, пять звездочек, понимаешь?
В горнице послышалось шевеление, раздались шаги, тяжелые, заскрипели
половицы. Было такое впечатление, что по квартире передвигается слон или,
скажем, монумент, какие стоят в городских парках. Эта поступь особо
насторожила следователя Ольшанского, и он прекратил всякое движение, глаза
его, широко раскрытые, обильно слезились.
Федор Федорович, высокий и тонкий, в курточке серебряного цвета, с
черной камилавкой на голове, передвигался, не сгибая ног, он сел, устало
надломившись, на предложенный стул возле окна и принял из рук председателя
рюмочку в форме бочки, выпил не торопясь, со смаком даже, очки его отразили
на стены черно-фиолетовый блик. Федор Федорович устало вытянул ноги в
странных ботинках с толстенными подошвами и погладил бледной рукой живот,
сказал коротко:
- Гре-ет!
- Коньяк, он греет! - весело отозвался Ненашев. - И бодрит еще. Вот
ты спрашиваешь: что есть бог? Мне нравится, что ты в корень глядишь. А у
вас не было бога, вы разве не верили?
- Не знаю.
- Верили. Наверняка верили! А наше общество по линии бога на данном
историческом этапе сильно шатается. У вас, наверно, нет общества в нашем
понимании этого слова. Всякий у вас обладает возможностью иметь все.
Значит, наука достигла больших вершин. Значит, блага берутся просто и без
усилий. Это интересно: отпала нужда в государстве, как форме единения. Так
я мыслю, Федор Федорович? - Председатель налил коньяку по малой себе и
пришельцу. - Ты следишь за ходом моих рассуждений?
- Слежу. Но я мало что знаю, это вам может показаться ложью, но это
так.
Следователь Ольшанский еще не растормозился, пребывал еще в
свежезамороженном состоянии.
- Вот ты интересуешься, что есть бог? Попробую растолковать суть в
том виде, как я ее понимаю. Не обессудь, теоретик я слабый и образование
мое негуманитарное, но с богом у меня старые счеты. Итак, приступаю,
Слово о боге, сказанное председателем колхоза "Промысловик"
специально для пришельца.
Против бога я восстал будучи сопляком, и восстал неосознанно. В нашей
избе бог присутствовал в переднем углу, как ему и полагается
присутствовать. Иконка была небольшая и смутная, а под иконкой, значит,
горела лампадка. Я против бога-то сперва, если честно, ничего не имел, мне
не нравился запах лампадки - он был гнилой и горький. Я задувал огонь
систематически, бабушка моя Аксинья его зажигала, а поскольку спички
(серянки по-старому) считались предметом обихода недешевым, мне перепадали
тумаки: бабушка моя Аксинья была по натуре невоздержанная и дралась
голиком, полотенцем, ухватом, поленом, мокрой тряпкой, словом, тем" что
подвертывалось под руку. Синяков я сносил несчетно, а лампадку все одно
задувал, - у меня от религиозного дыма болела голова. Учинив надо мной
расправу, старуха с маху падала перед иконой на колени, крестилась щепотью,
торопясь по домашности, и говорила:
- Прости ты его, лиходея, Христос наш сладчайший! Винилась она перед
богом без трепета, формально, можно подчеркнуть. Бог у нас, конечно,
присутствовал каждодневно, днем и ночью, но не правил, на него, по
современным понятиям, была мода: у других-то он есть, значит, и у нас
должен быть, иначе ведь осудят. Ну, это все между прочим. Ты, Федор.
Федорович, вижу, собираешься вопрос задать? Вопросы лотом, в письменном,
так сказать, жиде, ты на ус наматывай, а я порассуждаю, пока мысль
торопится. Да. Как же бог на Земле нашей постоянную прописку получил?
- Насчет прописки ты это зря, Иваныч, не поймет он, - встрял в
разговор главбух Суходолов. - Засоряешь ты речь свою, а ему - думать.
- Ладно, поймет, если захочет. Итак, как же бог утвердился? Я себе
этот исторический момент представляю так. Ночь темная и тревожная. У костра
наши бесштанные предки мясо впросырь жуют (пельмень как таковой был
изобретен много позже), и тут, представляете, молния кровавого цвета, да
через все небо, понимаешь, да гром потом оглашенный. Беда! Самый старый и
самый, значит, уважаемый в небо рукой тычет и молвит что-то вроде такого:
"Зачем второго мамонта убили, разве одного мало? ОН ТАМ сердится." "Что же
нам свершить, отец!? - шепчет народ. - Как ЕГО ублажить, как ЕГО добрым
сделать?" "Мяса ему дайте, все одно протухнет; при тугом брюхе про врагов
забывают". "Ты велик, отец, ты мудр - дадим ему мяса, пусть ест!"
Бога, этаким образом, породил страх, его породило еще и невежество. У
бога и человека сразу возникли меркантильные отношения: я тебе, допустим,
мясца, ты мне - удачу. И с самого начала человек обманывал бога -
подбрасывал на жертвенный алтарь товар второго, а то и третьего сорта,
потому что бог в своих милостях был весьма непостоянен. Так расцвела пышным
светом ВЕЛИКАЯ ВСЕЛЕНСКАЯ ЛОЖЬ.
И что же дальше?
Бог стал в устах лукавых универсальным инструментом: богом пугали, во
имя божье отнимали хлеб насущный, с богом на устах резали невинных, жгли
города, у бога требовали справедливости с одинаковой страстью и преступник,
и простак и святой, и ханжа. Есть, однако, здесь Федор Федорович, и
положительный момент: бог - это ведь и мораль - не убий, не укради, не
солги и так далее, и так далее. Мораль всегда чиста по сути своей, нечисты
поступки.
Я беру явление огулом. Были праведники, которые следовали заповедям
слепо и неистово, но таких всегда было мало, большинство же держалось
правила: на бога надейся, но сам не плошай.
Еще один аспект проблемы. Я в молодости лекции читал о том, что бога
нет. Кто их тогда не читал, такие лекции! Грамотешки у нас было маловато,
зато дерзости - предостаточно. Но я отвлекся. Еще, значит, один аспект:
религия - догма, а всякая догма не терпит инакомыслия, церковь преследовала
еретиков с неослабной жестокостью, и кто теперь подсчитает, на сколько лет,
десятилетий, а может и веков, затормозилось развитие цивилизации? Вот так,
если коротко.
Я еще застал времена, когда церкви рушили. Напрасно мы их рушили, в
церквях-то жила душа народного ремесла, да разве мы тогда про то думали!
Случай помню. Мы, комсомольцы, к храму-то с топорами да лопатами, а нам
мужики говорят: "Погодите зверствовать, тамака, на маковке самой,
Варфоломей Лыткин стоит, руки крыльями вытянул. Вознестись хочет в
назидание вам, он неделю постился да поклоны земные бил - привилегию себе
испрашивал. "Какая-такая еще привилегия?" Отвечают: "Варфоломей, он
престарелый и в жертву себя предназначил. Если бог есть, Варфоломей с
маковки взденется и своим ходом пролетит до самого гумна, за поскотиной
которое, если, значит, нет бога, то он свалится камнем. Тама высоко - шею
обязательно сломает. Он ить как рассудил: с богом-то девяносто лет
промахал, без бога и дня жить нечего".
Мы стоим, рты поразинули: что делать - ведь рухнет дед, смерть
примет, а в итоге мы виноватые. Ребята за веревкой побежали, за лестницами
и такое прочее. Двери в церкви кованые, замок на них величиной с гуся
доброго, пока бьем, да ломаем, этот фанатик унылый нам как раз на головы и
упадет. А он стоит, язви его, в проеме звонницы, борода белая на ветру
веет, руки крестом держит, красная рубаха на нем, плисовая. "Дед! -
кричим. - Ты маленько погоди возноситься-то, пусть ветер уймется, не то
сдует тебя в реку прямиком - замочишься и простынешь". Молчит, выпучился.
Бабы, конечно, стенают на разные голоса, мужики на ведро самогонки
поспорили: решится на подвиг, ай нет? Нам повезло - ключ нашли у бывшего
псаломщика, подкрались сзади, захомутали дедка, стащили кое-как на
землю-то, мужики, которые ведро самогонки проспорили, с претензией к
великомученику нашему: что же не сигнул-то, просвистел, дурак старый, на
всю степь, а козу драную одну и пригнал только? Варфоломей-то аж в слезы:
вознесен бы, вот совсем было вознесен, да кила помешала, кила к земле
тянет, гараждане! Так и пошло, в поговорку, можно сказать оборотилось:
вознесся бы, да кила к земле тянет. Из жизни самой факт. Богом ты
заинтересовался - это хорошо, Федор Федорович. Выходит, в самый корень
смотришь. У меня - все.
Федор Федорович речь председателя выслушал молча, только коробка на
его голове тарахтела слышно и часто. Гриша Суходолов вертелся, будто сидел
на еже, однако и успел дожевать холодные пельмени. Следователь Ольшанский
наконец малость растормозился, ожил и тоже завертелся, пытаясь вставить
слово, на попытки его не увенчались успехом.
- И мы ведь, Федор Федорович, имеем к тебе вопросы, - сказал
председатель Ненашев. - Ты располагаешь временем?
- Не располагаю, - ответил пришелец своим размеренным железным
голосом. - Что такое кила?
- Кила? Я не медик, но килу, конечно, видел. Это - опухоль в паху.
Она вырастает, как правило, от надсады и достигает больших размеров, так
что к земле действительно тянет. Раньше килу не оперировали, кто ее в
глухой деревне резать станет? Да.
- Я тоже имею вопросы! - Гриша Суходолов поставил на стол локоть,
будто прилежный школьник на уроках, вытянул ладошку.
- Некогда, - ответил пришелец, и очки его сердито блеснули.. -
Энергии мало. Я еще приду.
Председатель Ненашев резко придвинул ближе к пришельцу банку шпрот в
масле:
- Ты бы покушал. Ты библию-то читал?
- Читал.
- Ешь шпроты, питательная штука. Вот ты, Федя, у нас беспрестанно
спрашиваешь, а нам не отвечаешь, ведь за тобой - сплошная тайна, сплошной
интерес: ты же из других миров явился, ты просвещенней нас, выше на
нескончаемое количество голов, а эгоист. Мы имеем к тебе великое,
понимаешь, любопытство, а ты глух и нем. Почему же так? - Слова свои,
полные укоризны и обиды, Ненашев прервал на середине, потому что пришелец
Федя сперва окутался красным облаком, потом, как давеча, одетый пузырем,
взмыл к потолку и сошел на нет.
- Кто это такой? - следователь Ольшанский воздел палец к потолку,
потом, отдуваясь, вытер запотевшую шею рукавом рубахи.
Председатель Ненашев смотрел в темное окно, чуть осветленное дальним
фонарем. На дворе прошел дождь-косохлест, и с крыш капало, вода падала,
ударяясь о лужи. вода смеялась и шептала. Председатель думал уже о том, что
дождь - это хорошо, однако еще лучше будет, если за ночь распогодится и
земля в поле подсохнет, если люди будут работать на севе без помех, будут
кончать весеннюю кампанию.
- Так я спрашиваю, кто такой?
Гриша Суходолов посмотрел на Ольшанского с неудовольствием, сказал:
- Это - пришелец.
- С других планет который, что ли?
- С других галактик.
- Ты мне лапшу на уши не вешай, я не маленький! - ~ осерчал
капитан. - Я при исполнении служебных обязанностей, учти!
- Учитываю. Ты ж сам все видел, я не намного больше твоего знаю.
- А он? - Ольшанский кивнул в сторону председателя.
- Он и того меньше знает, у него - сев. Слушай, Иваныч, я в райцентре
люстры видел, ничего такие.
Завтра поеду, так привезти могу, рублей сорок вроде стоят. Привезти?
- Так чего мы сидим, надо же действовать! - загомонился следователь и
даже привстал, чтобы бежать и оповестить кого надо про все как есть.
Намерение Ольшанского на поверку-то было не савсем бескорыстным: с него
ведь автоматически снималось дело необычайной запутанности. Это - первое.
Потом ведь запросто можно попасть в историю в связи с таким, можно сказать,
событием - мирового значения. Это - второе.
- Федя не даст.
- Чего это он не даст?
- А раззванивать по белу свету, что он явился. Не велел.
- Он нам не указ!
- Дурак ты, прости еще раз. Видел, как моя заместительница ушлепала
отсюда? Видел? Он ее отключил начисто, она про все забыла. И - навсегда.
Спит, наверно, теперь и сны приятные видит. Понял? И тебя отключит, остаток
твоего мыслительного аппарата порушит еще по неосторожности, куда ты тогда?
Ночным сторожем, и то не возьмут по причине неустойчивой психики. Ты
шариками-то своими научись шевелить хоть маленько! И потом другое. Кто тебе
поверит в натуре, что ты - общался с инопланетянами, какие ты
доказательства приведешь в свою пользу? Скажут: напился - и несет
несусветицу. Чего доброго, и - в дурдом загребут - для полного выяснения
картины. Ты юрист, не известку ворованную на базаре продаешь, ты - на виду,
про тебя, поди, в газетах иногда мелким шрифтом пишут - "Следствие ведут
знатоки". Соображай в этом свете, какие последствия вызовет твое
легкомыслие;
В напористой отповеди! Гриши - Суходолова присутствен вала некоторая
доля сермяжной правды, это Ольшанский уловил сразу, но сыщик боялся не
огласки, нет, его приводила в легкое содрогание сама мысль о том, что он
засмеялся пойти против волк пришельца Феди, обладающего гигантскими
возможностями. Следователь почувствовал себя муравьем, дерзнувшим
переступить дорогу, например, слону. Что же касается Гришки Суходолова, то
речистость его тоже имела корни: он ревновал чужака к Тайне и вообще ко
всему, что связано с гостем - из других миров. Если - рассуждать
непредвзято, то именно ведь Суходолов, и не кто другой, расшевелил вулкан,
дремавши" в недрах горы Монашки, Суходолов, и не кто другой, заимел общение
с инопланетным интеллектом. Гриша прятал в самые сокровенные уголки души
мечту обзнакомиться накоротке С Фединым экипажем, особо трепетно он
дожидался часа воскрешения женщин с Монашки (они там наверняка есть!) и
проводить вечера с одной из них, пусть не самой красивой, в беседах тонкого
свойства. В душе бухгалтера вызвонилась святая любовь к той, неизвестной.
Любовь духовная и родниковой чистоты.
- Пора, однако, расходиться, товарищи: завтра чуть свет вставать, -
сказал Ненашев и зевнул в кулак. Добавил после короткой паузы: - Черт
знает, что творится. Вы молчите оба, закусите языки - дальше видно будет.
- Я ему то же и говорю! - оживился Суходолов. - Молчание - оно
золото, особо в данный момент.
- А как же я? - Ольшанский капризно оттопырил губу и потер глаза
рукой. - У меня же спросят, какие результаты дало расследование?
- А ты ври. Складно ври! - присоветовал бухгалтер. - Врать, что ли,
не научился? Когда отчет писать будешь?
- Да хоть завтра.
- Я приду с утра, помогу - моя голова покрепче твоей будет. И читаю я
больше твоего.
- Трепло ты, ей-богу!
- По рукам: завтра часиков в восемь и жди. Следователь ничего не
ответил бухгалтеру, он поднялся, взял портфель и вышел, не попрощавшись, он
хотел остаться наедине, чтобы обмозговать нерядовую ситуацию. Шел он по
улице пьяной походкой и не выбирал дороги.
На следующее утро Олег Степанович Ольшанский имел к самому себе в
первую очередь, ну и к Грише Суходолову, если он явится, как обещал, такие
вопросы:
Первое. С помощью какой силы геолог гражданин Ковшов вознесся на
глазах изумленной публики, растворился в небе, и не было его на работе без
малого двое суток, а вернулся он назад в непотребном виде?
Второе. Отчего помер в бане и потом воскрес во время похорон,
которые, как известно, сопровождал самодеятельный духовой оркестр, поэт и
скотник Никина Лямкин?
Третье. Откуда взялись разнообразные дефицитные товары на складах
сельмага? Почему на товарах, даже на седле, стоял Знак качества, стоял
также и адрес завода-изготовителя: Атлантида?
На эти вопросы Ольшанский мог бы, конечно, теперь ответить, но от
него требовался не ответ, а преднамеренное сокрытие тайны. И скрыть ее было
трудно, почти невозможно, это следователь уяснил для себя с полной
очевидностью.
Гриша Суходолов внимательно прочитал вопросы, сформулированные
довольно лаконично в записной книжке синего цвета, и с легкостью заявил:
- Вывернемся! Самый трудный вопрос насчет Витьки Ковшова. Тут у меня
вариант на ходу явился. Внимай. Значит, так. Витька похаживает к разведенке
Клавке Царевой, к завмагу. Ну, вот. А Клавка варит бражку, заметь себе, на
вишне (у Клавки родня есть, присылает вишню-то), а ее косточки выделяют
синильную кислоту. Синильную вроде? А та кислота, синильная вроде, в свою
очередь, навевает кошмарные видения. Витька нахлебался этого самодельного
питья, ну и накатилось на него. Вот в таком разрезе и наяривай свою
объяснительную:
- Это не объяснительная!
- Ну, какая разница. Акт, допустим, какая разница. Или у вас версия в
ходу. Ну, неважно.
- Но люди. ж видели?
- Многие у Клавки вишню берут и тоже брагу варят, у нее цвет хороший,
и пьянит она. Вывод напрашивается сам собой: и зритель, очевидец, был тоже
в нетрезвом состоянии. Это, конечно, клевета на моих земляков, но что
поделаешь - так надо. Так надо!
- А участковый Голощапов как же?
- Голощапов смолчит - в интересах вашей фирмы хотя бы. Потом, ведь он
мог поддаться коллективному гипнозу. Наука такие случаи в активе имеет, я
читал.
Капитан Ольшанский, округлив щеки, долго выпускал из себя воздух и
подвел итог:
- Балабол ты и есть балабол! За такое, с позволенья сказать,
расследование с меня штаны спустят и отправят голым в Африку.
- При чем тут Африка? А правду писать нельзя, сам понимаешь:
Федор-то, он все слышит и все видит, отстранит тебя от дела, и - точка.
- Как это - отстранит?
- Уничтожать тебя он не станет, ясно: цивилизация ихняя, судя по
некоторым фактам, весьма гуманная, он в твое подсознание вмешается, сам же
наблюдал.
- Наблюдал...
- Вот в таком разрезе и валяй. Насчет товаров в магазине свое
начальство озадачено не меньше тебя, пусть сами ответ ищут, с этой стороны
мы подстрахованы крепко. Ну, удачи тебе, я тороплюсь, некогда сегодня,
честное благородное слово, а так я бы тебе помог - от чистого сердца.
- Сгинь с глаз моих, помощничек!
Когда Гриша ушел, следователь заложил руки за спину и стал
прохаживаться по веранде - на ходу думалось как-то легче. Ему льстило то
обстоятельство, что пришелец его вчера не отключил и доверил тайну.
Конечно, иметь в виду карьеру и деловой престиж какого-то там следователя
Федору Федоровичу невдомек (почему, кстати, его так зовут, забыл
спросить?), но как скрыть существо дела и не поколебать одновременно, свою
репутацию? Остается одно: сочинить сказку. Сказкам никто не верит, но
другого выхода не маячит, а там - будь что будет.
Мы не станем здесь цитировать и тем более излагать в подробностях
донесение, вымученное следователем Ольшанским и предст
...Закладка в соц.сетях
