Жанр: Научная фантастика
Пришельцы
...вездная, селянские будни текли чередом. И это тоже было,
по разумению председателя, весьма и весьма хорошо.
3
Олег Степанович Ольшанский аккурат в тот момент, когда председатель
Сидор Иванович Ненашев думал про пастуха, переживал неловкий семейный
момент. Следователь сидел в спальне на пуфике и смотрел в угол, он боялся,
что его мысли будут прочитаны по выражению лица. Следователя вдруг озарило
открытие, что жена его Валерия в профиль похожа на плотницкий молоток. "И
почему я раньше этого не замечал? - рассеянно и грустно размышлял он. А
жена Валерия, высокая, худая, в неглаженом байковом халате, размашисто
ходила по комнате и складывала в раскрытый чемодан разнообразнейшую женскую
сбрую. Валерия сделала зачин:
- Ты меня никогда не любил!
По сценарию муж должен был тотчас же опровергнуть столь нелепое и
оскорбительное утверждение, но он смолчал, тогда слова были повторены тоном
выше:
- Я уверена: ты меня никогда не любил!
- Ну, зачем уж так-то? - робко и без подъема ответил Олег Степанович
и шумно подышал носом, сознание его судорожно двоилось, изо всей мочи он
старался тут же представить тот первый и незабвенный вечер, когда
познакомился с будущей своей женой. Валерия была активисткой на
экономическом факультете и после торжественной части (были октябрьские
праздники) пела со сцены песню "Позарастали стежки-дорожки, где проходили
милого ножки..." Голос у нее был чуточный, тонкий и потому очень
трогательный. Потом Валерия плакала за кулисами, Ольшанский же, студент
четвертого курса, юрист, утешали ее с приятелем как могли. По ходу
выяснилась подробность: Валерия, оказывается, к самодеятельности имеет
весьма косвенное отношение, но получилось так, что солистка, исполняющая
треклятые "Стежки", закуражилась и сбежала на торжества к горнякам, где
училась ее любовь Борис Некрасов. Это было, конечно же, несправедливо по
всем статьям, и Ольшанский, нежная душа, готов был сам петь дальше, лишь бы
комсомольские секретари не третировали девушку, ответственную за вечер.
- Мама правильно заметила (мама - заслуженная учительница и преподает
ботанику), что ты рационален и глух к чужой беде!
Ольшанский раздвоился еще пуще, поскольку тужился вспомнить, какое
было на Валерии в тот вечер платье?
- Ты уж это... ты уж слишком. "Синее на ней было платье, белым
горошком еще. Шея у нее была тонкая и беззащитная".
- Маме в наблюдательности не откажешь: она - психолог!
- Конечно, психолог, должность такая...
- Хорошая должность, благородная! - Жена швырнула в чемодан ночную
рубашку с кружевами понизу и остановилась, руки в боки, глаза ее блестели
дерзко, кончик острого носа покраснел.
"Сейчас заревет! - догадался Олег Степанович. - И я исполню свою
предначертанную роль - пойду на кухню за водой. И так далее". Под "и так
далее" подразумевался ритуал примирения. "Однако на море я все равно не
поеду!"
- Я тебя не понимаю, абсолютно не понимаю! - закричала пронзительным
голосом Валерия и притопнула ногой, обутой в тапок с кроличьей оторочкой.
Внушительного звука от ноги не получилось, и Олег Степанович робко
улыбнулся, взывая к миру. Однако он напрасно взывал - лицо жены нисколько
не прояснилось, и карие ее очи буквально стреляли. Ольшанский впал в полное
уныние еще и потому, что воспоминания о первой любви не прибавили ему
умиления и не дали позыва тотчас же уступить, как это бывало раньше.
Всегда.
- Я не поеду, - сказал Ольшанский тихо, но и решительно. - Я к
участковому Голощапову подамся, он звал. - Хотелось объяснить жене, что
Черное море - хорошо, конечно, но тайга - лучше. На Черном море слишком
много люда. Праздная и богатая толпа смущала, подчеркивала ежеминутно
ущербность рядового труженика, складывающего денежки по копейке, чтобы
полежать на заброшенном пляже, выстоять очереди в столовую, чтобы снять
сырую и темную комнату у черта на куличках. И вообще...
- Дался тебе этот Голощапов! В тайгу твою мы всегда съездим, она -
рядом, а море есть море. Ребенок вот не дождется, когда мы наконец
соберемся (в чемодан, распластавшись, полетела очередная тряпка). Пока
молодые, надо мир смотреть. Мама верно говорит: море укрепляет здоровье и
нервную систему.
Мать Валерии имела скучнейшее свойство выкладывать банальности с
таким видом, будто походя делала открытия поистине вселенского охвата.
- Ты вот сибирячка, - сказал Ольшанский. - А Родины своей совсем не
знаешь. Впрочем, я тоже.
- Чего это я в твоей тайге не видела? Пусть другие комаров кормят, я
отдохнуть хочу по-человечески, вот что, дорогой. Имею я право с ребенком
отдохнуть как следует?
- Какой уж там отдых, мытарство одно! - Олег Степанович вспомнил, как
клянчил у жены мятый рубль на стакан вина (деньги текли рекой на покупку
вещей, так сказать, не первой необходимости), и ему сделалось совсем
тоскливо.
- А в тайге твоей разве не мытарство?
- Там - покой и тишина. А петух, например, у Голощапова? Красавец и,
представь, личность, да! Умнющий - спасу нет! Кот, правда, тоже ничего, но
петух по общему развитию на голову выше.
- Кто кого выше!? - жена Валерия брезгливо фыркнула и опять
притопнула ногой.
- Петух выше по развитию. И зовут его - Прокопий.
- Кого зовут?
- А петуха.
Валерия зарыдала, наконец, закрыв лицо полотенцем, вынутым из
шифоньера, она не успела переправить его в чемодан. Олег Степанович
некоторое время еще смотрел в угол, потом на цыпочках подался в прихожую
собирать свой рюкзак. Жена бросила в спину ему такие слова:
- После отпуска подаю на развод! - она прибегла к крайней и роковой
мере, чтобы склонить мужа на принципиальную уступку, однако, в ответ ничего
не услышала и упала на диван плакать дальше - до тех пор, пока не иссякнут
слезы.
Страсти в селе Покровском не улеглись, они приняли, я бы казал, более
скрытые, но не более устойчивые формы. Да иначе и быть не могло: людям надо
было работать, а не смотреть в небо полными сутками. Обсуждать бесконечно
события, всем теперь известные до последней черточки, до последнего штриха,
тоже надоело, догадки, какие только доступны воображению
среднестатистического гражданина, были высказаны келейно и принародно,
вслух. Наступила пора ждать событий, призванных расставить все акценты и
прояснить истину. Но вот события отчего-то шибко подзадерживались. Наиболее
активная часть населения под предводительством бывшего председателя
сельского Совета Ивана Васильевича Протасова писала жалобы, и в тех жалобах
подчеркивалась с особой настойчивостью вопиющая несправедливость по линии
товаров народного потребления и широкого спроса, конфискованных милицией на
том основании, что те товары поступили на склад магазина без ценников и
фактуры. В жалобах прямо намекалось, что щедрому поступлению торговой точки
села Покровского кто-то там, наверху, приделал ножки и рядовые труженики
останутся у разбитого корыта.
Центр же пока молчал, поскольку лаборатории и научные институты, куда
товары с Покровского склада были отправлены на экспертизу, никакого
заключения пока не вынесли. Наука пока, увы, не имела понятия, как
разрешить проблему: всякая попытка вскрыть с предельной осторожностью ту
или иную вещь кончалась плачевно - аппаратура истаивала, как лед на
сковородке, истаивала без следа и даже без запаха. Ценный потребительский
товар, таким образом, изводился на корню, ясности никакой не было, и
отвечать, значит, было нечего. Правда, облторг (дело привычное!) прислал в
адрес Ивана Васильевича Протасова косноязыкое разъяснение, смысл которого
сводится к тому, что вагон с дефицитным поступлением исключительно по вине
железной дороги был расписан в село Покровское, хотя фактически
предназначался для областного центра и потому совершенно справедливо ошибка
была в конечном итоге поправлена. Протасов (не на того нарвались!) тотчас
же оседлал жеребца по кличке Маршал (серого, в яблоках) и наметом поскакал
для начала в райцентр, чтобы потрясти тамошних бюрократов, а потом уж
двигаться дальше, но как только всадник миновал окраину районного городка,
все важные конторы опустели: Протасова панически боялись пешего, но пуще -
конного. Жеребец, было замечено, придавал старику дополнительную дерзость.
Так что лихая скачка в новом седле с серебряной насечкой не придала Ивану
Васильевичу никакой дополнительной утехи.
Завмаг Клавдия Царева за две последние недели исключительно
осунулась, она, подобно угнетенной мусульманской женщине, закрывала лицо до
глаз черным платком и не ходила - бегала по селу, чтобы не слышать
бесконечных "когда?" и "почему?". Откуда ей было знать, "когда?" и
"почему?" - она ведь человек маленький, и есть у нее начальство повыше, как
и у всех прочих. Клавдии не верили, ее презирали теперь и советовали
уезжать, пока не поздно. Все ее покинули, даже друг сердечный Витька Ковшов
отвернулся, всецело захваченный навязчивой мыслью о том, что в Покровском
должен стоять памятник Лошади. Витька иной раз и заглядывал к Царевой на
огонек, но не присутствовало в его ласках былого жара - полюбовник был
скучен и вял. Кому он такой нужен!
Клавдия не привыкла подолгу задумываться над смыслом жизни и прочими
тонкостями, в противоположность той же, к примеру, Вере Бровкиной, доярке и
сожительнице Никиты Лямкина, которая говорила соседкам, пробующим ее
утешать:
- Первый мой супруг, Афанасий, мужчина был самостоятельный - пил в
меру и откладывал деньги на автомобиль, потонул он в речке, и я, конечно,
плакала, а этот (то есть Никита), хоть и шалапутный, но совсем безвредный и
никогда меня не обижал, все только винился: я, грит, Варя, покину тебя,
если что, только скажи.
- Но и сказала бы: с его ж толку-то - ничуть!
- Он нежный. Вам этого, бабы, не понять!
- Где уж нам такое понять!
Варя возвращалась с фермы, садилась на крыльцо и дотемна смотрела
вдаль, куда, вихляя, уходила сельская дорога. Она уходила в большой мир,
где затерялся, и, видать, невозвратно, Никита Лямкин, нежная душа,
бессребреник и неудачник.
- Господи! - вздыхала доярка Варя. - Хоть бы вернулся, я ведь жду.
Без него - скучно на этом светушке, ой как скучно!
Под закатным солнцем дорога текла, как расплавленная медь, тайга,
неразличимая и темная, сливалась с небом и выплывала из небытия опять,
когда поднималась луна, и звезды, будто капли смолы, плотно застилали
горизонт. "Сегодня не пришел. Завтра, может, возвернется - ведь я жду, ведь
мне он нужен", - думала Варя. Она верила, что на свете есть справедливость
и та справедливость однажды всенепременно торжествует.
Сидор Иванович Ненашев был одет в синее спортивное трико с лампасами
и напоминал внешностью тренера по хоккею Тарасова. В руках он держал книгу
маршала Жукова, которую как раз читал.
Гриша Суходолов аккуратно снял синтетическую курточку и повесил ее в
прихожей, стряхнул с волос воду - на улице хлестал ливень, - снял также
мокрые ботинки и уж потом поставил в угол телевизор, с которым последнее
время не расставался. Гриша спал мало, и глаза его были красные, как у
кролика, но шустрота его не покидала. Сидор Иванович знал, что к работе
Гриша относится последнее время без азарта, текущие заботы сами собой
переложились на плечи Веры Ивановны Клиновой, и она начала даже помалу
худеть, придавленная ответственностью. И вздыхать она стала еще длинней, а
плакать - чаще.
- Тебе, милый, уже выговор полагается - за халатность в работе, -
сказал председатель, не поздоровавшись.
- Хоть два записывай! - ответил Гриша дерзко и вытер мокрую ладошку о
штаны. - Не могу я сегодня работать, как раньше, вот и все!
- Почему же это не можешь, что же тебе мешает?
- Пришельцы мешают.
Лично Ненашеву инопланетянин Федя надоел: был он, кажется, слаб
характером и суматошен. Председатель не мог понять, почему тот медлит, не
мог понять, чего он, собственно, добивается. Наводит только тень на плетень
и ничего больше. Под ногами только болтается.
- Пришельцы! Они - сперва пришельцы, потом и ушельцы, а тебе,
Григорий, лететь некуда, разве что в тюрьму. Твоя должность не только
умения, но и бдительности требует. - Председатель Ненашев после этих слов
назидательно воздел палец. - Бдительности, понимаешь! Подмахнул однажды
бумажку не глядя и - до свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам
доброго пути, как в песне поется. По минному полю ходим, Григорий!
- По земле ходим. И не стращай. Ты лучше погляди, что на свете
происходит, - Суходолов водрузил свой телевизор на стол, отодвинул книгу,
положенную давеча председателем, и прислонил инопланетный аппарат к высокой
вазе, в которой никли цветы жарки, принесенные на днях Верой Ивановной
Клиновой. "Опрокинется ваза, она же хрустальная! - обеспокоился Ненашев. -
К пятидесятилетию коллектив дарил!" Подумал так и сразу забыл про эту свою
тревогу: телевизор показывал опять Никиту Лямкина. Никита курил сигарету,
слегка щурился от дыма и, наморщив лоб, теребил пальцами бороду. Напротив
Лямкина за небольшим канцелярским столом сидел младший лейтенант милиции,
дюжий и румяный (изображение давалось в цвете), за спиной милиционера был
виден портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского.
- Я вот не курю, - сказал лейтенант и снял фуражку. - Курить -
здоровью вредить.
- Это - хорошо.
- Что хорошо?
- А что не курите. Я хотел бросить, да воли не хватает, втянулся,
видите ли.
- Втягиваться - всегда опасно. Так что же мне, с вами делать
прикажете?
Никита пожал плечами и загасил докуренную до ногтей сигарету о каблук
сапога, поискал глазами, куда спрятать ошнурок. Пепельницы не оказалось, и
сигарета была запихана в полупустой спичечный коробок.
- Действуйте, как вам предписано, - ответил Лямкин. - Закон есть
закон.
- Жалко мне вас! - лейтенант горемычно вздохнул. - Человек вы
спокойный, непьющий. Странно, что непьющий, кстати.
- Почему же странно?
- Все тунеядцы - алкаши. И паспорт у вас в порядке. Есть паспорт?
- Есть паспорт, вы же его смотрели.
- Цель ваших скитаний? Я таких, как вы, не понимаю! - Лейтенант
по-кавказски прижал ладонь к сердцу. - Решительно не понимаю.
- Цель? Извольте: познание мира.
- И долго вы его будете познавать?
- Полагаю, до конца дней своих.
- А работа, труд на благо общества, как в Конституции записано?
- Я же не побираюсь, на хлеб себе зарабатываю - дрова пилю, плотничаю
помаленьку. Ну, и всякое такое.
- Вот именно, всякое такое. И собак за собой водите. Собаки-то вам
зачем?
- Общаемся. Собаки во многом лучше людей. У собаки чувство
благодарности непроходяще, в отличие от нас.
- Мудрено вы что-то...
Председатель Ненашев с осторожностью вытащил из вазы увядшие жарки,
бросил их в ведро на кухне, а когда вернулся в горницу, сказал, зевая:
- Скучная у них беседа течет, спасу нет, какая скучная! И смотреть
дальше не буду.
- А ты смотри, однако! - Гриша Суходолов навалился локтями на стол,
выгнул спину и замер, он часто мигал и тряс головой, будто набрал в уши
воды. - Ты смотри!
На экране не было уже ни Лямкина, ни упитанного милиционера - там
мельтешил небольшого роста человек в военной форме цвета хаки и высоких
шнурованных ботинках. У человека были маленькое желтое лицо и лысая голова,
внешностью он напоминал учителя из захолустья. Человек нервно ходил по
комнате, вероятно, по кабинету, обставленному старинной мебелью, на кожаном
диване возле белой резной двери сидел пришелец Федя. Сидел он опять в
вольной позе, и черные его очки блестели.
- Мне интересно, - сказал Федя медленно и тихо, - почему вы считаете
себя правым и почему не посещает вас сомнение, так свойственное людям,
населяющим эту благословенную планету?
- Борцу не дано сомневаться! - отрезал маленький человек резким
птичьим голосом и с маху сел в кресло возле столика с телефонами. Телефонов
было много.
- С генералом вроде толкует? - высказал догадку председатель. - Не
наш генерал-то.
- Это в Южной Америке где-то, по-моему, - Гриша Суходолов будто
прилип к столу локтями и не менял позу. - Я за окошком пальму видел, была
там пальма.
Человек в кресле потрогал пальцами погон с белыми звездами и нахмурил
негустые свои брови.
- А каким путем вы сюда попали, господин? Пришелец Федя гнул свое:
- Так почему же вы считаете себя всегда правым? Какая мораль
позволяет вам убивать?
- Я возглавляю борьбу против коммунизма, и это все объясняет. Еще раз
спрашиваю, как вы сюда попали?
- Но ведь вы убиваете и не коммунистов? Вы убиваете всех подряд.
- Не всех подряд - сочувствующих убиваем.
- По каким же признакам вы определяете - сочувствует человек или не
сочувствует?
- У моих людей на этот счет безошибочное чутье. Какую газету вы
представляете, и как вы попали в этот кабинет?
- Но вы не ответили на мой вопрос?
- Заруби себе на носу, писака: великое дело требует великих жертв, и
правое дело не нуждается в оправдании. Убиваем невинных? Может быть. Но
история простит нам частности.
- Вы рассчитываете попасть в историю, господин диктатор?
Председатель Ненашев поддернул сползающие штаны с лампасами - была у
них слабая резинка - и покрутил головой с осуждением:
- Арестуют ведь бедолагу - к диктатору залез. К диктатору банановой
республики.
- Сальвадор?
- Может, и Сальвадор. Может, Гондурас. Ему там быстренько голову
открутят.
- Он сопротивляться будет, он их победит! - заявил Гриша Суходолов и
рубанул ладонью воздух. - Не на того нарвались!
- Поглядим...
Лысый диктатор между тем добела сжал губы и указательным пальцем,
неуловимо легко и быстро, нажал на столике кнопку. Пришелец Федя или не
понял, или же не хотел понять, что за ним сейчас придут, он не переменил
даже позы - сидел вольно, развалясь, и покачивал правой ногой, обутой в
ботинок с трехэтажной белой подошвой.
- Ты какую газету представляешь? - задал опять вопрос диктатор и
жестко сощурился, поворачиваясь лицом к безмятежному Феде.
- Я ээ-э... сам по себе. Я представляю внеземную цивилизацию, весьма,
знаете, далекую. Так вы все-таки не ответили: где же тот эталон, который
четко определяет - враг перед вами или друг?
- Не качай ногой! - пронзительно закричал вдруг диктатор, и лысина
его налилась заревой краской. - Меня это нервирует!
Коробка на голове пришельца защелкала весьма энергично, некоторое
время длилось молчание, затем нога в тяжелом ботинке была убрана с колена и
перестала качаться. Диктатор поднялся с кресла, резная дверь широко
растворилась, в кабинет ворвались молодчики в беретах, человек пять,
здоровенные мужики, они схватили Федю за руки, легко сдернули с дивана и
поволокли прочь. Тут экран почернел, телевизор отключился. Гриша Суходолов
мешком свалился со стула и начал яростно чесать затылок.
- Что-то ведь делать надо! Угробят парня эти каты, а? Может,
телеграмму куда дать, "молнию": так и так, в банановой республике
фашиствующие молодчики инопланетянина давят, а он неприкасаемый?
- Прикасаемый, видишь, очень даже прикасаемый, они его, как лапшу,
свернули! - ответил председатель в сердцах и опять поддернул штаны, у
которых была слабая резинка. - С телеграммой ты пустое затеял, Гришка!
- Но ведь надо что-то делать, Иваныч!
- Надо бы вроде, да коротки наши руки.
- У тя жизненный опыт, Иваныч. Ты подумай, пожалуйста. Только сильно
думай. И - быстро.
- Наверно, он сам вывернется. Бить начнут не на шутку, он и
вывернется, у него другого выхода просто нет.
Собственный корреспондент ТАСС В. Афанасьев передает из республики
Биния.
Здесь происходят малообъяснимые события. Во-первых, диктатор Вилли
Шмидт, полковник, возглавивший переворот (третий в этом году), на глазах
присутствующих во время дипломатического приема по случаю смены
американского посла в саду королевского дворца застрелил из пистолета
своего телохранителя по прозвищу Джон-Вонючка только за то, что тот
прихлопнул бабочку, кружившую возле. Диктатор, как заверяют очевидцы, даже
всплакнул, жалея бабочку. Во-вторых, в одну ночь с десятого на одиннадцатое
июня сего года разом опустели все военные склады правительственных войск,
больше того, бесследно исчезло личное оружие как гвардии, охраняющей
королевский дворец, так и десантных батальонов, предназначенных для борьбы
с повстанцами. У повстанцев, по свидетельству местной прессы, оружие тоже
исчезло.
Никто не имеет пока под руками убедительной версии случившегося,
ходят, однако, упорные слухи о вмешательстве чуть ли не потусторонних сил,
чуть ли не инопланетян. Правда, надо полагать, скоро прояснится.
Собственный корреспондент ТАСС В. Афанасьев передает из республики
Биния.
Вечером двенадцатого июня сего года диктатор Вилли Шмидт, потомок
немецких колонистов, отслужил молебен в католическом костеле, хотя близкие
к нему круги утверждают, что раньше диктатор никогда особенно богом не
интересовался. После молебна Шмидт, обращаясь к смущенным прихожанам,
заявил, что отрекается от власти и тотчас же направляется в монастырь, где
ему отведена келья с окнами на восток. В преемники Железному Вилли прочат
Гудвина Кесслера, который по жестокости не имеет себе равных. Страна
содрогается.
- Ты вот еще почитай! - Гриша Суходолов толкнул рукой сложенную
вчетверо газету, она легко покатилась по столу в сторону председателя
Ненашева. Что творится на белом свете, дух захватывает!
- Дух твой последнее время не тем, чем надо, захвачен.
- Ты мне это уже говорил, читай!
- Читаю. - Председатель Ненашев протер очки чистым платком и,
нахмурясь, принялся читать.
- Ты вслух читай.
- Хорошо, буду вслух.
Кому на руку эта мистификация?
Газета "Вашингтон пост" сообщает: "Десятого июня американскую столицу
потрясло недюжинное событие: все негры из числа правительственной обслуги -
мусорщики, швейцары, таксисты, официанты, повара и так далее стали вдруг
белыми. Первым, как теперь выясняется, неладное заметил консультант
президента по вопросам трудового законодательства Джон Миллан. Утром как
обычно, проходя в свой кабинет, Миллан поприветствовал секретаршу Джулию,
негритянку, и остановился с широко раскрытым ртом: секретарша Джулия имела,
как и прежде, черные кудрявые волосы, но лицо ее было молочно-белым и
румяным, как у норвежской крестьянки. Миллан на цыпочках проследовал к себе
и долго думал в одиночестве, что же собственно произошло? Поначалу этот
проницательный чиновник успокоил себя тем, что Джулия начала пользоваться
каким-нибудь новейшим кремом - фармацевтические фирмы нынче делают
чудеса! - и следом Миллан с иронией подумал: возможно, что белые дамы из
благородных домов начнут мазаться черным кремом соответственно с
единственной целью пощекотать нервы своим мужьям и близким. В этот момент
из окна своего кабинета на третьем этаже консультант президента заметил:
сенатор от штата Кентукки, председатель комиссии по социальному
обеспечению, стоит, как давеча сам Миллан, с распахнутым ртом на обочине
тротуара возле своего лимузина новейшей марки и не спускает глаз с шофера,
здоровенного негра, который вдруг побелел, будто известка. С этой роковой
минуты и началась суета в коридорах власти. С мест поступают сообщения, что
негры белеют в Штатах с востока на запад, причем перед тем как случиться
массовому выбеливанию черных, большие города и отдаленные фермы на час,
порою и дольше, непонятным способом лишаются электроэнергии. С заводов
поступают сообщения об авариях и колоссальных убытках, виновник которых,
увы, неизвестен. В овальном кабинете президента страны идут непрерывные
совещания. Некоторые утверждают, что за спиной мистификаторов стоят, как
всегда. Советы и все это затеяно с единственной целью подорвать мощь
Соединенных штатов, внести разлад и смуту в наше общество накануне важных
политических событий".
Председатель Ненашев прочитал заметку единым духом, почесал висок
ногтем, со стуком положил очки на стол и горестно покачал головой:
- Ну, Федя!
- Дает Федя! - Гриша Суходолов был, конечно, в восторге, он бросил
недокуренную сигарету в пепельницу. От сигареты синей ниткой засочился дым.
Ненашев брезгливо задавил окурок и ударил кулаком по столу:
- Чего обрадовался сдуру, как в басне одной говорится?
- А что, шевелит человечество Федя-то. Шевелит, язви его в душу!
- Не в ту сторону шевелит, понял!
- Не понял.
- Где тебе понять!
- Ты объясни, понимаешь. Любите вы, старики, оскорблять походя,
крылья обрезать любите, вот что я тебе скажу!
- Это же проще простого. Диктатор заплакал, так завтра другой на шею
народу сядет, который совсем плакать не умеет. Оружие истаяло в банановой
республике? Американцы тотчас же палача выручат, дадут пушки и прочее в
большом количестве, а повстанцам где их взять?
- Чего взять?
- Пушки! Негде взять. И подомнут их, кровушки море прольется. Думать
надо и не лезти в пузырь, не выпячивай губы-то, ог
...Закладка в соц.сетях
