Жанр: Научная фантастика
Пришельцы
...ы, как он убрал руки, сцепленные на пояснице,
резко повернулся и опрометью кинулся из горницы, в сенцах он, видать,
надернул на ноги калоши и хлопнул дверью с такой силой, что на тумбочке
опять задребезжал будильник. Лямкин тенью мелькнул во дворе, были слышны
шлевки калош по мокрой земле, потом звуки заглохли. Варя пожала плечами,
сноровисто вылила из своего стакана водку обратно в бутылку, а стакан точно
по мерке наполнила водой из графина и приготовилась ждать своего блудня,
потому что догонять его представлялось бесполезным - он был легок на ногу
и, собственно, ходить-то не умел - бегал, подобно молодой лошади. Варя
прикинула по часам, что сожитель ее сейчас аккурат где-нибудь в конце села,
и была права: Никита уже миновал последний дом на улице Молодежной и
свернул круто направо, он держал направление на поляну, отороченную
ивняком: там стояла прорабская будка, и в ней располагался со своими
железками геолог Витя Ковшов. Моментами Лямкин испытывал страх, и чудилось
ему тогда, будто видит он сон, в котором имеет возможность ^ наблюдать себя
со стороны. Никита шел, заплетаясь о калоши, за Витькой Ковшовым,
преследовал его, окликал, но буровой мастер не оглядывался, спина его была
широка и угрюма, на спине качался убитый лосенок,, и в его открытом глазу
рдел отблеск луны.
- Остановись, подлец! - кричал Никита во все горло. - И супостат. И
браконьер! Я счас кирпичом тебя ударю. - Но кирпича не попадалось, тропинка
была скользка и чиста. - До чего же ты низко пал, подлец! - Несколько раз
преследователю казалось, что спина геолога бестелесна, по ней, по спине,
пробегали волны, создавалось такое впечатление, будто Витька весь вроде бы
приклеен к занавесу и занавес тот рябит и качает ветер.
- Остановись, беглец бесчестный! - Лямкин в ярости заговорил стихами
Александра Сергеевича Пушкина. - Презренный, дай тебя догнать, дай голову с
тебя сорвать!
Впереди проблескивал, ручей, Лямкин снял калоши, шагнул вперед с
непреклонностью и по грудь ухнул в омуток. Тело ожгло холодом, неудача же
прибавила ярости. Ковшов удалялся, не обращая внимания на грозные оклики
как в стихах, так и в прозе.
Буровой мастер вдруг растворился в густых сумерках, исчез. Лямкин,
дивясь изворотливости пошлого браконьера, достиг прорабской будки, взбежал
на крыльцо, оставляя на досках мокрые следы, бухнул со всей мочи кулаком в
железную дверь, закричал опять:
- Ты не уйдешь от меня, не спрячешься, выходи на честный поединок,
убийца молодых лосей!
Железная дверь отозвалась громовыми раскатами, в закраинных дворах
села прокричали петухи. В будке было темно и тихо. Никита вспомнил, что
Ковшов, по большей части, уезжает на ночевую домой, в райцентр, на рабочем
же месте спит в исключительных случаях. Но ведь он был, он шел по селу и
нес застреленного лосенка! Разве в кустах отсиживается, подлец?
- Возникни сию же минуту! Или коленки твои трясутся, недоносок! -
последовали еще удары в гулкие двери, опять за ручьем всполошились петухи.
Лямкин топтался возле будки, со штанов его текло, тело охватывал озноб,
зрела в душе привычная мысль о том, что он вечный неудачник и опять тешит
добрых людей.
На самой макушке небосвода сквозь поредевшие тучи выступали звезды,
проступали они густо и нестройно, как веснушки. Лямкин простонал от досады
и неуюта, отжал ладонями штаны. Вода стекала по ногам, жгуче холодная.
Калоши были потеряны, ноги сбиты в кровь о камни и сучки. Лямкин повернулся
к двери спиной и ударил по ней задом со всей мочи, на какую был способен.
Гнев его уже истаял, но тут в будке загорелся свет, косо упал на землю и
высветил эмалированный таз, в котором Витька мыл ноги перед сном, а мыльную
жижу забыл выплеснуть. "Здесь, значит! - со злорадством подумал Лямкин. -
Сейчас я его, подлеца, обкатаю! Арестовать бы надо его? Потом и арестуем,
за участковым недолго сбегать. Составим акт, понятых притащим".
Витька Ковшов бубнил за дверью неразборчиво, но можно было
догадаться, что он употребляет нехорошие слова. Лязгнул засов, буровой
мастер в прихожей зажег лампочку и стоял теперь, подбоченясь, в красных
плавках и нательной рубахе, новой и без единой пуговицы, лицо его порядочно
запухло, намятое подушкой.
- Ты чего это блажишь? - осведомился Ковшов довольно, впрочем,
благодушно и, морщась, почесал затылок. - Добавить пришел? Так нечего
добавить: портвейн давеча ребята брали, ну и вылакали, конечно.
Никита даже застонал от такой наглости, и, ринувшись вперед, крепко
ухватил Витьку за отворот рубахи, сухо притом затрещала материя.
- Куда лосенка запрятал, убийца!?
- Ча-вво? - Витя по первости не обращал особого внимания на то, что
Лямкин в него вцепился и рвет рубаху, Витя старался сообразить, по какой
такой причине дохляк набух яростью, отчего это глаза у Бороды
закровянились, как стервятника. - Ты погоди, погоди. В чем дело?
- Браконьер, ты пошлый и несчастный! Мастер легко оторвал руку
Лямкина от рубахи и сказал ровным голосом:
- У тя, Борода, белая горячка, скорую помощь вызывать надо. Хочешь,
вызову? Из района вызову, у меня ж телефон в будке? Ты пока что успокойся:
может, и пройдет дурь твоя. Завязывать тебе пора, пьешь много.
- Лосенок где? - Лямкин с безрассудным отчаянием бросился вперед и
ударил Ковшова по скуле, - Я тебя под суд отдам, сволочь!
- Ты воскрес, да?
- Ну, воскрес.
- Я тебя опять покойником сделаю - держи! - кулак мастера, дюжий и
тугой, угадал поэту по носу, из глаз страдальца нашего фонтаном прянули
искры разнообразного цвета, тело его поплыло в темную пустоту. Лямкина
развернуло Несколько раз вокруг собственной оси, он смаху угодил в таз,
наполненный, как было сказано, мыльной водой, сел в него, сперва покрутился
волчком, потом поехал прямо, подпрыгивая на неровностях, ехал он так до тех
пор, пока не уперся в березу. Небо падало и кружилось, из носа сочилась
теплая кровь.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Поезд прошел близко и содрогнул гору.
Пришелец сидел на высоком голенастом стуле и пристально смотрел в
экран, упятнанный огнями, которые то гасли, то зажигались опять.
Выстраивались в линии и рассыпались.
Поезд удалялся, его колеса выбивали на рельсах звонкую дробь. Где-то
падала, ударялась о камень вода, шелестел песок, стекающий по стенам
пещеры; в склеп просачивался ветерок, немощный, как усталое дыхание, он
приносил запах росной травы и болотной тины. Только что пришелец наблюдал
злоключения Никиты Лямкина. Поведение этого землянина не укладывалось в
схему. После некоторого размышления пришелец сделал вывод о том, что
события хоть и выбились из-под контроля, но имели свою логику: так могло в
принципе случиться, и каждый играл отведенную ему роль. Один не выдержал
психологических нагрузок последних дней и начал галлюционировать. Приборы
не предсказывали опасности. Впрочем, Лямкин и все, что с ним связано, уже
не интересовало гостя и не давало повода для угрызений совести: свершенное
нельзя было назвать насилием над личностью, пришелец поторопил события,
только и всего; Лямкин мог постичь свое назначение, но мог бы и не поспеть
этого сделать, потому чту" жизни отмерено ему мало. Пришелец был погружен в
думы, он вспоминал и, насколько это было возможно, проникал в свое прошлое.
...Он открыл глаза однажды, лежа в таком же вот саркофаге, что стоит
теперь в пещере, и увидел большое серое лицо, склоненное над ним.
- Вот ты и здесь, - сказал Неизвестный. - Скоро - в путь. Полежи
немного, у тебя кружится голова.
- Это всегда так - кружится голова?
- Всегда.
Он появился на свет, наделенный знаниями, он был готов действовать
тотчас же и выполнять предписанное. Он умел все, что ему положено было
уметь. И не больше того, потому что остальное ему откроется, когда наступит
Час Посвящения. У него были короткие минуты на свидание с Родиной, где он
возник для жизни и занесен в Книгу Бытия под индексом ФИ-123. Он имел в
памяти Первую Заповедь, и она гласила: "Есть Творцы, есть Скитальцы. Ты -
Скиталец. Мы воссоединимся, когда наш. поиск увенчается успехом. Ты
пройдешь через Посвящение, когда настанет срок. Ты - Скиталец.
Скиталец...
Корабли материнской планеты и ее спутников уходят с заданной
регулярностью и уносят экипажи в космос. Пути их кораблей никогда не
пересекаются, у каждого - своя дорога. Корабли просачиваются между
звездами, исчезают до поры, а то и навечно в черных просторах
неизмеримости. В душе ФИ-123 уже жила тоска, порожденная неизбежностью
своей роли. Ему предназначено далеко от этих мест ждать и надеяться, вот и
все. А тоска - она химера, она смутная память предков, которым было дано
право владеть и распоряжаться собственной судьбой. То право было потеряно,
когда возникла Великая Цель.
ФИ-123 выбрался из саркофага, миновал низкий коридор, выложенный
белым металлом, и попал на круглый балкон, огороженный сеткой, навстречу
пахнуло теплом, внизу с легким перегудом работали машины, там скупо
переливались огни, сверху, сквозь прозрачный купол, глядело небо с
размытыми звездами. Новорожденный понял, что ни в чем не успеет
разобраться - у него не было для того времени. Терять даже минуты на пустое
созерцание - роскошь непозволительная, она не предусмотрена графиком.
Сзади неслышно подошел и встал рядом тот самый Неизвестный, который
присутствовал при рождения Скитальца. Это был старик, мощный и высокий, в
серой курточке, серых же брюках, плотно облегающих ноги, в коротких сапогах
с толстыми подошвами. Глаза его, спрятанные глубоко за надбровьями,
Смотрели пронзительно и скорбно. Скиталец помнил, что его надлежит звать
Братом.
- Брат, ты ответишь на мой вопросы?
- Ты обучен всему, ты - капитан корабля и скоро возьмешь старт, у
тебя не должно быть ко мне вопросов, ты не должен их задавать, но
переступим закон. Итак?
- Кто я?
- Скиталец, рожденный Скитальцами.
- Где же те, от кого я рожден?
- В полете.
- Где Творцы?
- Там, - старик показал рукой на купол. - Работают. У них серьезное
дело - они добывают энергию для переустройства Вселенной. Еще они постигают
Сущность. И - рискуют.
- В чем же состоит риск?
- Процесс может уйти из-под контроля. Видишь ли, Вселенная после
разбега начнет сжиматься. Это значит: все, что создано в муках эволюцией, в
том числе и разум, неминуемо погибнут. Мы восстали против жестокой логики
природы и пока терпим неудачу. Нам всякий раз кажется, что мы близки к
триумфу, но нам противостоит еще непознанная сила, и сила та торжествует.
Мы можем многое, но, увы, не все. Ну, а когда же процесс уходит из-под
контроля, Творцы, цвет нашей великой цивилизации, обращаются в пепел.
- И тогда?
- Все начинается сначала. Твердь, на которой мы стоим, создана руками
Творцов, эта планета - искусственная. Одна из многих.
- Зачем мы?
- Чтобы достичь Цели.
- Зачем такие, как я?
- Вы - резерв. В случае неудачи, вы начнете все сначала. Но твое
время истекает, брат.
- Еще один вопрос - последний: - кто ты?
- Творец. Я устал и потому не с ними. Я стар и утратил веру, потому я
здесь. Я выберу себе экипаж, чтобы улететь на закраины космоса, подобно
тебе, но это случится еще не скоро, пока же я тебе завидую: если тебе
повезет, ты увидишь многое, научишься жалеть и сомневаться. Это неизбежно и
хорошо. Ты научишься еще любить. Это тоже неизбежно и тоже хорошо. Я говорю
крамолу, но я ее говорю потому, что мы никогда уже не увидимся, мы
растворимся в пространстве и времени. Мой наказ тебе: ты не спи, когда
достигнешь назначенной твоему, кораблю планеты и обретешь себя, ведь ты -
не машина. Я был Скитальцем, я был Творцом, видел много удивительного и
надеюсь увидеть все это еще раз. Мои слова не совсем понятны тебе, брат, но
ты не спи, когда корабль твой выключит двигатели. Ты еще вспомнишь про
меня. Ступай, однако, у нас не принято долго прощаться, и время твое
истекает.
Скиталец спустился в лифте к изножью корабля, который высился на
ажурной треноге, черный и невообразимо большой, рядом качалось по дернутое
вялой рябью Мере Мудрости, тоже черное и неохватное. Море с легким
скрежетом выбрасывало на берег оранжевые круглые кассеты, их тут же
подхватывал конвейер и подавал к открытым шлюзам, и корабль ненасытно
поглощал груз. В кассетах - споры, микроорганизмы, генные матрицы, по
команде автоматов все это будет исторгнуто в космос, чтобы досеять жизнь,
дать толчок многоступенчатой эволюции, итог которой - Разум.
Близ горы снова прошел поезд и снова содрогнул землю. Электровоз
закричал на повороте раздольно и с сознанием своей немереной силы. Пришелец
вздрогнул, открыл узкую дверь рядом с экраном компьютера, приданного
капитану, и прошел к кораблю, который лежал в подземелье на огромных
гидравлических козлах, погруженный в липкую тьму, и лишь на корме,
увенчанной дюзами, тлели "оранжевые светильники. Пришелец на ощупь,
пальцами, нашел диск, чуть выступающий на шершавой поверхности металла, и
набрал код, перед ним бесшумно и легко растворился аварийный люк,
напоминающий лепесток цветка, из смутного отверстия заструилась лестница. В
холле зажегся свет, когда туда вошел капитан. Опять был набран код на
красном диске, через секунду послушалось нежное гудение, и Мозг сказал:
- Слушаю тебя?
- Я разбужен, и потому я здесь. Сколько же я спал? - Принято к
сведению. Сколько ты спал, пока не имею понятия, но это можно выяснить
косвенным путем. Зачем ты отключил меня, капитан?
- Чтобы сохранить тебя, - Скиталец поймал себя на том, что лжет. Он
не нарушил Инструкцию по букве, но нарушил ее по сути. Инструкция гласит:
"Мозг отключается в случае, если по достижении Цели станет очевидно, что
возвращение невозможно". "Я отключил тебя потому, что хотел поломки
автоматов: без контроля они рано или поздно должны были разладиться, тогда,
специальное устройство будит капитана. Я предусмотрел такую ситуацию, у
меня было мало времени, как всегда, но я успел отключить тебя, памятуя о
наказе старого Творца".
- Ты слушаешь меня. Мозг?
- Слушаю.
- Что я должен делать теперь?
- Ситуация не запрограммирована.
- Почему мы спим?
- Ждем сигнала.
- И сколько нам ждать?
- Неизвестно.
- Что я должен делать?
- Ты повторяешься. Ситуация не запрограммирована. Скиталец вздохнул с
облегчением: "Значит, я свободен!"
- Могу ли я пользоваться энергией корабля?
- Это должен, решать Совет.
- Но Совет спит. Могу ли я в случае необходимости разбудить экипаж?
- Ситуация не запрограммирована.
- Ты мне не помешаешь разбудить всех?
- Не помешаю.
- Хорошо. Имею ли я право вмешиваться в здешнее течение жизни?
- Ситуация не запрограммирована.
Пришелец сел в капитанское кресло и вытянул ноги. Он подумал: "А
тишина здесь особая, застойная и угнетающая тишина. Мозг мне не помешает".
- Какие будут команды, капитан?
"Я, кажется, начинаю жалеть живущих здесь. Старый Творец был прав. И,
значит, научусь Любить. Что это - любить? Мозг не поможет - он тоже не
знает, что это такое." Легкое и назойливое беспокойство закрадывалось в
смятенную душу Скитальца. "Мозг не поможет... Чего же мне недостает? Да.
Скоро ведь рассвет, и скоро запоют птицы. Мне хочется слушать птиц.
Наверно, это и есть любовь?"
- Жду команду, капитан! "Красиво здесь восходит светило, оно полно
неуемного буйства, оно молодо и яро".
- Накапливай информацию.
- Принято к сведению.
- Нам с тобой принимать: решения. Копи информацию.
- Задача ясна!
"Приступай к работе, что ж... А я пойду слушать птиц, я посмотрю еще
раз, как поднимается солнце, Я спешу".
Ночь была на исходе, назревало утро: гасли звезды, и туман,
застилающий таежные дали, синел. Было холодно, сыро, мелкий, лист шиповника
рядом был покрыт водяной пылью, на траве лежала седая роса, еще мертва", не
высветленная солнцем. "Зачем я здесь? - думал пришелец. - Он сидел на
пеньке и жадно смотрел, как на Землю приходит новый день. - Зачем мы здесь?
Я не робот, - но выращен в камере с рациональной быстротой, меня никто не
учил, но я знаю то, что мне положено знать. Похоже мы. Скитальцы, - некий
резерв нашей цивилизации. Если Творцов снова постигнет неудача, мы по -
сигналу вернемся из закраин Вселенной и начнем все сначала. Таково наше
назначение. Я разбужен, как того хотел. Я выключил Мозг в тот короткий
момент, когда бодрствовал после достижения Цели, но выключил я его с тайным
умыслом. Хорошо это или плохо, правильно или неправильно? Мне здесь
нравится. Час Посвящения не настал, и когда он настанет? Может быть, сигнал
подавался, когда мы спали? Ведь Мозг тоже спал. Все ли Скитальцы
возвращаются?" Последняя мысль была крамольной, и пришелец печально качнул
головой, осуждая себя.
Сверху, с горы, покатился камень, неподалеку затрещал валежник. Это
по едва различимой тропе спускалась в долину медведица с двумя медвежатами.
Медведица закаменела, Подняла морду на ветер, мокрый ее нос с шумом забрал
воздух. Зверь наливался неясной и тоскливой тревогой, зверь почуял
опасность и поворотил вспять.
Восток розовел, туман сперва поднимался по склонам гор, потом начал
взмывать, отрываться от вершин ельника и таять, вспугнутый теплыми токами
земли.
- Заснуть я больше не смогу - дух мой полон смятения.
Пришелец видел: к болотцу, за железной дорогой пришел лось пить из
ручья воду, низко пролетели утки, заблестели рельсы - за горизонтом
показался край солнца, и красные его отблески закрасили тайгу. Пришелец
почувствовал, что сердце его бьётся неровно и с легкой, отрадной болью.
Сейчас запоют птицы. Пришелец не имел понятия, отчего сидит здесь каждое
утро, отчего трепетно и неотрывно слушает птиц. Если бы он спросил знакомых
землян, как назвать это свое состояние, они, наверно, сказали бы ему, что
он полон радости. Старый Творец не упоминал о радости, но она есть, и
пришелец ее познал.
Председатель Ненашев и главбух Гриша Суходолов неделю - от пятницы до
пятницы - прожили в тревоге: обоих одинаково терзала мысль о том,, что
раздавили они нежную душу пришельца грязным сапогом. Почитай, каждый вечер
эти двое собирались вместе, по большей части у председателя на квартире, и
думали думу. Гриша Суходолов решительно требовал пойти к горе Монашке,
пробраться через лаз, известный ему одному, в пещеру и признаться командиру
инопланетного экипажа, безусловно уважаемому Федору Федоровичу, в том, что
земляне, представленные не лучшей и не самой мудрой их частью, дали
промашку, в чем глубоко раскаиваются.
- Не то! - хмурился председатель. - Не то буровишь, Гриша!
- А где оно то? Вот возьмут и улетят. Что тогда?
- Они же Спят и дожидаются, когда мы, значит, поумнеем. Поумнеем мы
не скоро, Гриша! Пусть улетают, скатертью дорога, понимаешь.
Суходолов аж подскакивал на стуле, будто садился на ежа, глаза его
круглели, нижняя губа отвисала с выражением крайней, обиды, и он тотчас же
заводился насчет того, что Сидор Иванович в корне ошибается и его точка
зрения вредна в самой своей сути. Пока Гриша таким манером разорялся,
председатель Ненашев думал: "Оно, конечно, интересно с иными мирами на
короткой ноге общаться, но у меня сев. Весна затяжная выдается, кажется, и
намыкаемся мы досыта - как пить дать! И людей не хватает, куда ни кинь -
все клин вылазит. Голова от забот пухнет, а тут еще докука налицо.
Посоветоваться бы кое с кем, в область бы скатать, да некогда все. С другой
стороны, если сюда поднапрет наука и разные другие деятели, да пресса со
всего мира, не то что посевной хана-колхоз стопчут. И люди, конечно, работу
бросят: какая тут работа, когда всякий, вплоть до самого забулдыжного
мужика, вдруг знаменитостью сделается, когда всякий будет интервью давать
наподобие кинозвезды или мирового чемпиона по фигурному катанию? Слава и
сильных на корню подсекает, а слабому она и вовсе не с руки". Воображение
Ненашева рисовало мрачные картины: он видел, как тайгу вспарывают мощные
бульдозеры, как растут окрест Покровки белые небоскребы, как на бетонную
полосу спешно построенного аэродрома садятся с малыми интервалами самолеты,
из тех самолетов течет публика с яркими чемоданами (дамы отчего-то
представлялись обязательно под зонтами), публика капризная, иностранная в
основном и богатая, готовая ради сенсации спуститься хоть в преисподнюю,
если такая возможность Выпадет, или вознестись на какую угодно высоту при
условии, что в преисподней и в холодной высоте будут отели, автомобили и
ночные кабаки. Гриша Суходолов видит ситуацию лишь под углом романтическим,
председатель же глядел дальше и чувствовал, когда глядел далеко, как
шевелятся на голове волосы.
Сидор Иванович вполуха слушал сбивчивые речи Гриши Суходолова,
старался трусливо отрешиться от мрачных своих прогнозов (ночные бары и
громкая музыка печалили Ненашева особо), переключался на хозяйственные и
сиюминутные заботы, курил бесперечь и научился вздыхать так же длинно и так
же горько, как вздыхает Гришина заместительница Вера Ивановна.
- Да, чай же остывает! - вспомнил _Ненашев. - Ты пей, пожалуйста,
чай-то, Гриша. И растолкуй ты мне, почему это, замечаю, старух в селе вроде
больше стало? Чистенькие такие старушки и все кучами ходят. В церковь
раньше так ходили.
- Они примерно в церковь и ходят.
- Это как же так? Суходолов, обиженный тем, что председатель его не
слушал, что отвлекается от инопланетной темы, с неохотой отхлебнул чаю и
постучал ложкой о стакан.
- Издалека старухи едут.
- Вот даже как!
- Никита Лямкин, вишь, в святых теперь у нас.
- По какой же такой линии он святой-то?
- Воскрес же. Нам-то известно, что он шутки шутил, имею в виду
покровских наших, зато другим ничего не известно. Воскрес и - баста.
- Ну, и что отсюда вытекает?
- Как вы понять не можете простой вещи: воскрес, значит, отмечен
свыше, осенен, приобщен, от святости его и другим перепасть может толику
малую.
- Ишь ты, а Никита?
- Что Никита. Матерится с любого возвышения, бабкам лекции читает про
то, что религия - опиум для народа.
- Пьяный?
- Нет. Варвара говорит: завалился ночью в грязи весь, сопатка на
боку, крови как из барана вытекло. Много. Да. Завалился и клятву дал: с сей
минуты, дескать, я совсем особо жить стану, трезво и в благости, поскольку,
грит, предначертание свое усек. Варвара плачет потихоньку: рехнулся, мол,
на почве злоупотребления алкоголем.
- Вполне может быть такое. - На работу он ходит...
- Ишь ты, даже на работу ходит! Странно слышать такое. Разбаловался
народ, честное слово! Он соизволил нас осчастливить - на работу явился.
Могучий хребет у Советской власти, если таких, как Никита, в массовом
порядке терпим.
- Воспитывать велят, - осторожно сказал Гриша, сказал с потаенной
ехидцей.
Председатель ожег главбуха черными своими жиганскими глазами, ничего
не Ответил, лишь посопел носом и отодвинул от себя стакан. Пустых
разговоров ему затевать не хотелось - ведь от разговоров ничего не
меняется. Ненашев это понял давно и предпочитал беречь нервы.
- Никита нынче в большой моде. Его на пророки метят. Завчера, что ли,
приезжал к нам главный баптист из района Софрон Семихватов. Ты про него
слышал, про Софрона-то?
Сидор Иванович про Софрона ничего не слышал. - Личность приметная.
Есть слух, что в давешние времена он у Власова в изменнических войсках до
полковника дотолкался. Сидел долго, а когда освободился, на религиозную
стезю его понесло. Человек он грамотный и проповедями своими у баб
систематически слезу вышибает. В авторитете гражданин. Вот и приехал
склонять Никиту к тому, чтобы наш-то балбес верующим нечто вроде цикла
лекций прочитал - о загробном мире: и баптистам, видишь ли, реклама нужна.
- А Никита что?
- Драться полез, гнал Софрона резвым ходом через все село, рубаху на
нем порвал. Плисовую.
- Это хоть правильно сделал - не люблю баптистов.
- А кто их любит!
- Есть которые и любят, - Ненашев украдкой поглядел на часы и зевнул.
Часы показывали десять вечера. За окнами было уже сумеречно. Ветер,
задуваемый в открытую форточку, горбатил штору. Взбрехивали собаки,
исходила затяжным визгом пилорама, пущенная в ночную смену. Ненашев,
испытывая тоску, подумал: "Гришку скоро не прогнать, он о пришельцах может
рассусоливать сутки без перерыва на обед, язви его в душу! Выспаться бы как
следует".
- Заведи телевизор, что ли, - попросил бухгалтера - Сидор Иванович и
зевнул намеренно, через силу. - Может, доброе что покажут?
Сидели Гриша с Ненашевым в горнице за круглым столом, накрытым
скатертью с кистями, на железной подставке стоял перед ними электрический
чайник, блестевший, будто корка льда.
- И чайник выключи: воды мало в нем - перегорит, Я этот чайник из
Риги привез, у нас их нету.
- А что у нас есть! - Гриша убрал со лба кудри цвета ржавчины,
поднялся, чтобы выдернуть из розетки вилку чайника, и тут за его спиной
за
...Закладка в соц.сетях
