Жанр: Научная фантастика
Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)
...дверей до
ребят вдруг долетели голоса.
- Нет, Фрэнк, извини, - пожалуйста, позволь мне попросить у тебя прощения.
- Ничего страшного, Хулио. Все мы иногда что-то такое вытворяем. Не думай
об этом.
- Спасибо, - поблагодарил Гутьеррес с поразительным достоинством и
заметным раскаянием.
Лен помедлил перед дверью, посматривая на Эсо, лицо которого выражало
полную неопределенность.
- Как она поживает? - поинтересовался Гутьеррес.
- Прекрасно, - ответил Эрдман. - Свежа, будто огурчик.
Голоса затихли. Сердце Лена вдруг подскочило и замерло, а в животе странно
похолодело, потому что в
комнате звучал еще и третий голос, которого он никогда прежде не слышал:
негромкий, сухой, деловитый, потрескивающий
и пощелкивающий голос "Клементины". Эсо тоже его услышал.
- А, плевать, - прошептал Эсо. - Я вхожу.
И вошел. Лен последовал за ним, стараясь ступать поосторожнее, и бросил
взгляд на "Клементину". Она
уже не спала. Великое множество глаз на ее панели ярко светились и мигали, а по
огромной паутине проводов
разносилась напряженная дрожь, в них пульсировала жизнь.
"Тот же ритм, что и внизу, - подумал Лен. - Сердце и мозг".
- А-а, - произнес Эрдман почти с облегчением. - Привет.
Высокоскоростной принтер внезапно ожил и застучал.
Лен так и вздрогнул. Глаза на панели подмигивали, как будто смеялись, а
затем опять сделалось тихо и
темно, разве что невозмутимо светилась одна-единственная лампочка - сигнал, что
"Клементина" бодрствует.
Эсо со свистом втянул в легкие побольше воздуха, но ничего не сказал, так как
страшился Гутьерреса. А тот
вынул из кармана какие-то бумаги - кажется, старик и не догадывается, что
поблизости есть еще кто-то, кроме
Эрдмана. Держа бумаги в руках, Гутьеррес объявил:
- Моя жена считает, что мне не следовало сегодня приходить сюда и
беспокоить тебя. Она спрятала
мой ключ от ворот безопасности. Но, конечно же, для меня все это слишком важно,
чтобы откладывать, - и он
взглянул на бумаги. - Я снова прошелся по всей этой последовательности
уравнений. И нашел, где здесь
ошибка.
Эрдман явно насторожился и как-то весь подобрался.
- Да?
- Это совершенно очевидно. Ты и сам сейчас заметишь. Вот, - он сунул
бумаги в руку Эрдману, тот
начал их просматривать, и теперь уже лицо Эрдмана выражало откровенное
неудовольствие, горечь и ужас.
- Вот видишь, - сказал Гутьеррес. - Ясно, как день: она ошиблась, Фрэнк.
Ты ведь говорил, что это
исключено. Но она ошиблась.
- Хулио, я... - Эрдман покачал головой из стороны в сторону, в отчаянии
взглянул на Лена, не увидел,
чем тот в состоянии помочь, и принялся по новой перебирать бумаги, которые
держал в руках.
- Ну что, Фрэнк, не нашел?
- Видишь ли, Хулио, ты ведь знаешь, я не настолько силен в математике...
- Черт тебя подери, - оборвал его Гутьеррес. - Как же ты тогда стал
инженером-электронщиком? Уж
для этого-то ты достаточно натаскан. Тут все довольно просто - и академик
разберется. - Гутьеррес затеребил
бумаги в руках Эрдмана. - Вот - и вот здесь. Видишь?
Эрдман спросил:
- И чего же ты от меня хочешь?
- Как чего, пробеги-ка мне все это по новой. Исправь ошибку. Тогда мы и
получим ответ, Фрэнк. Ответ.
Эрдман облизнул губы:
- Но если она сделала ошибку, она может и опять ошибиться, Хулио. Почему
ты не подключишь Вентца
или Джейкобса?
- Ну нет, работа заняла бы у них всю зиму, а то и год. А "Клементина"
может все просчитать прямо сейчас.
Ты же ее проверил. Ты так и сказал. Ты уверяешь, что она свеженькая как
огурчик. Вот почему я хотел начать
с этим сегодня же, когда она еще в полном порядке и не перегрелась. Пожалуй
что она теперь не повторит
прежней ошибки. Запусти-ка программу.
- Я... Но... - заколебался Эрдман. - Ну ладно, согласен. - Он прошел к
устройству ввода и начал
записывать информацию на ленту.
Гутьеррес ждал. Он все еще оставался в своей тяжелой верхней одежде, но,
казалось, не чувствовал жары
или каких-то неудобств. Он поглядывал на Эрдмана и время от времени бросал
взгляд на компьютер. Улыбался
и кивал, как человек, обнаруживший, что ошибся не он, а кто-то другой, - и
злорадствовал по этому поводу.
Лен отступил в сторону. Ему доставляло мало удовольствия смотреть на лицо
Эрдмана. Он даже начал
подумывать, не слинять ли, но тут как раз огоньки на панели разгорелись и
замигали ему, загудел и заурчал
невнятный голос, и Лен, ошалев от всего этого, подобно Эсо, не мог и шагу
ступить.
Внезапно Лен вздрогнул - к ним обратился Эрдман:
- Еще немного - и я освобожусь. Тогда и отвечу на ваши вопросы.
- А может, нам зайти попозже? - спросил Лен.
- Нет, - ответил Эрдман, покосившись на Гутьерреса, - нет, лучше подождите
здесь.
"Клементина", негромко урча, обдумывала задачу. А в целом было очень тихо.
Гутьеррес, абсолютно
спокойный, стоял, сложив руки на груди, и ждал. Эрдман суетился, на лице у него
выступил пот, который он
беспокойно вытирал, он проводил рукой по рту и по глазам и глядел на Гутьерреса
с выражением полного отчаяния.
- Думаю, во время профилактики мы пропустили кое-какие узлы, Хулио. Ее
проверяли не всю целиком,
и она все-таки может...
- Ты рассуждаешь точь-в-точь как моя жена, - сказал Гутьеррес - Не
беспокойся. Мы получим ответ.
Выводной принтер застрекотал. Эрдман подался вперед. Гутьеррес оттолкнул
его с дороги, вырвал бумагу
из принтера и взглянул. Лицо его омрачилось, затем краска схлынула со щек и
лицо приобрело нездоровый
землистой цвет, а руки задрожали.
- Что ты сделал? - спросил он Эрдмана. - Ты что сделал с моими
уравнениями?!
- Ничего, Хулио.
- А ты посмотри, что она выдает: нет решения, проверьте данные, в данных
ошибка. Нет решения. Нет
решения...
- Хулио, Хулио, успокойся, послушай. Ты слишком долго над этим работал. Ты
устал. Я ввел уравнения
в том виде, в каком они и были, но они...
- Что они? Продолжай, Фрэнк. Договаривай до конца. Ну?
- Хулио, послушай, - голос Эрдмана звучал довольно беспомощно. Он положил
руку на плечо Гутьерресу,
словно ребенку, которого надо утешить. И тут Гутьеррес ударил его. Да так
внезапно и резко, что у Эрдмана
не было ни времени, ни возможности увернуться. Он отступил на три-четыре
шага и упал. Гутьеррес спокойно
произнес:
- Вы против меня. Вы оба. Вы сговорились между собой. И отныне, что бы я
ни делал, она мне правильного
ответа так и не даст. Я думал о тебе всю зиму, Фрэнк. О том, как ты
здесь сидишь, болеешь с ней и
смеешься. Потому что она знает ответ, но не скажет. Нет, я все равно заставлю ее
сказать, Фрэнк.
Оказалось, что у него в карманах пальто камни, вот почему он не разделся в
теплом Барторстауне; он основательно
запасся камнями и теперь, вынимая их, стал запускать один за другим в
"Клементину", вопя в дикой
радости:
- Я тебя заставлю говорить, ты, сука, лживая сука, обманщица! Ты у меня
все выложишь!
Стекло панели треснуло и зазвенело. Гнусаво загудели провода. Один из
больших стеклянных резервуаров,
где заключалась память "Клементины", разбился. Фрэнк Эрдман кое-как
поднялся с пола, крича Гутьерресу,
чтобы тот прекратил, и зовя на помощь. А Гутьеррес, у которого кончились
камни, принялся колотить по
панели кулаками и лягать ее ботинками, вереща:
- Сука! Сука! Сука! Ты у меня заговоришь! Ты у меня все отняла: жизнь,
разум, труд! И ты у меня заговоришь!
Эрдман вцепился в него:
- Лен, Эсо, помогите, ради Бога! Помогите мне его удержать!
Лен медленно, словно лунатик, двинулся вперед. Протянув руки, он схватил
Гутьерреса. Тот был силен,
очень силен, просто неправдоподобно силен. Было нелегко удержать его и еще
труднее оттащить от разбитой
панели, а на панели теперь вспыхивали и гасли новые огоньки, красные, - они
говорили: я ранена, помогите
мне. Лен взглянул на них, затем посмотрел в глаза Гутьерресу. Эрдман тяжело
вздохнул. В уголке его рта показалась
кровь.
- Хулио, успокойся, не изводись без толку. Так, Лен, а теперь еще чутьчуть
назад... Хорошо. Хулио, ну
перестань же, прошу тебя.
И тот вдруг немедленно перестал, без всякого переходного состояния. Только
что его крепкие мускулы
шевелились под рукой у Лена, как стальные, а в следующий миг ослабли, обмякли, и
весь он стал как ватный.
Он повернулся к Эрдману и сказал с бесконечным смирением:
- Что-то против меня, Фрэнк. Что-то против нас всех. - Слезы потекли у
него по щекам. Обмякнув,
словно умирающий, между Леном и Эрдманом, он разрыдался, и Лен перевел взгляд на
"Клементину", а та все
моргала кровавыми глазами, зовя на помощь. "Найди, где для тебя предел, - сказал
ему когда-то судья Тэйлор.
- Найди его, пока ты еще не слишком далеко зашел". Подошли люди, избавили его от
ноши, и Лен вместе с
Эсо пошел вниз, в чрево скалы, и весь день работал с лицом непроницаемым, как
бетонная стена, и столь же
обманчивым, ибо Лена переполняли отчаяние, ужас и удивление.
Днем вдоль линии больших машин прошел шепоток. Вы слышали, его отвели
домой? И доктор говорит,
что он вконец свихнулся. Говорят, его теперь запирать придется - и чтобы все
время кто-нибудь за ним присматривал.
"Как и все мы заперты здесь в каньоне, - думал Лен, - и служим Молоху с
медной головой и огненными
кишками. Тому самому Молоху, который однажды уже погубил человека. Но он
наконец-то постиг правду и
сказал ее самому себе. Ответа не будет. О, Господи, избави меня от уз, в которые
ввергли меня мои враги, ибо я
раскаиваюсь. Я поклонялся ложным богам, и они меня предали, я отведал запретного
плода, и душа моя больна".
Огненное сердце стучало за стеной, а наверху был уже близок к исцелению
мозг.
В тот вечер, проваливаясь в глубокий снег, Лен пробился к дому Уэппло и
сказал Джоан так тихо, что
никто другой не услышал:
- Я хочу того же, чего и ты. Покажи мне дорогу.
Глаза ее засверкали. Она поцеловала его в губы и прошептала:
- Да. Но ты сможешь пока хранить тайну? До весны еще далеко.
- Смогу.
- И ни слова даже Хостеттеру?
- Даже ему.
Даже ему. Ибо светильник зажигают, дабы направить шаги кающегося.
Глава 28
Февраль. Март. Апрель. Время. Напряженное бездействие. Ожидание.
Он работал. Каждый день он проделывал то, что от него требовалось, под
сенью зловещей бетонной стены.
Он хорошо выполнял свою работу. В этом была поистине ирония судьбы. Теперь
его могла бы заинтересовать
вся эта цепь больших машин, обуздывающих и преобразовывающих энергию,
теперь он готов был признать,
что человек, удерживающий в повиновении столь опасных тварей, словно
погонщик лошадей своей упряжки,
увлекается этим и чувствует себя весьма значительной персоной, Да, он
готов был это признать, ибо
постиг все очарование этого дела, а ядовитые зубы змеи оказались вырваны.
Он в состоянии был думать, что сделала бы подобная сила для поселков,
таких как Рефьюдж и Пайперз
Ран, как она вернула бы людям красивые и удобные вещи из бабушкиного детства, но
он теперь понимал, почему
люди так отчаянно и решительно настроены обходиться без них: ведь если
ступишь однажды на эту тропу,
придется идти по ней все дальше и дальше, и вот уже не можешь вернуться
обратно, а с неба внезапно хлынет
огненный дождь, и придется податься куда-нибудь в безопасное место и
остаться там. Назад, назад, в Пайперз
Ран, к лесам и полям, где иссякнут сомнения, где иссякнет страх. Обратно,
во времена, когда не было ни
проповеди, ни Сомза, ни даже упоминания о Барторстауне, - назад, туда, где
покой. Он принялся молиться по
ночам, чтобы с Па ничего не случилось до его возвращения, ибо спасение
невозможно без того, чтобы признаться
Па, что тот прав.
А между тем время шло. У Эсо родился сын, и его окрестили Дэвид Тэйлор
Колтер - то ли бросая некий
непонятный вызов, то ли выражая странную привязанность к обоим дедушкам. Джоан
совершала тщательные
приготовления к обзаведению собственным домом, и был назначен день свадьбы.
Важные события, что и говорить.
Но они казались такими незначительными и так быстро отступали в тень при
мысли о предстоящем им
решающем шаге - бегстве из Фолл Крик. Ничто другое не было для них столь важным
- даже свадьба. Жажда
вырваться из каньона уже теперь связывала их настолько тесно, насколько
вообще что-либо когда-либо связывало
двоих людей.
- Я годами вынашивала этот план, - шептала она. - Ночь за ночью ворочаясь
без сна и чувствуя, как
эти горы смыкаются вокруг меня, я мечтала о бегстве, и ни слова не говорила
родным. А теперь я боюсь, что не
так все запланировала. Или что кто-то прочтет мои мысли и заставит меня
отказаться от побега.
Затем она приникала к Лену, и он говорил ей:
- Не беспокойся. Они - всего лишь люди, мыслей они читать не умеют, им нас
тут не удержать.
И тогда она отвечала:
- Да, это хороший план. До сих пор в нем недоставало только тебя.
Снег стал мокрым, и огромные лавины, громыхая, скатывались с горных
склонов. Еще неделя - и откроется
перевал. И Джоан сказала, что уже пора. Они поженились три дня спустя.
Обвенчал их тот самый педантичный
маленький священник, который венчал Эсо и Эймити, - в церкви Фолл
Крик, где весеннее солнце
вовсю сверкало на каменных плитах, покрытых пылью, а позади Лена, рядом с отцом
Джоан, стоял Хостеттер,
благословляя их весну. После венчания состоялось домашнее торжество. Эсо пожал
руку Лен. Эймити поцеловала
Джоан и бросила на нее злобный взгляд, старик же достал кувшин, всех обнес
и сказал Лену:
- Парень, ты женился на прекраснейшей девушке в мире. Обращайся же с ней,
как она того стоит, а не
то я ее у тебя отберу. - Он рассмеялся и так ударил новобрачного по спине, что у
того заныл хребет. Затем,
немного спустя, Хостеттер нашел Лена на заднем крылечке, где тот стоял, пытаясь
отдышаться. Некоторое
время он ничего не говорил, кроме того, что, похоже, нынче ранняя весна. Затем
промолвил:
- Мне будет тебя не хватать, Лен, но я рад. Ты сделал правильный выбор.
- Знаю.
- Ну конечно же. Но я вовсе не это имею в виду. Я хочу сказать, что теперь
ты здесь по-настоящему
обосновался и действительно стал частью нашей маленькой общины. Я этому рад. И
Шерман. И все мы.
И тогда Лен понял, что правильным выбором было именно то, о чем говорила
Джоан. Но он больше не
мог смотреть Хостеттеру в глаза.
- Шерман не был в тебе уверен, - сказал Хостеттер. - И я тоже некоторое
время. И очень рад, что ты
примирился с собой. Я лучше любого из них знаю, как это нелегко иногда. - Он
протянул руку: - Удачи.
Лен принял его руку и сказал:
- Спасибо, - и улыбнулся. Но подумал: "Я обманываю его точь-в-точь, как
обманул Па. Но то было
ошибкой, а сейчас я прав и должен поступить как решил". Он радовался, что ему
больше не придется смотреть
в лицо Хостеттеру.
Их новый дом был необычен. Маленький и повидавший виды, он стоял на краю
Фолл Крик, выметенный
и вычищенный, полный всяких женских штучек, которых натаскала матушка невесты и
ее щедрые подруги:
занавесок, стеганых одеял, скатерок и ковриков. Столько труда и благих намерений
- и всего ради нескольких
денечков. На медовый месяц Лену выделили две недели, и теперь они были
окончательно готовы. Теперь они
могли сидеть рядышком и ждать; и никто не следил за ними, все подозрения утихли,
дорога была открыта.
- Помолись за исмаэлитов, - сказала Джоан. - Они всегда приходят, как
только открывается перевал,
и просят подаяния. - Молись, чтобы и на этот раз пришли.
- Придут, - отозвался Лен. В голосе его звучало спокойствие, убежденность,
что Господь выведет его
отсюда, как вывел когда-то сынов Израиля из Египта.
Исмаэлиты пришли. Те самые, которые являлись осенью накануне. Или другие.
Он так и не понял. Но
куда более изможденные и заморенные, куда сильней оборванные, куда заметней
исстрадавшиеся, чем могли
быть, по его представлениям, люди, которые все еще живы. Они просили пороха и
дроби, Шерман бросил им
еще бочонок солонины для детей. Они взяли.
Джоан следила, как они медленной пошатывающейся походкой движутся к
перевалу на закате. Крепко
держа за руку мужа, она шептала:
- Молись, чтобы ночь выдалась потемнее.
- Бог нас уже услышал, - ответил он, глядя в небо. - Будет дождь. А
возможно, и снег, если еще
сильней похолодает.
- Да все равно. Лишь бы потемней было.
И теперь их дом наконец-то сыграл свою роль. Они достали надежно
спрятанные бурдюки с водой, еду,
свернутые одеяла и два грубых куска ткани, разорванных и усеянных пеплом. Лен с
болью в сердце написал
записку Хостеттеру: "Я никому никогда не расскажу о Бар-торстауне, обещаю вам.
Мне стыдно перед вами.
Простите меня, но я должен вернуться". Записку он оставил на столе в гостиной.
Они рано задули свечи, зная,
что их никто не побеспокоит.
И вдруг храбрость покинула Джоан, и она уселась, дрожа, на край кровати,
думая о том, что случится,
если их выследят и поймают.
- Никто нас не выследит, - сказал Лен. - Никто.
И поверил. Он не боялся. Все равно как если бы получил откровение, что
никто и ничто не повредит ему,
пока он снова не попадет в Пайперз Ран.
- Пора идти, Лен.
- Подожди. Они слабы. И малышей несут. Мы их легко догоним. Подожди еще
немного. Подстрахуемся.
Темная глухая ночь. Дождик моросит. У Лена туго напряглись мускулы, сердце
так и ухает. "Все, пора,
- подумал он. - Пора взять ее за руку и уйти".
Дорога к перевалу, крутой серпантин. Позади никого. Дождь все льет и льет,
теперь кругом слякоть. А
вот слякоть превращается в снег. Господь простер свое одеяние, чтобы нас укрыть.
Скорее. Скорее на перевал,
по крутой дороге, по замерзшей грязи.
И вот они в черной кишке перевала. Падает снег, и зимние сугробы все еще
высоки там, куда не достает
солнце. Теперь надо минутку отдохнуть. Только минутку.
- Лен, похоже, вот-вот начнется весенний буран. Он может снова занести
перевал еще до утра.
- Хорошо, значит, нас не смогут преследовать.
- Но мы же замерзнем насмерть. Не лучше ли вернуться?
- Ты что, утратила веру? Или не видишь, что все совершается ради нас?
Идем!
Вперед и вверх через седловину, и вниз по другому склону, шагая быстро,
куда быстрее, чем медлительные
мулы, волочащие груженые фургоны. Мимо мест стоянок, и дальше, по скалистому
склону. А в свисте ветра
вдруг зазвучало пение.
- Ага! Слышишь? Где же эти тряпки-то?
"И надену я покаянные одежды". У исмаэлитов нет повозок. У них нет скота,
который рискует сломать
ноги о камни. Они шагают всю ночь, чтобы скорее удалиться от прибежища
беззаконий назад, в чистую пустыню,
где они всю жизнь искупают людские грехи. Мне тоже надлежит искупить грех, и
я его искуплю, как только
мне будет ниспослано испытание.
Теперь поют ближе, но не слишком близко, в ночи, под сыплющимся снегом.
Поют и рыдают, шагая вперед,
к нижнему перевалу, растянувшись неровной беспорядочной линией. Если они
оглянутся, они только и
увидят, что двух исмаэлитов, двоих из своего отряда. Но они не оглядываются. Их
взоры обращены к Богу.
Вниз по тропе, извивающейся вдоль скалистого склона. А там, позади, в
мониторной Барторстауна, сидит...
Нет, не Джонс, не его смена, - кто-то другой. Поглядывает, как мерцают на
панели огоньки. И думает:
вот сумасшедшие исмаэлиты возвращаются к себе в пустыню. Зевает, закуривает
трубку, ожидая, когда придет
Джонс и можно будет топать домой. Кто-то, у кого под рукой кнопка. На нее можно
нажать. Но он не нажимает.
Рассвет. Исмаэлиты исчезли в ветре и густом снегу.
Джоан, Джоан, вставай. Джоан, посмотри, перевал-то позади.
Мы свободны.
Благодарю тебя, о Господи. Ты вывел меня из Барторстауна.
И разразился весенний буран. Они переждали его, скорчившись в какой-то
впадине между скалами, словно
два диких зверя, прижавшись друг к другу, чтоб было теплее. Снег завалил
верхний перевал и замел их следы.
И тогда они подались на юг, вдоль ломаной линии холмов: бдительные,
настороженные, готовые скрыться,
едва почуют где-то живую душу, кого угодно, кроме них самих.
- Будет погоня.
- Я оставил записку. Я дал слово...
- Будет погоня, и ты это знаешь.
- Да, скорее всего, они должны нас искать...
Он вспомнил о радио и о том, как барторстаунцы следили за двумя бежавшими
из дому мальчиками когда-то
давно.
- Нам надо вести себя осторожно, Лен. Невероятно осторожно.
- Не беспокойся, - он выставил вперед упрямую челюсть, колючую из-за
отрастающей щетины. -
Они нас назад не вернут. Я же тебе сказал: мы под рукою Господа. Он нас хранит.
Пайперз Ран и рука Божия! Туман окутывал мир, скрывая все, кроме видения
родного дома и ведущей к
нему тропы. Лен видел поля: зеленые-зеленые, освещенные солнцем, кривые яблони,
старые черные стволы
которых утонули в весеннем цвету, хлев и дворик - тихие, ожидающие путников в
теплом золотистом покое.
И была тропа. Он ступал по ней, и ничто не могло его остановить.
Но были и препятствия. Были горы, овраги, скалы, холод, голод, жажда,
усталость, боль. И он понял, что
прежде, чем они доберутся до мирной гавани, ему предстоит искупить свой грех,
предстоит заплатить за то зло,
которое он совершил, покинув свой приют. И это вполне оправданно. Он был к этому
готов. И с радостью предался
самобичеванию, не замечая ни изумления, ни сомнений, которые появились в
глазах Джоан и постепенно
переросли в презрение.
Экстаз искупления и смирения не покидал его, пока однажды он не упал и не
ушиб колена о скалу. И
боль оказалась просто болью, в ней не было ничего возвышающего. Мир закачался
вокруг него. Все внезапно
встало на место. Туман развеялся. Лен был голоден, замерз и устал. Горы были
высоки, прерии широки. До
Пайперз Ран - тысячи миль. Колено болело непереносимо. И опять, как когда-то, он
взвыл, взбунтовавшись
против себя самого, и сказал: "Хорошо, я уже все искупил. Хватит с меня". Так
закончилась первая часть их
странствия. И Джоан стала глядеть на него, как когда-то прежде.
- А не то, - объясняла она, - ты одно время мало чем отличался от новых
исмаэлитов, и я уже начала
тебя бояться.
Он пробормотал что-то вроде того, что искупление полезно для души, и
заставил жену умолкнуть. Но
втайне ее слова его задели.
Но ему все еще нужно было вернуться в Пайперз Ран. Только он теперь
понимал, что дорога туда длинна
и тяжела, как и дорога оттуда; и что никакая чудесная сила не перенесет его к
родному порогу. Ему предстояло
пройти этот путь на своих двоих.
- Но когда мы туда попадем, - говорил он, - мы будем в безопасности. Уж
там-то барторстаунцам
нас не достать. А если они разоблачат нас, то разоблачат и себя. Мы будем в
безопасности.
В безопасности среди полей, во все времена года, там, где нет ни мыслей,
ни желаний. Умиротворенный
разум и благодарное сердце. Па сказал, что это величайшее благословение. И он
был прав. Вот где я их потерял
- в Пайперз Ран. Вот где я их обрету снова - в Пайперз Ран. Только, когда я
думаю теперь о Пайперз Ран, я
вижу его крохотным и далеким, он озарен чудесным светом, как бывает иногда
весенними вечерами, но я не
могу к нему мысленно приблизиться. Когда я думаю о Па, Ма, брате Джеймсе и
малышке Эстер, я не могу их
четко увидеть. Себя-то я вижу, каким был. Я бегу вместе с Эсо ночью через
пастбище, стою на коленях в соломе
на конюшне, и вожжи, которыми взмахивает Па, с визгом падают мне на плечи. Я
могу себе представить,
каким был тогда. А когда пытаюсь представить, каким буду по возвращении:
взрослым, но опять частью этого
мира... Нет, не могу. Я пытаюсь представить себе Джоан в белом чепце и
домотканом платье - нет, и этого я
не вижу. Но все-таки мне надо вернуться. Я должен найти дома то, чего у меня
никогда не было с тех пор, как я
убежал, - найти хоть какую-то определенность.
Я должен обрести покой.
В тот вечер, уже на закате, Лен увидел человека, едущего в торговом
фургоне, запряженном шестеркой
здоровенных коней. Фургон пересек зеленый простор прерии, вырисовался на миг на
фоне неба у самого горизонта
и пропал так внезапно, что Лен не был уверен, не привиделось ли это ему.
Джоан, стоя на коленях, разводила
костер. Лен заставил ее погасить огонь, и они долго шагали в лунном свете
той ночью, прежде чем Лен
согласился остановиться снова. Им повстречалась группа охотников. Этих можно
было не опасаться, так как
барторстаунцы с охотниками не ходят, да еще и Джоан их как следует оглядела.
Джоан и Лен рассказали охотникам
байку, что до нынешнего их состояния их довели исмаэлиты. Охотники
покачали головами и сплюнули.
- Ах, мерзавцы, - сказал один из них. - Я и сам человек верующий, - он
воздел глаза к небу, - но
убивать - это не способ служить Господу.
"И все-таки ты бы нас убил, знай ты, откуда мы, - подумал Лен, - и не
сомневался бы, что послужил
Господу". И так напустился на Джоан, чтобы держала язык за зубами, что она уже
стала бояться назвать свое
имя.
- И что, так теперь всегда будет? - прошептала она ему под одеялом той
ночью. - Они что, все -
вроде волков, готовых тебя разорвать?
- Во всем, что касается Барторстауна, - да. Никогда никому не говори,
откуда ты. И не намекай даже, а
не то как бы не догадались.
Охотники перепоручили их команде грузового судна, поджидавшего в
назначенном месте и собиравшегося
двигаться на юго-восток с грузом мехов и меди. Джоан убедилась, что в
команде нет барторстаунцев. Она
великолепно держала рот на замке и с явным сомнением взирала на крохотные,
прогретые солнцем поселки, где
они останавливались, и на одинокие ранчо, мимо которых проплывали.
- А в Пайперз Ран все будет иначе, да, Лен?
- Да, там будет по-другому.
Там места добрей, зеленей, плодородней, да. Но в других отношениях - нет,
все будет таким же. Точно
таким же.
Что же такое таится во всей этой стране, на всех ее пыльных дорогах и
сельских улочках, что угадывается
в медленном биении копыт и на лицах людей?
Но Пайперз Ран - это все-таки дом.
Как-то ясным вечером Лену почудилось, будто где-то далеко-далеко он видит
одинокий фургон-палатку,
блещущий в лунном свете. Он взял Джоан, и они заторопились вдвоем на восток по
речным руслам, высохшим
и потрескавшимся на летнем солнце, продвигаясь от ранчо к ранчо, от поселка к
поселку.
- Что делают люди в здешних краях? - спросила его Джоан, и он сердито
ответил:
- Живут.
Тянулись один за другим жаркие дни. Позади оставались все новые нелегкие и
долги
...Закладка в соц.сетях
