Жанр: Научная фантастика
Корабли времени
...е двадцатого века.
Лишь несколько разбомблены развалин, осевших в землю, напоминали о присутствии
цивилизации. Рядом с ними патрулировали вооруженные солдаты, посверкивая стеклами
противогазов и поглядывая в небо.
У Мортлейк я заметил четырех висельников на телеграфных столбах у самой
железной дороги. Их тела почернели, и, по всему видно, над ними поработали птицы. Я
обратил внимание Филби на это удручающее зрелище - он, как и солдаты, отнесся к
увиденному равнодушно, как к давно знакомому предмету обстановки. Обратив свои
водянистые глаза в сторону трупов, Филби процедил:
- Мародеры. Воровали на полях брюкву или что-нибудь в этом роде.
Сразу стало ясно, что это типичное явление для средневековой Англии 1938 года.
И тут - поезд вошел в тоннель. Две тусклые лампочки вспыхнули на потолке,
окрасив в желтый цвет лица окружающих.
- Это подземка? - спросил я у Филби. - Похоже, мы свернули на ветку
метрополитена.
Филби заметно смутился.
- Не знаю номер этого маршрута.
- Зато никто с неба не атакует, - заметил Моисей.
Бонд покачала головой:
- Здесь тоже не безопасно.
Филби кивнул:
- Газ повсюду.
Затем последовал короткий, но красочный рассказ Филби об одной из газовых атак,
свидетелем которой он стал в Найтсбридже, на заре войны. Бомбы сбрасывали вручную с
аэростатов. С тех пор все забыли про покой, мир и порядок. Дальнейшие события войны
показали, что готовиться надо всегда к самому худшему.
То, что вначале было в новинку, стало привычным явлением, рассказывал Филби, в
мире бесконечной войны.
- Удивительно, как это еще мораль не дала маху совсем, Филби.
- Люди выстояли. Хотя какой ценой, - продолжал он. - Помню август 1918-го,
например... Был момент, когда казалось, восточные союзники могли одержать верх над
проклятыми германцами и наконец, завершить войну. Но тут произошло Кайзеровское
сражение, Kaiserschlacht, великая победа Людендорфа, когда ему удалось прорваться
сквозь линии британцев и французов, разделив их на два фронта. После четырех лет
окопной войны это был грандиозный прорыв - для них, для германцев. Даже
бомбардировка Парижа, после которой погиб почти весь генеральный штаб, не помогла
нам.
Капитан Бонд кивнула.
- Быстрая победа на Западе заставила германцев обратить внимание на русских на
Востоке. И тогда, в 1925-м году...
- В двадцать пятом году, - подхватил Филби, - эти чертовы германцы стали
организовывать создавать так называемую Mitteleuropa о которой давно вожделели.
Тут они с Бондом вкратце обрисовали мне ситуацию. Mitteleuropa: осевая Европа,
единый рынок, раскинувшийся от берегов Атлантики до Урала. К 1925-му году кайзер
держал контроль над землями, простиравшимися от Балтийского моря до Атлантического
океана, включая русскую Польшу и доходя до Крыма. Франция стала ослабшим крестцом,
отрезанным от основных ресурсов. Люксембург превратился в федеральный штат
Германии. Бельгия и Голландия были вынуждены предоставить свои порты германскому
флоту. Горняки Франции, Бельгии и Румынии добывали топливо для дальнейшей
экспансии Рейха, и славяне вынуждены были отступить. Миллионы нерусских народов
были "освобождены" от владычества Москвы.
И так далее, во всех деталях.
- Тогда, в 1926-м, - сказала Бонд, - союзники - британцы со своей империей, и
Америка - снова открыли фронт в Европе. Это было Вторжение в Европу: грандиозный
десант войск и материального обеспечения через воды, и по воздуху, не знавший
прецедентов в истории.
- Сначала все пошло неплохо. Население Франции и Бельгии поднялось на
освободительную борьбу и германцам пришлось худо. Они стали оттягивать войска.
- Но не долго, - вклинился Филби, - Вскоре снова наступил 1915-й и две
великих армии увязли в болотах Франции и Бельгии.
Так началась Осада. Но теперь открылся доступ к неограниченным почти ресурсам,
Британской империи и Американского континента, с одной стороны, и "Mиттельевропы",
с другой, неограниченные практически ресурсы хлынули в алчную глотку войны.
И тогда началась новая тактика: Гражданская Война - имевшая целью истребление
гражданского населения: воздушные торпеды и газовые атаки.
"Война народов ужаснее войны королей" - хмуро процитировал Моисей.
- Но это же люди, Филби, они ведь люди - как такое возможно?
Голос его, приглушенный маской, так хорошо знакомый, стал вдруг чужим и
далеким.
- Были массовые протесты, выступления - особенно широко проходившие в
двадцатые годы двадцатого века, я до сих пор это помню. Но затем появился "Указ 1305",
запретивший забастовки и все тому подобное. И тогда наступил конец.
В этот момент мне показалось, что стены тоннеля раздвинулись: мы въехали в
подземный зал.
Бонд с Олдфилдом сняли маски, с видимым облегчением. Филби тоже расстегнул
ремешки противогаза на затылке. На подбородке у него остался отпечаток.
- Другое дело, - выдохнул он.
- Здесь безопасно?
- Как везде.
Я тоже расстегнул и снял маску. Моисей торопливо стянул ее с головы и помог
морлоку. Олдфилд, Бонд и Филби пораженно уставились в мохнатое лицо - могу их
понять - пока Моисей не помог ему надеть очки и кепи.
- Где мы? - спросил я у Филби.
- Не узнаешь? - Старик махнул рукой за окно.
- Я...
- Это Хаммерсмит* [Западная часть Лондона. Зал "Олимпия".], старина. Мы
только что прошли под рекой.
Хилари Бонд пояснила:
- Хаммерсмитские Ворота. Мы добрались до Лондонского Купола.
3. Лондон в военное время
Лондонский купол! Вот еще одно новое слово, неизвестное моему времени. Ничего
похожего мне еще видеть не доводилось - поэтому даже сравнить затрудняюсь.
Вообразите себе: громадная тарелка из бетона и стали почти двух миль в поперечнике,
простиравшаяся через весь город от Хаммерсмита до Степни* [Рабочий район в ИстЭнде.],
и от Ислингтона до Клапама... Словно дюжие телеграфные столбы, всюду
мельтешили опоры, вбитые в глинистую лондонскую почву, словно ноги гигантов.
Поезд тем временем двигался, оставив за собой Хаммерсмит и Фулем, неотвратимо
приближаясь к Куполу, который был виден издалека. Как только глаза привыкли к
сумеркам, уличные фонари стали намечать узнаваемый облик Лондона. Вот Кенсингтон
Хай-Стрит промелькнула за окном, а вот - неужели Холланд-Парк* [Большой парк в
Вест-Энде.]? - и так далее. Но, несмотря на знакомые приметы и вывески улиц, это был
новый Лондон: Лондон вечной ночи, город, который никогда не радовало светлое летнее
небо - и Лондон, который отрекся от солнца ради того, чтобы уцелеть, как сообщил мне
Филби: бомбы и воздушные торпеды скатывались с массивной крыши, или взрывались в
воздухе, не причиняя вреда Коббетовскому "Исполинскому наросту".
Всюду, говорил Филби, этот многолюдный город, утопавший в огнях, как сияющий
бриллиант, был покрыт бетонной скорлупой.
Наш маршрут пролегал по узнаваемой старой сетке улиц. Поток пешеходов и
велосипедистов сопровождал наше движение, но ни одного экипажа, конного или
моторного, так и не попалось мне на глаза. Здесь были даже рикши! Легкие двуколки,
влекомые потными костлявыми "кокни", проворно мелькали за вездесущими столбами,
подпиравшими Купол.
Глядя на эти толпы из окна медленно проезжающего поезда, я вдруг ощутил,
несмотря на всю эту деловитую озабоченность, уныние, отчаяние и разочарование,
овладевшие народом. Повсюду были поникшие, осунувшиеся лица и лишь безрадостное
упорство поддерживало жизнь в этих существах - моих соотечественниках.
При этом ни одного ребенка. Бонд в ответ сообщила, что все школы глубоко под
землей, в подземных интернатах, пока родители отрабатывают смены на военных
фабриках или на гигантских аэродромах, раскинувшихся по всему Лондону, в Бэлхеме,
Хакни и Уэмбли. Возможно, власти поступили предусмотрительно - однако что такое
городской пейзаж без детского смеха. Даже я, убежденный холостяк, был против того,
чтобы держать детей в подземелье.
Вот так я снова очутился в мире, лишенном солнечного света, мире, в котором
отрадно жить было разве что морлокам. Однако существа, построившие эти мрачные
подземелья, были отнюдь не морлоками: это были представители моего вида,
отказавшиеся от света ради сохранения жизни.
Повсюду я встречал свидетельства ужасов войны. На Кенсингтон Хай-Стрит
увидели влачившегося по дороге парня, поддерживаемого сбоку тощей женщиной. Взгляд
его блистал из впалых глазниц, губы сжались в тонкую полоску, лицо пошло бледными
пятнами.
- Следы войны, - заметил мой взгляд Филби. - Типичный вид
демобилизованного стрелка-пехотинца... Молодой гладиатор, чьи подвиги мы все
обожаем, особенно когда "бормоталки" ревут о них на все улицы. А куда от них деться?
Он посмотрел на меня и положил высохшую старческую руку на плечо.
- Не думай, что я очерствел сердцем, старина. Я все тот же Филби, которого ты
знаешь. Просто сейчас сердце должно быть железным, чтобы выдержать все то, что на нас
свалилось.
Большинство старинных зданий Лондона уцелело, хотя от моих глаз не укрылось,
что многие высотные сооружения были разрушены, чтобы воздвигали Купола.
Воздвижения бетонного панциря. Интересно, подумалось мне, а как же колонна
Нельсона? Новые здания были приземистыми и кургузыми. Осталось и несколько шрамов
эпохи начала войны, еще до завершения строительства Купола. Пустые глазницы воронок
зияли из земляных развалин, разобрать которые ни у кого уже не оставалось сил.
В высшей точке Купол достигал двухсот футов, укрывая собой Вестминстерское
аббатство. В самом центре города несколько ярких лучей расплескалось по сводам
Купола, заливая улицы светом. Из улиц и набережных выпирали монументальные
колонны - словно десять тысяч бетонных Атласов поддерживали над собой крышу неба,
превратив Лондон в грандиозный мавританский храм.
Удивительно, как известково-глиняное основание, на котором покоился Лондон,
поддерживало над собой эту огромную перевернутую чашу. Что произойдет, если опоры
уйдут в землю, унося с собой миллионы жизней? С тоской я подумал о грядущем веке
Великих Строений - вот когда бы, казалось, сооружение подобного монументального
купола стало обычным делом - при управлении силами гравитации.
И все же, несмотря ни на что, Купол производил впечатление. Во всяком случае мне
это монументальное сооружение, воздвигнутое на лондонской, сырой и расползающейся
почве, казалось превыше всех чудес техники, которые попались мне на глаза в 657 208
году!
Очевидно, наше путешествие подходило к концу: поезд шел с такой скоростью, что
едва успевал обгонять пешеходов. Я заметил несколько открытых магазинов, худо-бедно
освещенными витринами, в которые смотрели разряженные манекены, и продавцы,
бросающие взоры сквозь заклеенные бумажными крестами стекла. Остатки былой
лондонской роскоши и шика производили жалкое впечатление.
Вагон замер.
- Приехали, - сказала Бонд. - Это Кэннинг-Гейт, всего несколько минут пешком
до Имперского Колледжа.
Олдфилд распахнул перед нами дверь с отчетливым хлопком разгерметизации -
давление воздуха внутри Купола оказалось выше - и уличный шум тут же хлынул на нас.
На глаза мне попалось несколько пехотинцев в пятнистой униформе, поджидавших нас на
платформе.
Схватив напоследок газовую маску, я выбрался под сень лондонского Купола.
- Какой жуткий шум! - таким было мое первое впечатление, сказал я, сразу
оглушенный уличным шумом. Грандиозный склеп, под сводами которого собрались шум
трамваев, гомон толп, и прочие звуки эхом слетали вниз. Здесь было еще хуже, чем в
"Рэглане". Густой бульон запахов, не все из которых вызывали восторг, овладел
обонянием: ароматы многочисленных кухонь, производственного озона, пара и
машинного масла встретились здесь и смешались с миллионом выдохов с запахом
миллионов дыханий и пота в замкнутом пространстве.
Фонарей явно не хватало для иллюминации города для подсветки улиц, но
достаточно, чтобы разглядеть очертания города. Лондон походил на город в ожидании
вечерней зари, еще до возжигания газовых фонарей. Над фонарями промелькнуло
несколько сизых теней, Филби сказал, что это те самые городские голуби. Смешавшиеся с
колониями летучих мышей, тоже нашедших себе приют под мрачными сводами Купола и
уже снискавших себе не самую лучшую репутацию среди горожан.
В северном направлении мелькали лучи рекламы или какого-то зрелища. Оттуда
доносилось многократно усиленное эхо. Филби назвал это "Бормоталками" или
"Бормотанками" - нечто вроде кинематографа - но из такой дали не удалось
ознакомиться с этим явлением подробнее.
Новые блестящие рельсы, по которым мы приехали сюда, были проложены в старом
дорожном покрытии Кэннинг-Плейс. Все свидетельствовало о крайней спешке при
сооружении.
Солдаты взяли нас в оцепление, замкнувшись стройным каре вытянутой
ромбовидной формы, словно стрелка компаса, указующая направление, и мы отправились,
как она велела, сквозь Кэннинг-Плейс к Глостер-Роуд. Моисей держался напряженно. В
его пижонском наряде, и я почувствовал укол вины, что из-за меня он попал в этот
жестокий мир металлических эполет и газовых масок.
Скользнув взглядом по Де-Вер-Гарденз до Кенсингтон-Парк-Отель, где в лучшие
времена имел обыкновение обедать: колонные портики еще высились незыблемо, но
фасад здания заметно поизносился, многие окна были заколочены, да и сам отель как
будто бы врос в железнодорожный вокзал, став его неотъемлемой частью.
Мы свернули на Глостер-Роуд. Рядом по тротуару и мостовой спешили пешеходы,
бодро звенели велосипедные звонки, несмотря на всеобщий дух уныния внося живую
ноту в обстановку. Наша дружная сплоченная компания, - и в особенности Моисей,
благодаря своему фатовскому костюму, - привлекала внимание окружающих, однако
приблизиться к нам и заговорить никто не решался. В толпе мелькали часто солдатские
униформы, те же, что и на джаггернауте, хотя все же большинство мужчин было одето в
костюмы, напоминавшие спецовки. Женщины вызывали удивление непривычно
короткими юбками - на три четыре дюйма выше колена: Я в жизни своей не видел
столько оголенных женских ног, обрушившихся на меня со всех сторон. Впрочем, меня
это интересовало более как социальный феномен, чем что-либо другое, однако взор
Моисея, как я заметил, забирался под юбки.
Как ни странно, на всех без исключения прохожих, независимо от пола, возраста и
профессиональной принадлежности, были те же самые неудобные металлические эполеты
и подсумки с противогазами.
Мы свернули на Восток, к Квинз-Гейт-Тирес. Эта часть города была мне хорошо
знакома. Широкая элегантная улица с пролегающими вдоль нее высокими террасами.
Здесь все оставалось почти неизменным, поскольку война мало затронула эти кварталы,
которые, очевидно, торопились укрыть в первую очередь. Фасады сохранили грекороманский
псевдодекор, каким я его помнил, резные колонны, покрытые растительным
резным орнаментом, и мостовые обведены все теми же черными воздушными перилами.
Бонд остановилась возле одного из этих роскошных домов, взошла на ступень
подъезда и постучала рукой в перчатке. Открыл ей солдат.
Бонд бросила за плечо:
- Все здания реквизированы Министерством Военно-Воздушных Сил. Вы получите
все необходимое. И Филби останется при вас.
Мы с Моисеем обменялись взорами:
- И что мы теперь должны делать? - спросил я.
- Просто ждать, - отвечала она. - Приведите себя в порядок, отдохните. В
министерств вас давно ждут. Разработчики хотят с вами встретиться, господин
изобретатель. Мы заглянем к вам завтра утром.
- Ну, что ж, до встречи, - по-мужски энергично пожав руку мне и Моисею, она
окликнула Олдфилда и была такова. Два стройных подтянутых молодых воина бодро
застучали каблуками по Мью.
4. Дом на террасе ворот королевы
Филби провел нас по дому. Комнаты оказались большими, чистыми и светлыми,
несмотря на глухие шторы окон. Меблировка была аскетически скудной, но вполне
достаточной - ничем не напоминая стиль 1891 года. Первое, что бросалось в глаза -
обилие источников электрического света. Тем же электричеством питалась плита на
кухне, морозильник - нечто вроде погреба для сохранения продуктов, представлявшего
собой коробку, а также обогреватели и устройства, которые Филби называл
"вентиляторами" и "кондиционерами".
В столовой я подошел к окну и отдернул занавеску. Рама с двойным стеклом,
резиновой изоляцией, проложенной полосками кожи, совсем как и двери в доме, все до
единой наглухо закупоривались, чтобы предотвратить попадание газа. За окном я увидел
лишь влажные крыши домов, на которые скатывалась роса с Купола. Под подоконником я
обнаружил коробку с комплектом газовых масок. И все же на секунду мной овладело
чувство, что я вижу перед собой все тот же Лондон, утопающий во влажных июньских
сумерках, совсем как в былые времена!
Здесь нашлась и курительная комната, с этажеркой книг и журнальным столиком, со
свежими газетами и журналами. Нево тут же принялся озадаченно рассматривать их,
пытаясь найти смысл в бумаге, покрытой неведомыми знаками. Еще один большой
кабинет был уставлен многочисленными решетками: Моисей открывал их, обнаруживая
загадочный ландшафт клапанов, колец свернутых труб и конусов почерневшей бумаги.
Как оказалось, это устройство называлось фонографом. Размером и формой
напоминавшее настенные часы с кукушкой, с индикаторами, электрическими часами и
календарем и прочими напоминальными устройствами - оно к тому же могло записывать
и сохранять речь. И даже музыку, передавая заодно информацию по беспроволочному
телеграфу. Мы с Моисеем изрядно провозились над этим аппаратом, постигая его суть и
предназначение, пока не освоили, как следует. Оказалось, вращая ручку регулировки,
можно было поймать от трех до четырех передач!
Филби, налив себе виски с содовой, наблюдал за нашими экспериментами со
снисходительным видом.
- Чудесная вещь - фонограф, - заметил он. - Замечательно объединяет народ -
несмотря на то, что все станции принадлежат МИ.
-"МИ"?
- Министерству Информации.
Тут Филби, заметив наш интерес, принялся рассказывать о другой разновидности
фонографа, способного транслировать даже изображения - который тоже состоял на
службе у Министерства Информации. - Сейчас таким аппараты уже ничего не
принимают - Купол заглушает волны, а вот до войны... Впрочем, если вам захочется чтото
посмотреть, к вашим услугам "Бормоталки". Впрочем, там ничего нового, кроме
выступлений политиков и военных. - Отхлебнув из бокала, он поморщился - А чего вы
хотите. Война.
Устав от бесконечного потока новостей и военных маршей по фонографу, мы с
Моисеем выключили его.
Каждому была выделена своя спальня. На тумбочках лежала свежая смена белья.
Выделенный в наше распоряжение денщик, Патрик, молодой костлявый парень с
вытянутым лицом, должен был готовить нам обед и выполнять обязанности прислуги.
Дом был окружен охраной внутри и снаружи, на террасах дежурили снайперы. Мы были
под такой охраной, какая не снилась и заключенным строгого режима содержания.
Часов в семь Патрик объявил, что обед готов. Нево к нам не присоединился. Он
заказал воды и тарелку сырых овощей, не покидая курительной и не снимая очков, он
листал журналы, прислушиваясь к голосам по фонографу, пока мы не отключили это
диковинное устройство.
Еда была простая, но вкусная и питательная: нечто похожее на ростбиф с овощным
рагу, включавшим картофель, морковь и капусту. Придирчиво разрезав ростбиф ножом, я
озадаченно посмотрел на него, принюхиваясь.
- Что это?
- Соя.
- Что?
- Соевые бобы. Здесь все поля ими засеяны - даже Овальная площадка для
крикета. Мясо теперь стало редкостью почти недоступной. Сами понимаете: трудно пасти
овец и коров в противогазах. - С этими словами он сноровисто отрезал ломтик
растительного ростбифа и отправил в рот. - Попробуйте, - замычал он, размахивая
вилкой, - необыкновенно вкусно - просто чудо современной биотехнологии!
Так называемое "мясо" оказалось жесткой суховатой жвачкой со вкусом
отсыревшего картона. Мне показалось, что я поглощаю ватную детскую игрушку с
Рождественской елки.
- Неплохо, - оптимистично заявил Филби. - Вы к этому еще привыкните - за
уши не оттянешь.
Я не нашелся, что сказать. Наскоро запив эту гадость вином, похожим на вполне
приличное Бордо (совсем забыл спросить о его происхождении - а, может, просто
опасался) я в полном молчании стал доедать остальное.
Остаток обеда прошел в тишине.
Я принял ванну - в кране оказался неограниченный запас горячей воды, которую не
было необходимости подогревать, и вскоре, после бренди и сигар, мы улеглись. Лишь
Нево остался бодрствовать, поскольку морлоки в отличие от нас не имеют привычки
спать. Перед сном (нашим, разумеется) он попросил пачку бумаги и карандаши
(следовало научить его еще обращаться с точилкой и резинкой, подумал я напоследок,
засыпая).
Я лежал в закупоренной комнатке, на узком походном ложе, прислушиваясь к шуму
города за стеной. Однако оттуда не доносилось ни глотка свежего воздуха, несмотря на
включенный автоматический веер с моторчиком - так называемый "вентилятор" или
"эксгаустер", разгонявший по дому тяжелый слоистый воздух. Далекие министерские
фонари обнадеживающе подмигивали мне сквозь плотную пелену штор, в глубокой ночи.
Я слышал, как ходит по курительной Нево - и как ни странно, мерные шаги
морлока и поскрипывание карандаша вскоре убаюкали меня.
И я заснул.
На столике перед кроватью стояли часы странного устройства: они показывали
зеленые арабские цифры, светившиеся в темноте. Так я узнал, что уже семь утра,
несмотря на то, что за окнами царила по-прежнему непроглядная ночь.
Я выбрался из кровати. Облачившись все в тот же легкий старый сюртук,
сослуживший мне службу в путешествиях в будущее и прошлое, я не преминул
воспользоваться свежей сменой белья, лежавшей на тумбочке, а также новой сорочкой и
галстуком. Несмотря на утро, воздух по-прежнему был спертым и жарким: в голове
гудело и в теле по-прежнему чувствовалась вялость.
Я отодвинул штору. "Бормоталка" по-прежнему отбрасывала сполохи на каменные
своды Купола. Слышалось неразборчиво-отдаленное рокотание музыки военного
оркестра, видимо, с оптимизмом поднимавшей рабочих на утреннюю смену.
Затем я спустился в столовую. Завтракать пришлось в одиночестве. Молчаливый
Патрик, точно вышколенный английский лакей, подал мне тосты, сосиски, набитые
каким-то растительным суррогатом и - что совершенно невероятно - настоящее яйцо
всмятку.
После трапезы, захватив последний ломтик тоста, я отправился в курительную, где
застал Моисея с Нево, склонившимися над столом, заваленным раскрытыми книгами и
исписанными бумагами. Здесь же стояли чашки с недопитым чаем.
- Филби еще не появлялся? - спросил я.
- Пока нет, - ответил Моисей. Мой юный двойник был в одной ночной рубашке,
небритый и непричесанный.
Я опустился на краешек стола.
- Моисей, похоже, ты ночью не сомкнул глаз?
Он усмехнулся, откидывая волосы со лба.
- Да как-то не пришлось. Мне не давала покоя мысль, которая крутилась у меня в
голове. Вот я и спустился к Нево, который тоже всю ночь бодрствовал. - Моисей
посмотрел на меня воспаленными глазами. - Мы провели время просто замечательно!
Нево посвятил меня в тайны квантовой механики.
- Чего-чего?
- Да, - кивнул Нево, - а Моисей, в свою очередь, в виде культурного обмена,
учил меня читать.
- Он оказался чертовски способным учеником, - откликнулся Моисей. -
Достаточно было обучить его алфавиту и азам фонетики, а остальное он освоил
самостоятельно, можно сказать, на лету.
Я просмотрел книги на столе и заметил стопку бумаги, покрытую загадочными
символами. Морлок неуклюже нацарапал их карандашом, прорвав несколько листов
бумаги насквозь. Видимо, такой же результат ждал меня, попробуй я употребить в дело
инструменты для добывания огня, освоенные моими далекими предками - ведь я ушел от
них не дальше, чем Нево от 1938-го года.
- А как же фонограф? - спросил я у Моисея. - Разве вам не любопытно было
ознакомиться подробнее с этим миром?
- Там передают одну музыку да всякую трепотню. Причем, по большей части,
морализаторскую. Терпеть не могу, когда тривиальности выдают за новости! Основные
вопросы все равно остаются в тени: "Где мы?". "Кто над нами и как отсюда выбраться?".
Вместо этого несут всякую чушь о задержках поездов и урезании пайков, а также смутные
рассуждения о военных кампаниях.
Я похлопал его по плечу:
- Что же вы ожидали? Нас занесло сюда, вглубь Истории, как праздных туристов.
То, что станет понятным через десятки лет, пока только смутные домыслы и рассуждения.
У живущих настоящим днем нет уверенности в будущем, остается только строить догадки
и вдохновлять на подвиги толпу. Так действует любое правительство, любая власть. Да и
вы сами, друг мой - часто ли находили в ежедневных газетах глубокий анализ
причинности истории? Разве газеты и передачи отвечают на вопросы: "Как" и "Почему"?
Они, скорее, манипулируют сознанием обывателя. Главное - заинтересовать. Да и вы -
смогли бы провести анализ важнейших событий 1873-го года?
- Вероятно, все так и есть, - заметил он. Однако, похоже, эта тема не
заинтересовало его: молодой пытливый ум изобретателя сейчас был занят совсем другим.
И окружающий мир - пусть даже иной эпохи - его не особенно увлекал.
- Лучше послушайте, что поведал мне наш друг морлок, как вы его называете. -
Глаза у него тут же засверкали.
- Думаю, - иронически заметил я, - выбраться отсюда нам не поможет сейчас
никакая квантовая теория.
- Вы зря так думаете. - Заявил Нево, устало растирая виски длинными гибкими
пальцами. - Именно квантовая механика и дает понимание Исторической
Множественности, в которой мы сейчас завязли.
- Замечательная гипотеза, - подхватил Моисей. - Удивительно, как мимо нее
умудрились пройти в мое время.
Я подвинул листки к Нево.
- Ну-ка, объясните.
5. Множественные мировые интерпретации
Только Нево приступил к объяснению, как Моисей схватил его за руку.
- Нет, позвольте, я! Заодно проверим, верно ли я понял. Итак: Представьте себе,
что мир, все мироздание целиком, состоит из атомов. Это мельчайшие частицы, которые
увидеть нельзя даже в самые мощные увеличительные приборы: мельчайшие плотные
частицы, витающие повсю
...Закладка в соц.сетях
