Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
...к человек рождается,
зная, что умеет дышать, и его не нужно учить этому. Я же пришел со знанием,
вовсе к этому миру не относившимся. Я пришел, зная, что идеи способен
рождать только разум, а не лежащий на дороге камень или гнущееся под ветром
дерево. Я пришел, зная, что идея - это суть мысли, а мысль - порождение
разума, разум же свойствен человеку, но никак не тому же камню, лежащему на
дороге. Мое сохраненное знание меняло этот мир, подтачивало его суть, потому
что противоречило всему, что было понято, создано, построено и продумано.
Я вспоминаю о Москве, и в мире возникает идея, для которой здесь нет
материального эквивалента. Я вспоминаю о Викторе и Чухновском, и нарушается
хрупкое равновесие между веществом и идеей, что-то происходит с законами
природы, в том числе и главными законами сохранения.
Более того, вдвойне, втройне, во много раз я был опаснее для моего
нового мира, потому что любил.
Любовь опасна? - спросил я сам себя, поразившись нелепице,
противоречившей прежним представлениям о сути отношений мужчины и женщины.
Любовь созидательна, - ответил я сам себе, а может, это ответила Даэна,
мысль перетекла с ее губ и растворилась в моем сознании, в море моих
собственных мыслей? Но и созидание может оказаться опасным, и я не мог не
знать, почему это так.
Я говорил сам с собой, спрашивал себя и отвечал себе, я связывал друг с
другом идеи, мысли, их материальные аналоги; сам, будто Мюнхаузен, вытягивал
себя из болота непонимания.
"Что есть любовь в этом мире? Мы не рожаем детей (я думал "мы", и не
мог иначе). Так было всегда. Любовь не связана с деторождением. Любовь - это
притяжение духа, и притяжение тел, и притяженине сути. Мужчина любит
женщину, а женщина мужчину, потому что они - полюса мира, и их взаимное
притяжение незбежно.
Откуда, в таком случае, пришел в мир первый человек?
А откуда пришел второй? Сотый? Миллиардный?
Мироздание создает людей из собственной бесконечной сути, и это такое
же естественное явление природы, как рассвет, закат, движение комет по
орбитам, рождение звезд из газа, а газа - из нематериальных вихрей,
изначально существовавших во Вселенной.
Как возникла Вселенная? В моем прежнем мире, сугубо материальном, без
идеи о Боге было не обойтись, потому что никто не смог придумать иной
возможности (да ее и не было на самом деле!) создать материю из ее
отсутствия. Из мысли. Из слова. "Да будет свет!"
В моем новом мире это было не нужно. Материя и ее отсутствие были
равноправны, равнозначны и равно влияли на структуру мироздания. Чашка с
битой ручкой являлась из идеи чашки с битой ручкой, а идея эта, в свою
очередь, могла возникнуть из чего угодно, годился любой подручный материал,
в том числе сугубо вещественный - камень, например, который Ормузд как-то
подбросил над головой и который, к моему изумлению, будто растворился в
воздухе, а на самом деле перешел в иное, нематериальное состояние, став
идеей то ли чашки, то ли чего-то еще, в то время Ормузду совершенно
необходимого, и мой непутевый Учитель наверняка мог назвать закон природы,
согласно которому происходили эти изменения.
Откуда взялся закон? Да придуман был каким-нибудь Минозисом или Фаем -
Учеными, умевшими наблюдать и извлекать идеи! И было это давно, сейчас
Ученые не придумывают законы, а изучают их глубинную суть, посвящая этому
все свое время.
Мир без Бога? Мир, где Ученые знали все, кроме одного - того, что все,
что они знали, создано Им?
Я подумал так и тут же усомнился в подуманном. Им - кем? Бесконечным
нематериальным мировым разумом? Каждый - Ормузд, Минозис, Даэна, я наконец -
были не просто частями того, что я в моем покинутом мире называл тайным
именем Бога, мы все - и даже кот на пороге моего дома в Калгане - были Им
частично или полностью. Если материя моего тела была способна становиться
духом, идеей, мыслью - моей же собственной! - и возвращаться в прежнее
состояние, а мысль, мое неисчезающее я, способна была создавать материю,
потому что всегда существовала в этом единстве, то зачем же мне нужна была
абсолютно несущественная, внешняя идея чего-то еще, равно нематериального и
способного на большее, чем я сам?
Зачем мне Бог?
Здесь не было и быть не могло ни Бога, ни религии, здесь никогда не
было священников, жрецов, монахов и иных служителей культа, как и сам культ
никогда не существовал, поскольку не был необходим для развития разумного
вида.
Но если Бога нет, то все дозволено?
Мысль эта, возникшая внезапно, прервала вечность поцелуя, я оторвался
от губ Даэны и понял, что вечности не было. Не было даже времени - поцелуй
продолжался мгновение, я только коснулся губ своей любимой и тут же
отпрянул, поняв, насколько я чужд этому миру, принявшему меня и
предоставленному теперь собственной гибели.
- Я люблю тебя, - прошептал я, ощущая сквозь тончайшую ткань мыслей, в
которую была обернута женщина, теплоту ее тела.
- Я люблю тебя, - повторила она, и, услышав эти слова, я понял наконец
суть любви в этом мире, где женщины не рожали детей, где равноценными и
равно вводящими в экстаз были обладание физическое и обладание духовное, и
где никакие моральные нормы не могли быть нарушены по той естественной
причине, что в системе, идеально сбалансированной материальным и духовным
существованием, законы морали стали природными законами, такими, как в моем
мире - законы Ньютона, и нарушить их не мог никто, даже если такая странная
идея пришла бы кому-то в голову.
Трава на склоне ожила, деревья зашелестели кронами, и солнце из белого
стало таким, каким и должно было быть в полдень - яркожелтым с зеленым
ободом хроомосферы и синеватыми сполохами протуберанцев. Оно было похоже на
веселого осьминога, плававшего по яркоголубой поверхности океана.
Я успел увидеть у самых деревьев дом о двух этажах - мое представление
о том, каким должен быть шалаш, в котором двое способны пережить все, даже
собственное представление о рае. Вечность закончилась, но и мгновению любви
тоже был положен конец.
Подольский - или Фай, как он себя называл, - пришел, видимо, в себя. Я
увидел, как становится грубой материей большая и глубокая мысль.
Сначала сгустился воздух у основания холма, там, где стоял дом Даэны.
Вещество рождалось из идеи о веществе и проникало в мир, расталкивая атомы,
резкий порыв ветра едва не сбил меня с ног, но я удержался, а Даэна не
смогла - она больше, чем я, была ошеломлена нападением, хотя и должна была
лучше понимать, насколько оно неизбежно.
Даэна упала и ухватилась обеими руками за куст растения, чтобы не
покатиться по склону, я наклонился, но руки мои, протянутые к женщине,
натолкнулись на неожиданно возникшую между нами преграду - я видел ее
мыслью, это была шершавая стена, не очень высокая, но совершенно для меня
непреодолимая.
Шар, идеальный по форме и жуткий по содержанию, медленно покачивался на
том месте, где стоял дом. Живым существом шар быть не мог, поскольку
собственного сознания не имел, будучи лишь проводником чужого. Но мысли,
желания, идеи, составившие его структуру, я воспринимал так же отчетливо,
как и блики от солнца на его блестящей поверхности.
Назначение у шара было одно: принять меня в себя и тем самым - убить.
Вопреки силе тяжести шар покатился вверх по склону холма. Даэна
пыталась встать, цепляясь за ветки куста, ветер, ставший ураганом, бросал ее
на землю снова и снова, она не смотрела вниз, взгляд ее был направлен в мою
сторону и что-то говорил, о чем-то молил или наоборот - приказывал, но
созданный Фаем барьер, видимо, не пропускал также и мыслей.
Должно быть, со мной случилась истерика - странно, я всегда думал, что
в критических ситуациях способен владеть собой, да и могло ли быть иначе? А
сейчас меня охватил страх, панический, мертвящий, и я закричал, если можно
вопль, излученный сразу всеми клетками тела, назвать криком, тем более, что
физически из моих легких вырвался только тихий хрип. Сейчас шар скользнет по
телу моей любимой, сомнет ее мысли, переварит их, обратит в собственные
идеи, а тело разложит на атомы, и важно ли, что с этими атомами станет
потом? И мне нечего было противопоставить этой жестокой, неумолимой и, тем
не менее, единственно моральной в этом мире силе.
Странное у здешней природы понятие о морали!
На мгновение замедлив движение, шар выстрелил. Будто щупальце взвилось
над идеально гладкой поверхностью -нематериальный снаряд мысли, способный
убить пониманием сути убийства.
Щупальце отделилось от шара и ринулось вперед.
Что я мог сделать в оставшуюся секунду? Только одно - остановить время,
растянуть секунду до вечности.
Это было невозможно.
Значит, наоборот - уйти самому туда, где время имеет иную структуру и
где я мог бы продумать свои действия. В мой мир. Туда, где на таком же холме
ждали смерти другие знакомые мне люди - меньше любимые, но так же связанные
со мной судьбой и самой жизнью.
Я оставил их, чтобы вернуться, и теперь я должен был оставить Даэну,
чтобы вернуться опять.
Можно ли вернуться, уходя?
Я попытался.
Глава двенадцатая
После того, как я ушел отсюда, услышав зов Даэны, не прошло и секунды.
Катер дорожной полиции все еще менял эшелон, а следовавшая за ним машина
амбуланса издавала звуки, способные любого раненого в дорожном происшествии
довести до состояния клинической смерти.
Виктор вытащил из кобуры боевой "шидлер" и сдернул колпачок. Когда-то я
трижды стрелял из боевого "шидлера" - было это на тренировочных стрельбах,
поскольку в списке оружия, разрешенного к употреблению частными детективами
моего звания, этот тип пучкового пистолета не значился. Виктор хотел
использовать "шидлер" против дорожной полиции? Это была верная смерть -
сначала чужая, но в конечном итоге собственная, поскольку гибели коллег
полиция не прощала никогда, и уж тем более - сошедшему с ума частному
детективу.
Что я мог предпринять?
Пилот полицейской машины был считай что мертв, потому что, сдернув с
"шидлера" колпачок и активировав реактор, Виктор теперь обязан был сделать
выстрел. Он даже не стал целиться, просто поднял оружие на уровень груди и
прерывисто вздохнул, будто понимал, что это последний вздох в его жизни.
Мне ничего не оставалось, кроме как встать на пути пучка. Я взлетел в
воздух, мысленно оттолкнувшись от травы, показавшейся мне не просто жесткой,
но острой, как бритва, - я порезал себе сознание, хотя и не смог бы точно
объяснить, что это физически означало.
Из плоского конца "шидлера" вырвался тонкий невидимый для глаза луч (я
знал, что ускоренный поток частиц невидим для глаза, но это не мешало мне
знать, с какой скоростью и в каком направлении несутся быстрые мезоны),
рассек меня на миллионы частей - по сути, на миллионы не связанных друг с
другом мыслей, - и замедлил движение, будто натолкнувшись на сверхплотную
преграду.
Когда я опять ощутил себя единым целым, то понял, что добился своего -
пучок продолжал движение к цели, но уже не представлял для нее существенной
опасности.
Полицейские, которым я спас жизнь, получили возможность сделать залп,
уничтожив сошедшего с ума детектива.
Этого я допустить тоже не мог. Рессеянная энергия потока частиц вновь
сконцентрировалась - в форме невидимой стены, образовавшейся на полпути
между пикировавшим катером и не успевшим ничего понять Виктором. Прошли
долгие полсекунды, в течение которых я пытался осмыслить то, что делал и
главное - понять, как я это делаю, не принадлежа, по сути, этому миру и
следовательно не имея, в принципе, возможности управлять происходившими
здесь материальными процессами.
Полицейские не знали, конечно, что избежали гибели, действовали они
согласно уставу, и стрелок, высунувшись из-за турели в левой двери машины,
выпустил в Виктора короткую очередь. Он бил наверняка, да еще и Чухновского
мог прихватить, если бы пули смогли пройти сквозь стену, сложенную из
энергетических кирпичей, оставшихся после рассеяния пучка от "шидлера".
Пули увязли, энергия движения перешла в тепло, и металл раскалился. В
воздухе вспыхнули и погасли десятка полтора ярких искр.
А потом и катер налетел на барьер, турбина взвыла, как раненый зверь,
машина легла на борт и заскользила к земле - необратимо и безнадежно. Высота
была слишком мала, чтобы пилот успел предпринять что-нибудь - да он и
понять-то ничего не успел, бедняга.
Машина врезалась в холм метрах в ста от куста, где лежали Виктор с
Чухновским, турбина захлебнулась, хлынувшее в двигатель горючее
воспламенилось, и взрыв расцвел алым цветком с рваными черными краями, будто
опаленная пламенем роза. Вопивший на все лады амбуланс приземлился
неподалеку от погибшей машины, и выскочившие из кабины медики застыли, не
собираясь бросаться в огонь, чтобы спасти то, что еще не сгорело. Скорее
всего, они и раньше не знали, на кого вел охоту дорожный патруль, а теперь
так и вовсе забыли о цели полета.
Виктор стоял на коленях и смотрел в пламя. Не нужно было уметь читать
мысли, чтобы догадаться: Хрусталев вообразил, что это его выстрел вызвал
падение катера и взрыв.
- Уходи, - сказал я Виктору, и повторил, будто заклинание:
- Уходи, уходи...
Сначала я подумал, что Виктор сам себе напоминает о необходимости
бегства, но мысль Хрусталева была направлена вовне, и я понял, что говорит
он со мной.
- Уходи, ты приносишь несчастье...
Это я и без него знал. Но я не сам явился сюда и не был в состоянии сам
уйти.
- Виктор, - сказал я, и слова мои отразились в мыслях Хрусталева,
заметались, будто световые зайчики в пустой комнате, - почему ты это
делаешь?
Он воспринимал мои слова как собственные мысли, ему казалось, что я
присутствую в его сознании, будто паразит, вцепившийся в разумную плоть. Но
над собственным подсознанием он, конечно, не имел власти, и более того,
повторяя назойливое "уходи", Виктор будто вспарывал одеяло, которым были
укрыты глубинные слои его души, и во все стороны полетел пух, нематериальный
и легкий, мгновенно обращавшийся в тлен, в труху - но я все же успевал
ловить обрывки воспоминаний, и впитывал в себя, и возвращался, и
возвращался...
Обрывок первый. Разговор с муровским опером Рудольфом Окоемовым, с
которым у Виктора всегда были, мягко говоря, недружественные отношения.
Место... Непонятно, туман. Неважно.
- ...отберут лицензию, - Окоемов злораден и не скрывает этого.
- Я расследую смерть Винокура, это частное дело, - Виктор идет
напролом, понимая, что бросается грудью на танк.
- Все признаки заказного... - голос Окоемова срывается, тонет и
всплывает, это неприятное воспоминание и потому разорванное почти в клочья.
- Отказано...
- Нет! - Виктор срывается на крик, это плохо, он не должен... - Я
доведу до конца, потому что...
Он умолкает. Что он может сказать? То, что впервые в жизни столкнулся с
силой, которая командует им? Эта сила - он сам, тот, кто находится в глубине
и понимает значительно больше, чем его живущее моментом сознание. Барух ата
адонай... Дьявол придет в мир, и никто не будет защищен от огня, того, что
сжег Подольского, и Елену, жену Аркадия, и Метальникова, единственного, кого
нашли среди трупов практически без единой царапины на теле, кроме... кроме
черной маски на лице.
- ...Лицензия аннулирована, - сказал Окоемов, и Виктор встал, я это
понял, потому что лицо опера оказалось где-то внизу, скомканное и
выброшенное памятью.
Несколько обрывков я упустил, да они и не содержали ничего важного -
Виктор, видимо, пытался добиться защиты у старых друзей, и никто из них...
Но это ведь ясно, не стоило и смотреть.
Обрывок разговора Виктора с Львом Подольским.
- Все и всегда объясняется материальным воздействием, - голос Льва
Николаевича. - Все и всегда. Генрих занимался исследованиями в области
слоистой наследственной памяти... Вы что-нибудь в этом понимаете?.. Я тоже.
- Памятью можно убить?
- Памятью можно покончить с собой! Пульса денура, этот еврейский удар
огнем - глупость! Но энергия памяти реальна! Я знаю...
Разрыв фразы, и сразу - Виктор:
- Я вспоминаю, как в детстве чуть не выпал из кабины детской авиетки, и
это убивает меня?
- Да! Потому что - резонанс! Вы даже можете вспомнить, как ваш
прапрадед попал под колеса первого в вашем городе автомобиля, и это убьет
вас не хуже...
- Глупости, - Виктор спокоен. - Я не могу помнить, что ощущал прапрадед
перед смертью, он не мог передать этих воспоминаний моему отцу, а отец -
мне...
- Вы думаете, что генетическая память передается только механически? -
Подольский хихикает. - Разве история с Генрихом не доказала обратного?
- Что?
- Господи! Как мог Генрих помнить о гибели Абрама? Он не был его прямым
потомком!
- Не был...
Обрывок улетел, и упал другой - Виктор и Чухновский.
- Я вас переведу через границу с Татарстаном. Это единственный канал,
который я еще не потерял. Или вы хотите, чтобы за вас взялись в МУРе?
- Но... Не станут же они привлекать меня из-за молитвы... Они там все
безбожники!
- Хуже! Они там все христиане.
- Но я ничего не...
- Им плевать! Дело у меня забрали. А там столько смертей, и каждая
необъяснима, как вызывание духов... Им нужен виновник. Вы!
- Ерунда, - уже не так категоричен, но раввин еще сопротивляется.
Обрыв.
И опять - Лев Подольский. Умные глаза - в упор.
- Я не пойду с вами, Виктор Николаевич. Это не поможет, у Татарстана с
Россией договор о взаимной выдаче преступников.
- Договор не распространяется на заказные убийства, по которым нет
доказательств!
- Вы уверены, что это вас спасет?
- Это спасет вас!
- Господи, - шепчет Лев Николаевич, - что меня спасет в этом мире? Отец
когда-то хотел эмигрировать в Америку, знаете? Он говорил, что Россия свою
историю завершила в две тысячи шестнадцатом, когда президентом стал Куваев.
С тех пор это страна-зомби. И мы с вами - зомби в стране зомби. Генрих не
хотел так жить и что получил? А раввин ваш все понимает...
- Он согласился пойти со мной.
- Не ради себя! Потому что это нужно вам, и потому что он считает себя
до некоторой степени виновным.
- В чем? Вы думаете, он действительно верит в силу молитвы?
- Да ни в какую другую силу он не верит вообще! Вы думаете, он верит в
силу вашего МУРа или ваших антисемитов, или ваших шокаторов? Он даже в
собственные силы не верит, иначе не сидел бы в синагоге, которую не
закрывают, потому что МУР использует ее для получения информации. Что, вы не
знали? Вы меня поражаете, это известно каждому еврею! Ну да, вы не еврей.
Так вот, я вам говорю, что обряд пульса денура еще не...
Я слушал и смотрел, и боялся, что обрывок воспоминания улетит,
разорвется, и Подольский умолкнет. Я боялся этого, и так случилось.
Виктор хотел уехать в Казань и увезти раввина и Льва Подольского - идея
не из самых глупых, но и не блестящая. При необходимости МУР достал бы
Хрусталева и в Татарстане - плевать там хотели, есть соответствующий договор
или нет. Если Виктор решил уйти, то почему оказался в сотне километров от
Москвы, на холме, открытом со всех сторон - да еще без транспорта?
- И что дальше? - неожиданно произнес раввин и с кряхтением принялся
подниматься на ноги. Я мог себе представить, чего это ему стоило - через
несколько минут после шока. - Вы сказали... про несчастье... Вы ЭТО имели в
виду?
Чухновский кивнул на догоравшие обломки катера и суетившихся врачей.
- Не это, - пробормотал Виктор и посмотрел мне в глаза. Он не видел
меня, но ощущал что-то смутное и - вот, что поразило меня в этот момент! -
ждал. Он приехал на этот безымяный холм рейсовым автобусом и притащил с
собой раввина, потому что ждал МОЕЙ помощи. После нашей встречи... После
бесед с Чухновским... Он ждал меня, знал, где ждать, и я пришел.
Я понял теперь смысл появления Хрусталева с Чухновским именно на этом
холме, похожем на тот...
Три полицейские машины, прилетевшие со стороны Москвы, начали описывать
окружности, заходя на посадку, одна из них неожиданно устремилась к нам -
отсчет времени вновь пошел на секунды, и я должен был решиться.
- Это не больно, - сказал я Виктору.
Он закричал. Господи, я обманул его! Это оказалось так больно, как я не
мог себе и представить. Виктор умирал мучительно, и я мог лишь наблюдать -
не глазами, какие глаза у нематериальной сути? - как на лице Хрусталева
появляется чернеющий отпечаток моей ладони, как с шипением лопается кожа, и
сердце не в силах вынести кошмара, оно раздувается от ужаса и застывает, и
все кончено, тело Виктора падает головой вниз в колючий кустарник, сверху
кажется, что человек потерял сознание, а может и умер, значит, он не опасен,
и можно взяться за второго, этого религиозного еврея, который стоит на
коленях и грозит небу немощным кулаком.
- Это не больно, - сказал я раввину, солгав, чтобы он раньше времени не
потерял сознания от страха. Я знал, что он меня не услышит, но надеялся на
подсознательный отклик, всегда гораздо более естественный, чем любая мысль
или действие, вызванные внешним раздражителем.
Чухновский услышал, и я замер, пораженный силой его сознания, его веры
и его блаженства в этот последний для него миг на земле.
- Это не больно, - повторил раввин и протянул руку туда, где, как ему
казалось, находилась в воздухе моя невидимая глазу суть. - Творец
наказывает, и Творец прощает. И прощение, и наказание - суть одна. Одна суть
- спасение.
Чухновский - я ощущал это - действительно находился сейчас в таком
состоянии, когда боль становилась символом, не имея над организмом никакой
власти. Экстаз? Я бы назвал это иначе. Вера. Этот человек действительно
верил. В Него. В Его силу. В Его власть, в Его право карать и миловать, и
оставлять на долю человека право отделять милость от кары.
Когда черный след ладони проступил на лице раввина, выталкивая душу из
ее оболочки, на тлевших губах проступила улыбка, а потом кожа лопнула, и
улыбка превратилась в оскал, но Чухновский этого уже не видел. Удар огнем.
Пульса денура. Благословен будь, Господь наш... Барух ата адонай...
Полицейский катер опустился метрах в десяти от трупов, и патрульные
высыпали из машины, держа шокаторы наизготовку.
Чухновский лежал в кустах, подставив лицо солнцу, и зрелище сгоревшей
кожи поразило патрульного сержанта настолько, что он прижал ко рту ладонь,
сдерживая рвоту. Он слышал краем уха сплетни, ходившие во всех структурах
МУРа - о странных смертях последних дней, о том, как маньяк убивает свои
жертвы, поражая их раскаленной ладонью. Он не верил, мало ли что плетут
дознаватели, когда не могут добраться до преступника и ищут себе
оправдания...
Значит, это правда?
Я не мог ничего сказать по этому поводу - меня уже не было здесь, мир
расплылся в сознании, стал картиной в памяти, мгновенно переместившись из
реальности настоящего в отражение прошлого.
В возникшую пустоту ворвался голос.
- Вернись! - сказала Даэна. - Не оставляй меня так надолго! Я не могу
без тебя...
Я вернулся - в тот миг, из которого ушел.
Шар выстрелил, и щупальце прошло сквозь непроницаемую для меня
преграду. Я вновь ощущал свое тело, и это ощущение стало сродни оргазму -
жаркая волна поднялась от пяток к голове, мне показалось, что клетки
воспламенились, начали лопаться сосуды, и кровь разлилась внутри.
Одновременно я ощущал холод в кончиках пальцев, и разница температур создала
никогда не испытанное ощущение - я был и меня не было, я был материален, и я
весь был - дух, идея.
Я не стал сопротивляться - напротив, я расслабился, как делал это в
прошлой жизни после тяжелого и бесплодного рабочего дня, когда носишься по
всей Москве, говоришь со свидетелями и в результате возвращаешься домой, не
имея в активе ничего, кроме головной боли. Валишься на диван в гостиной, в
руке банка пива с охладителем, в мыслях вакуум...
Не знаю, о чем думал Фай, но в тот момент, когда, освободив свое тело и
мысли, я впустил щупальце, закрылся и начал расправу с не ожидавшим этого
противником, мне послышался вскрик и слова, отчетливо произнесенные
бесплотным голосом: "Не убий!"
Вот уж действительно своевременное пожелание! Каждая клетка моего тела
впитала часть энергии щупальца, и я понял, что со мной произошло бы, если бы
инстинкт не подсказал мне правильную реакцию на опасность. Ментальная
энергия созданного Фаем монстра черпалась из движения одной из планет в
системе, названия которой я не успел разобрать. Планета начала падать по
спирали на светило и, должно быть, в конце концов, сгорела в его пламени. А
механическая энергия движения превратилась в энергию мысли, способную
взаимодействовать с ментальной энергией любого другого мозга и, в свою
очередь, превращать ее в тепло. Я бы стал факелом и испарился на глазах
Даэны...
Если бы в тот миг я мог что-то с чем-то сравнивать, то больше всего
случившееся напомнило бы мне дуэль, когда один из противников поднимает
пистолет и производит выстрел, а второй, мгновенно уловив, по какой
траектории полетит пуля, делает шаг в сторону и спокойно стреляет сам.
Я выстрелил.
Энергии щупальца, ставшей моим трофеем, было более чем достаточно для
того, чтобы сделать несколько шагов вперед, не обращая больше внимания на
поставленный передо мной барьер. Энерг
...Закладка в соц.сетях
