Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
...иналу. Он просто родился на стыке вечности и конца - не повезло бедняге,
закон случая, кто-то ведь должен был родиться именно в тот, а не иной
момент. О рождении новых представлений больше и речи не было - какие
рождения в сжимающемся мире? Но идеи стали погибать - вот в чем заключалась
катастрофа!
Первой погибла Вечность-Повторяющая-Себя. Кончину этой идеи предвидели
все, и все хотели ее спасти, понимая безнадежность своих усилий.
Вдохновенный-Ищущий-Невозможного был первым, кто пытался поддержать едва
теплившуюся жизнь. Ничего не получилось. Вечность-Повторяющая-Себя иссякла -
не влилась в другие сути, как это бывало прежде, а именно иссякла, исчезла
из мира, оставив лишь мятущюуся и приставучую Память.
С тех пор погибли многие. А многие почувствовали силу. Сильней стал
Гармоничный-Знающий-Материальное, хотя об истинной сути материи он знал не
больше прочих. Отличие заключалось лишь в том, что
Гармоничный-Знающий-Материальное сутью своей утверждал равнозначность
материи и духа во Вселенной. Идею все считали ошибочной, а потому сам
Гармоничный-Знающий-Материальное пользовался славой существа, не вполне
адекватно понимавшего и рассуждавшего - в общем, этакого придурка, с которым
и возиться не стоило.
А ведь пришлось. Если кто и мог сказать веское слово о материи, то это
Гармоничный-Знающий-Материальное, - так считали все, и лишь
Вдохновенный-Ищущий-Невозможного придерживался другого мнения. Единственный,
с кем он мог обсудить свои сомнения, был Ужасный-Предвещающий-Конец, но он
был и единственным, с кем Вдохновенный-Ищущий-Невозможного не стал бы
говорить о самом для него важном.
Вдохновенный-Ищущий-Невозможного был мыслью, идеей - то есть, по сути
своей, тем словом, с которого началась совсем другая Вселенная. Другая - и
та же. Осознав, что в мире появилось материальное, и огорчившись после того,
как первая попытка уничтожить чуждую суть оказалась неудачной,
Вдохновенный-Ищущий-Невозможного слелал то, что должен был сделать сразу -
раскрыл себя для всех.
Возник мыслительный резонанс, и новая идея, усилившись до вселенских
масштабов, как всегда бывало в подобных случаях общего согласия, обрела
самостоятельность, а затем и имя. Невозможный-Отрицающий-Очевидное своим
рождением только усилил волны полемики.
Разве обязательно, чтобы материальное явилось в мир как следствие
начавшегося сжатия? Да, явление было осознано сейчас, когда
Вдохновенный-Ищущий-Невозможного находился в особом физическом состоянии
отключенности от единого духовного поля. Но на самом деле материя могла
возникнуть значительно раньше. Могло ли случиться, что именно появление
материи предшествовало остановке расширения Вселенной - и даже вызвало эту
остановку и начало сжатия?
Не только Вдохновенный-Ищущий-Невозможного, но и многие другие
усомнились в правильности этого предположения и проверили его истинность
рядом простых рассуждений, раскинув их вдоль границ Вселенной, чтобы
истинность вывода не вызвала новой дискуссии.
Невозможный-Отрицающий-Очевидное остался, однако, при своем мнении, что
вообще было свойственно вновь рожденным идеям, еще не успевшим наполниться
глубинным содержанием.
То, что материя подлежит уничтожению, стало очевидно. Как это сделать?
Ответа, естественно, ждали от Гармоничного-Знающего-Материальное, а он
неожиданно будто растворился в мысленном фоне Вселенной, опустился ниже
этого уровня, его даже и ощущать многие перестали - был и исчез.
Вдохновенный-Ищущий-Невозможного понимал, что происходит:
Гармоничный-Знающий-Материальное хотел подумать над ответом в одиночестве.
Странно, конечно, так ведь легко прийти и к неверным выводам, а потом
лечиться от этой болезни, впитывая чужие духовные волны. Но помешать не мог
никто, да никто и не пытался.
Между тем Вдохновенный-Ищущий-Невозможного вновь впал в беспокойство -
он продолжал чувствовать, как материальное отрывает от его родного мира все
более обширные куски. Ему даже показалось - именно показалось, поскольку
идея проскользнула в сознании и провалилась в глубину бессознательного
мирового фона, - что материя вовсе даже и не чужда, как это ни странно
звучит, процессу мышления. Как это возможно? Вопрос был задан и, конечно,
требовал ответа, но прежде Вдохновенный-Ищущий-Невозможного хотел укрепить
возникшую идею. Укрепить - значит поделиться. Прежде всего, конечно, с
Гармоничным-Знающим-Материальное, с кем же еще? И тогда со всеми
приличествующими случаю извинениями Вдохновенный-Ищущий-Невозможного вытащил
из океана совсем уж погрузившуюся в собственные мысли идею.
Гармоничный-Знающий-Материальное не сразу понял предложение
Вдохновенного-Ищущего-Невозможного, они и раньше не очень понимали друг
друга, поскольку принадлежали к разным уровням мыслительного процесса.
Мыслящая материя? Разве это не чепуха вроде материальной мысли? Но разве сам
Гармоничный-Знающий-Материальное не носился ровно с такой же идеей еще
тогда, когда существование материи, отрицающей дух, было всего лишь темой
для дискуссии - абстрактной, бесперспективной, но оттого не менее
интересной?
"Нужно попробовать", - согласился Гармоничный-Знающий-Материальное.
"Вдвоем?" - задал вопрос Вдохновенный-Ищущий-Невозможного. Окинув мыслью
окружавшую Вселенную, Гармоничный-Знающий-Материальное согласился и с этим.
Вдвоем так вдвоем. Идеи слились, уровни размышлений слились, духовная
суть вспучилась, разрывая ткань мироздания.
И первой мыслью, которую они ощутили, оказались слова Аримана: "Только
солнце, твердь и мы". И четкое определение: "Это - Вселенная без материи".
Глава шестая
Десять человек стояли у пересекавшей твердь реки. Они не смотрели друг
на друга, в этом не было необходимости - каждый не просто знал, о чем думали
остальные, в какой-то степени каждый был всеми, понимал всех, мыслил, как
все, и любил всех, как самого себя.
Они молчали, но разговор продолжался - мысли каждого становились
известны всем, и Ариман знал, что Даэна любит его так, как не любила никогда
и никого, она даже думала: "Больше жизни", но не очень понимала при этом,
что такое жизнь, и может ли что-либо быть больше того, что не можешь
определить. Даэна, в свою очередь, ощущала, как никогда, близость Аримана и
остальных мужчин, это было приятное чувство, пробуждавшее исчезнувшие
воспоминания - что-то было, что-то прошло, что-то хотелось возродить, и
Даэна готова была обнять всех и даже Влада, мысли которого пересекались с ее
мыслями, как пересекаются два луча, две дороги, две сильные и погасшие
окончательно страсти.
- Мы можем создать себе такой мир, какой захотим, - подал мысль Ормузд.
- Так же, как я создал эту твердь и Солнце, и день с ночью.
- Конечно, - согласился Ариман. - Мы можем создать себе мир из идей, но
для этого должны существовать идеи, пригодные для того, чтобы стать
материей. Или...
- Память, - это был голос Виктора, стесненный, поскольку мысль, которую
он хотел высказать, самому ему казалась не вполне продуманной. - Если здесь
нет пригодных для нас идей, нужно извлечь их из собственной памяти.
- У нас нет собственной памяти, - буркнул Абрам Подольский. - Я не
знаю, кем был в той жизни, но чувствую, что ничего из того, что мне сейчас
приходит в голову, я знать не мог.
- А что тебе приходит... - начал было Ариман и подавил свою мысль, как
замолчали и все остальные, погрузившись в мир, то ли созданный воображением
Абрама, то ли действительно возникший цельной картиной в его сознании.
Высокая узкая комната, мозаика, выложенная из сотен цветных стеклышек,
изображает всадника на белом коне. Всадник в латах поднял над головой копье
и готов бросить его... куда? В пустоту? В стену? В невидимого врага?
Абрам стоит у книжного стеллажа, протянувшегося вдоль стены,
противоположной большому окну, сквозь которое ничего нельзя разглядеть. Он
любовно проводит ладонью по корешкам книг - старинных и новых, "Медицинский
трактат" Ибн-Сины достался ему от прежнего владельца, умершего от странной
болезни пять лет назад, а "Об обращении небесных сфер" некоего Коперника он
поставил на полку только вчера. Еще и не прочитал толком, только перелистал,
порадовался бы приобретению, но не стоил автор того, чтобы его труд
доставлял удовольствие одним своим присутствием на полке книгочея. Если
поразмыслить, то легко доказать этому польскому выскочке, что рассуждения
его об обращении Земли вокруг Солнца - высокоученая чушь, дряная схоластика,
не из тех, что оттачивают пытливый ум, а этакая блудливая попытка автора
возвысить себя над всем ученым миром, ибо что же, кроме геростратовой
попытки оставить след в истории, представляет собой это сочинение, на
издание которого не стоило тратить средства - ведь не за свои же кровные он
печатал книгу, вряд ли у поляка столько денег, один переплет каков - кожа,
застежки с пряжкой из слоновой кости...
- Коперник? - подумала Натали. - Я тоже помню это имя. Астроном. Что
означает - астроном?
Вторгшаяся в узкое пространство комнаты мысль рябью пробежала по
закопченным стенам и гулко отозвалась эхом, отчего расположенные под
потолком маленькие оконца-бойницы съежились, будто смятые ладонью, и поплыли
вниз, искажая и без того странную перспективу.
- Пожалуйста, тише, - это была мысль Генриха, - мир так хрупок...
- Мир памяти не может быть ни хрупким, ни прочным, - обращаясь будто к
самому себе, сказал Абрам. - Мир памяти может быть лишь своим или чужим.
Этот мир чужд. Не знаю почему, но вижу - это не мой мир.
Рука его сама взяла с полки том Коперника, отстегнула застежку, но
раскрыть книгу Абрам не успел. В дверь, невидимую, потому что свет не падал
в дальний угол комнаты-кельи, постучали, и глухой голос произнес:
- Господин Хендель, вас ждут.
- Подождут, - пробормотал под нос Абрам, а вслух сказал - громко, чтобы
было слышно из-за двери: - Сейчас иду!
Рука застыла над книгой. Он все-таки раскрыл ее посредине, на той
странице, где чертеж изображал Солнце в виде круга с короткими лучами, и
шесть планет с их орбитами-окружностями. Изящно, слова не скажешь. Всякая
теория должна поражать изяществом, иначе о верности ее истинному знанию
говорить просто бессмысленно. Изящество необходимо, однако само по себе
абсолютно недостаточно. Апория Зенона - верх изящества, но и верх
схоластического мудрствования, опровергнуть которое невозможно, а равно и
доказать нельзя, поскольку рутинный здравый смысл не позволяет признать
правоту древнего мыслителя. Мысли, высказанные этим Коперником, так же
нелепы, как и по видимости трудно опровержимы.
Я должен найти ошибку в этих расчетах, - подумал Абрам, - должен, ибо в
них ошибка. Георг... Нет, с Георгом лучше не говорить на эту тему. Умный
человек, но одно слово - послушник. У него своя система аксиом, то есть не
своя, конечно, системе этой много веков, и он, Абрам, тоже часть системы, и
уже одно это обстоятельство должно подсказывать способ отрицания. Так нет,
ему надобно искать формальные ошибки, разбивать аргументы, ему игра нужна,
когда речь идет об истине. Так кто же более грешен - Коперник этот из
Польши, или он, серьезно размышляющий о том, что против метода можно
действовать методом же, а не верой?
Абрам закрыл книгу, но чертеж запомнил. Теперь это была его память,
собственная, это был колышек, на который он мог наматывать нить, тянувшуюся
будто из детства его, а на самом деле из детства другого человека, то ли
предка... Нет, господин Хендель не мог быть предком Абрама. Или мог?
- Спокойно, - услышал он голос Генриха. - Ты ухватил нить. Позволь мне
потянуть за нее.
Не получилось. Нить лопнула, один из ее концов ударил Абрама по лицу,
удар оказался болезненным, он вскрикнул, взмахнув руками, и едва не свалился
в реку.
- Вы видели? - спросил он. - Это было? Это было со мной?
- Было, - подтвердил Генрих Подольский. - Но не с вами. Эта странная
память...
- Генетическая, - подсказал Ариман.
- Генетическая, - с сомнением повторил Генрих. - Я тоже... То есть, я
не могу вспомнить ничего из того, что происходило со мной на самом деле, но
в сознании все время мечутся картины, которые я не понимаю. Это было. Со
мной?
- Покажите, - попросила Натали с неожиданным для нее самой интересом.
Генрих обернулся к женщине и провел ладонью по ее руке жестом,
показавшимся Ариману знакомым. Мысль Генриха оказалась громкой, будто крик в
тишине, и Ариман увидел то, что явилось Подольскому - события мчались,
сменяли друг друга, и Ариман в первые секунды почему-то не столько следил за
развитием действия, сколько размышлял о том, на что все это было похоже.
Фильм... Или скорее - калейдоскоп. Что такое калейдоскоп? Что-то из его
личной памяти. Детство. Мама ведет его в магазин, что на Столбовом
проспекте. Столбовый - странное название, на самом деле улицу назвали по
имени генерала Шумилина, в две тысячи сорок втором взявшего штурмом Казань,
как это сделал пятьюстами годами раньше царь Иван Грозный. Но москвичи
считали Шумилина мочильщиком и негодяем, генерала не любили, потому что
солдат он не жалел и всегда находил оправдания совершенно немыслимым с точки
зрения нормального общества потерям. Это Аркадий понял гораздо позднее, а
тогда, когда мама вела его покупать калейдоскоп, он знал лишь, что проспект
назван Столбовым, потому что на круглой площади в пересечении с улицей
Любимова стоял каменный столб высотой аж до неба. На столбе были написаны
какие-то слова, но читать Аркаша еще не умел, ему нравилось стоять у
основания и задирать голову, чтобы свалилась шапка... А калейдоскоп они
тогда не купили, потому что Аркаша по дороге сделал что-то совсем уж
нехорошее, и мама его наказала, а что именно он тогда совершил и главное -
что же такое калейдоскоп... Этого в памяти не было. Пока не было.
Картины, которые показывал ошеломленный Генрих, не заинтересовали
Аримана. Память была чужой, к нынешним обстоятельствам отношения не имела и
свидетельствовала лишь о том, что у каждого из них возбуждались сейчас некие
рефлексы или еще глубже - инстинкты, сугубо личные, но неизбежно
становившиеся достоянием всех.
Генрих видел себя лежавшим в зеленой траве на вершине невысокого холма.
Трава была теплой, но не потому, что ее согрело солнце, день как раз выдался
очень прохладным, хотя в августе здесь обычно парило, особенно, как сейчас,
в предвечерние часы. Трава была теплой, потому что несколько минут назад по
холму прошелся широкий луч "грелки", противник ссыпался отсюда, как горох, и
Генрих, приподнявшись на локте, видел трупы, валявшиеся в "свободных
художественных позах" (это была фраза из лексикона майора Зараева, который
на гражданке малевал объявления в интернет-пространствах по заказам давно
уже прогоревших фирм-провайдеров).
Страха не было. Даже волнения не было никакого, хотя Генрих понимал,
что почти непременно еще до заката сам станет таким же трупом и тоже будет
валяться - не лежать, а именно валяться - на склоне этого или соседнего
холма. Конечно, не будь "присказки", он наверняка сейчас обмочился бы от
ужаса и вжался в траву, и не поднимал бы головы, и вообще ни о чем не думал
бы, кроме одного: "Мама! Забери меня отсюда!"
Зачем ему все это? Он ведь артистом хотел быть, а не мочильщиком, он
даже конкурс в Вахтанговское успел выдержать, исполнив перед комиссией три
монолога подряд - Чацкого, Гамлета и Шмалько (последний по просьбе какого-то
замухрышки-профессора, желавшего "точно уяснить масштабы молодого
дарования"). Он успел в первый день сентября прослушать вступительную лекцию
самого Винникова, великого Винникова, снявшегося в "Чечне", мировом
голливудском блокбастере, а назавтра его подняли с постели, предъявили
повестку и повели, мама плакала, отец молчал, а люди из военкомата улыбались
мрачно, безжалостно и радостно. Мрачно - потому что понимали: с Камы ему,
скорее всего, не вернуться. Безжалостно - потому что другого выхода у них не
было: работа есть работа. И радостно, конечно, поскольку их-то эта чаша
минует, им-то самим, тыловым крысам, не придется вкалывать себе "присказку"
перед атакой или мочиться от ужаса, если доза окажется слишком маленькой.
Он выставил вперед хлопушку и, не глядя, нажал на кнопку прицела.
Оружие в его руках шевельнулось, будто живое, нашло цель, которую он даже не
видел, и хлопнуло, будто кто-то сильно ударил в ладоши на театральной
премьере. Он сам так хлопал - до боли, - когда в Малом давали "Зеленую стену
в белом соусе праха", модернистскую комедию Лисина, от которой одни балдели,
другие плевались, а третьи, вроде него, бредившего театром, приходили в
экстаз и ловили каждое слово, каждое движение актеров, каждый выплеск
декорационной голограммы...
Вот. Похоже, что луч, пропетляв в высокой траве, поразил-таки цель.
Вопль, раздавшийся снизу, не оставлял в этом, казалось бы, никаких сомнений.
Но он-то знал, что вопить мог и вполне живой татарин, изображая раненого, а
раненых - такой поступил приказ - нужно брать, потому что... Ах, какая
разница? Он совершенно не помнил и не понимал, почему, черт бы их всех
задрал, нужно брать раненых и добивать их самому. Ты пойдешь его брать, а
он, вместо того, чтобы лежать, как положено при лучевом поражении, возьмет
тебя сам и потом добьет, потому что у них тоже приказ, и тоже живодерский.
Он продвинулся метра на два к краю, до начала крутого склона оставалось
совсем немного, дальше было уже совсем опасно, дальше он ползти не
собирался, разве что поступит прямое указание майора. Выставил хлопушку и
произвел второй, контрольный выстрел по той же цели, хотя энергию полагалось
беречь, до подзарядки отсюда километров десять, если, конечно, тыловая
служба не подсуетилась, а суетиться они не любили, зачем им суетиться, им
матобеспечение беречь нужно, а не солдат на передовой.
Тишина. Можно попытаться... Нет, не такой он дурак, чтобы...
"Рядовой Таршис, - зазвучал из "кнопки" в ухе злой голос майора Тихова,
- ты что, заснул, паскуда? Поразил цель - вперед!"
"Слушаюсь!" - пробормотал он. Действительно, пора. Если он сейчас не
поднимется, то... Лучше об этом не думать. Лучше не думать вообще, иначе,
как обычно, начнешь спрашивать себя: зачем все это? Почему он должен умереть
за какую-то там государственную целостность, которая была ему совершенно до
фонаря? Он не боялся умереть, после "присказки" он вообще ничего не боялся,
но ему все это было просто неинтересно. Татары, русские, Казань, Москва,
мир, война - к чертям.
"Рядовой Таршис! - истерически бился голос майора, то же самое
наверняка слышал сейчас каждый боец роты десанта, фамилия менялась, уж это
штабной компьютер мог обеспечить, а вопль записан был еще с прошлой высадки.
- Считаю до трех, после чего ввожу прикрытие!"
Будь ты проклят! Можешь не считать. Он пристегнул хлопушку к плечевой
вешалке, поднялся на одно колено и в секунду произвел визуальный осмотр.
Трупы не пошевелились, это действительно были трупы, а вопил кто-то живой из
куста в сотне метров. Стометровка. Секунд двенадцать - будь это на плацу, он
пробежал бы вдвое быстрее, но здесь, да еще с выкладкой...
Он поднялся в рост и...
"Нет! Нет!" - это была то ли его мысль, то ли чужая, то ли предсмертный
вопль, то ли страстный шепот любовного экстаза. Ах, какая в том разница? Ему
показалось, что это последний звук, который он слышал в жизни, потому что...
- Это не мог быть я, - подумал Генрих. - Не знаю почему, но мне так
кажется.
- Татарская кампания, - сообщил Виктор. - Сорок второй год. Тогда
только-только поступили на вооружение лучевики-хлопушки. А "присказку"
начали колоть, кажется, лет на десять раньше.
- "Присказка", - вмешался молчавший до сих пор Влад, - не всегда
действовала так, как нужно. Позднее стали использовать "завязку", она
действительно превращала солдата в зомби.
- Вы помните это? - с интересом спросил Ариман.
- Похоже... - Влад помедлил, прислушиваясь к собственным ощущениям. -
Похоже, что я начинаю вспоминать то, что действительно происходило со мной.
Нет, не татарскую кампанию, в ней я не участвовал. Но слышал многое. Тактику
действий мелких групп спецназа на территории, где произошел вооруженный
мятеж, мы проходили на курсах.
- Мы тоже, - сообщил Ариман. - Я учился в юридическом колледже, мне
было девятнадцать... Да что я вам это рассказываю? Смотрите сами.
Показал он, однако, не то, что собирался, а совсем другую историю,
случившуюся с ним на второй год после свадьбы и третий месяц после начала
работы в детективном агентстве "Феникс". Алена была беременна, должна была
родиться девочка, а он хотел мальчика и как-то сказал жене, что нужно было
подождать: если бы она забеременела на полтора месяца позже, точно был бы
мальчик, это и медицинские карты показывали, и астрологические знаки
говорили о том же самом.
Он помнил тот вечер: они смотрели по телекому новости, репортаж из
алтайской деревни, где российский спецназ вытравил тысячу двести человек,
поскольку в центр поступила информация о том, что три женщины в этой глухой
дыре заболели СПИДом-б, а единственной мерой против этой болезни было тогда
уничтожение всего живого в радиусе не менее трех километров.
"Какой кошмар, - сказал он, глядя на то, как по ковру гостиной ползло
пламя, подбираясь к трупу, лежавшему у дивана, где сидела Алена. - Они ведь
могли заразить весь район, а оттуда рукой подать до магистрали! И если бы
перекинулось на Сибирь"...
"Они хотели жить, а их убили!", - произнесла Алена громким шепотом и
подобрала ноги, будто могла коснуться лежавшего неподалеку тела. Кадр
сменился, и вместо пламени в гостиной появился майор Липатов, тот, которого
впоследствии назвали "Тигром Алтая", он держал руки поверх висевшего на
груди "деммлера" и хорошо поставленным голосом произносил правильные слова о
здоровье россиян, повторяя слово в слово недавнее выступление в Думе главы
правительства господина Резникова.
"Их убили эти... Этот! - продолжала Алена. - И ты хочешь, чтобы я
родила мальчика! Чтобы он вырос и стал таким... Чтобы он убивал... Там
была... Ты видел? Там была девочка, а он ее из этого... Он... Выключи, я не
могу больше!"
"Да что ты, в самом деле? - удивленно сказал Аркадий и подал звуковую
команду на переключение программы. - Что с тобой, Аленушка? Можно подумать,
что в первый раз"...
"Я! - неожиданно твердым голосом произнесла жена, глядя Аркадию в
глаза. - Не желаю! Рожать! Мальчика! И прекрати говорить на эту тему! Ты
понял?"
"Понял, понял..." - пробормотал Аркадий и попытался обнять Алену, но
она вывернулась, ее ладонь уперлась ему в грудь.
"Ненавижу! - говорила Алена, подкрепляя свои слова ударами ладони. -
Всех вас! Мужчины - сволочи! Ты! Тоже! Тебе бы только убивать, убивать,
убивать"...
"Ну что ты, - бормотал Аркадий, не понимая причины неожиданной вспышки,
- о чем ты говоришь"...
Тогда он не знал, а сейчас неожиданно вспомнилось, как потом, в
коридоре родильного отделения он встретил статного спецназовца, лейтенанта
Поздеева, с которым был знаком шапочно, бывший сокурсник по колледжу
пригласил их с Аленой на вечеринку, а лейтенант пришел туда с женой. Аркадий
знал, что жена Поздеева не собиралась рожать, что же он делал в больнице, к
кому приходил? И еще вдруг вспомнилось, как Алена незадолго до родов куда-то
пропала: вышла погулять, ей было уже трудно ходить, и она просто сидела на
скамеечке, но не вернулась вовремя и на вызовы не отвечала. Он искал жену
четыре часа, звонил даже в морги, но больше всего боялся, что Алену похитили
киддеры, с них станется, и как ему с его зарплатой платить выкуп? Он уже
начал сходить с ума, когда Алена вернулась и, будто ничего не случилось,
сказала, что дышала воздухом (каким воздухом? В Москве при пиковой нагрузке
даже на воздушные путепроводы?) и забыла о времени, а телефон просто не
слышала. Он еще подумал тогда, что Алена чего-то недоговаривает, и провел
небольшое расследование. Жену его действительно видели гулявшей, да, именно
гулявшей и даже входившей в подъезд дома, где ей вроде бы нечего было
делать, разве что... Там жил этот Поздеев, но с ним у Алены не могло быть
никаких дел, никаких, никаких...
А Метальников появился в их жизни значительно позже, лет через десять,
Марина уже в третий класс пошла. И ведь он точно мог сказать, всегда мог,
потому что чувствовал: Алена любила его, именно любила, а не просто так;
если бы все было просто так, она бы давно его бросила, не такая она была,
чтобы...
Чтобы - что?
Воспоминание схлынуло, как волна, разбившаяся о скалу. Это было с ним?
Ариман будто выпрыгнул из самого себя, ему было плохо, и он неожиданно
обнаружил, что Виктор и Генрих держат его за руки, а остальные стали перед
ним полукругом, вытолкнув в центр двоих - Даэну и Влада. Даэна... Алена... И
этот... Ариман знал теперь многое, все помнил, все. А они... Для них
прошлого не существовало.
- Я люблю тебя, - это была мысль Даэны, но и мысль Алены тоже, и он
знал, что все так, и всегда так было, и если бы было ина
...Закладка в соц.сетях
