Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
...стало жаль его, он действительно думал то, что
говорил, а говорил только то, в чем был уверен. - Добро - это то, что
происходит в мире согласно его природным законам. Зло - то, что законам
противоречит, что заставляет их изменяться и, следовательно, изменяет
Вселенную. До вашего явления, Ариман, в мире не было и не могло быть зла. Вы
пришли, чтобы все изменить. В замкнутой и равновесной энергетической системе
не должно быть иных видов энергии, кроме уже существующих. Вы принесли
другую энергию, энергию памяти.
- Ну и что? - искренне удивился я. - Память - благо. Разве у этого мира
нет своей истории? История - это память.
- Не играйте словами, Ариман, - возразил Минозис. - Энергия
исторической памяти не вносится в мир извне, она возникает из энергии
действия, сложенной с энергией поступательного движения в будущее.
Ученый сделал резкое движение - возможно, в голову ему пришла какая-то
мысль, и он хотел удержать ее. Минозис замахал руками, будто птица, которая
хочет взлететь, и неожиданно потеряв равновесие, свалился с островка в
черную жижу поля Иалу, мгновенно поглотившую его. Даже кругов не осталось,
только легкий всхлип. Неужели, - подумал я, - так уходят из этого мира?
- Нет, - сказал Ормузд, - так из мира не уходят. Ученый вернулся.
Разговор окончен. Сейчас...
Учитель не закончил фразы. Купол обрушился на меня всей своей тяжестью,
Алена еще сильнее прижалась ко мне - под бесконечно тяжелым одеялом купола
мы были с ней одни. В этот миг, объединивший все мгновения обеих наших
Вселенной с начала времен, я почувствовал, что мы с Аленой всегда были
вместе и всегда - одни. Мы были с ней первыми мужчиной и женщиной, не
понимавшими еще, что такое любовь, но знавшими, что нет в мире никого дороже
друг друга. Мы были с ней Антонием и Клеопатрой, Парисом и Еленой, Фаустом и
Гретхен, Тристаном и Изольдой, и даже Ромео с Джульеттой, которые никогда не
существовали в реальности, начав жить не в мире, но сразу - в памяти
человеческой. Мы были миллиардами мужчин и женщин, что любили друг друга с
истока времен. Мы были миллионами из них, отдавшими за любовь свои жизни. И
тысячами, кому довелось изменить своей любовью течение истории.
Мы были сами собой, но мы сами собой уже не были. Мы превратились в
собственную память и стали мостом, соединившим два мира - тот, в котором мы
родились, и тот, из которого теперь уходили в небытие.
Мы были одни, хотя я и понимал краем сознания, еще не обратившегося в
память, что рядом уходили в небытие, становились памятью мои воины - Виктор,
Чухновский, Ормузд, Антарм, Абрам Подольский, и Раскина, которая (я это
ощутил мгновенным зрением и удовлетворенно улыбнулся) приникла к Генриху,
отдав ему все то, что я сейчас отдавал Алене, и получая от него все, что я
от Алены получал.
А потом сознание растворилось в памяти окончательно, и я - точнее, мы с
Аленой, поскольку были теперь единым целым - увидел мир, каким он был на
самом деле. Я только не знал, какой мир я видел - тот, где я родился, или
другой, из которого сейчас уходил.
Планеты обращались вокруг звезд, звезды объединялись в галактики, а
галактики разбегались во все стороны, и гнала их сила, названия которой я не
знал, но суть которой была для меня ясна - суть была: память. Память о том
мире, который был прежде и который перестал существовать, чтобы возникла
новая Вселенная.
Я понял наконец, почему Ученые так не хотели моего явления в мир.
Память о прошлом была той силой, что заставляла мироздание расширяться. Наша
память добавляла новый импульс. Этот импульс нарушал равновесие.
- Ты видишь теперь? - это был голос Ормузда, Учителя, так хотевшего
научить меня добру - природным законам, управлявшим этим миром.
- Вижу, - пробормотал я. - Поздно, Ормузд. Что сделано, то сделано. К
тому же, мы проиграли.
В последний миг - я понимал, что ухожу из этой жизни, как уже уходил
однажды из той - память сжалась до утлого мгновения, и я вернулся в себя:
так перед смертью человека отпускает мучившая его боль, и он вдруг
обнаруживает, что стал ребенком, и что все так хорошо вокруг, и игрушки, и
мама...
Я стоял на берегу залива, а за морем садилось солнце. Песок был уже
прохладным, а легкий бриз принес тонкий запах цветов акации - казалось,
будто так пахнет солнце. Это был берег Апшерона, меня привозили сюда
родители, когда мне исполнилось восемь, мы отдыхали в маленьком домике и
сами готовили себе еду - я говорю "сами", потому что и мне доставалась часть
работы: приносить щепки для костра, на котором отец жарил изумительное по
вкусу мясо, какого я не ел больше никогда.
Я обернулся, воображая, что сейчас увижу маму с картофелечисткой в
руке, и отца, разжигавшего пламя от падавших с солнца закатных искр. Темный
женский силуэт на фоне уже темного восточного неба был знаком мне настолько,
что я ошибся:
- Мама, - сказал я и понял - это была Алена.
- Алена, - сказал я, - почему ты...
Я не договорил. Я был еще мальчиком и не знал женщин, кроме собственной
матери, которую, конечно, не знал тоже - разве только ее любовь ко мне, ту
часть ее сути, что была обращена в мою сторону и доступна моему детскому
сознанию. Но я был и собой - человеком, знавшим, что умирает во второй раз.
Я хотел спросить у Алены, почему в этот момент она оставила меня, стояла
рядом, смотрела...
Нет, это было всего лишь отражение в зеркале неба. Мы были вместе, и
когда солнце взорвалось, а раскаленные ошметки светила впились мне в мозг, я
знал, что и в новом мире мы с Аленой будем вместе. Теперь - навсегда.
Почему я был так уверен в этом? Почему я вообще был уверен в том, что
смерть - всего лишь переход из мира в мир?
- Барух ата адонай... - я узнал голос Виктора, а голос раввина
Чухновского повторил:
- Благословен будь, господь наш...
Последним усилием я попытался дотянуться до этих голосов, оставшихся на
самом деле лишь на дне моей памяти, но сил было недостаточно.
Я умер, и последним моим ощущением был запах цветов акации: запах мамы,
запах Алены, запах любви. А последней мыслью - сожаление о том, что прошло,
и о том, что осталось непонятым, и о том, что я так и не сделал того, для
чего был призван.
Призван - кем?
Эта мысль уже была не моей, память впитала ее и оставила в мире.
* Часть третья. ORBIS TERTIS *
Глава первая
Мрак. Безмолвие. Отсутствие.
Мрак был везде и был всем, бесконечность тянулась в прошлое и будущее,
повторяя себя, и тоже была мраком.
Он был счастлив.
Он парил - может быть, в воздухе, но вероятнее всего - в собственном
воображении.
Он раскинул руки, но были ли это на самом деле руки, а не его
представление о них? Он подогнул ноги, но так и не смог определить,
произошло ли это на самом деле.
Он сказал себе: "Я живу", это было не вопросом, а утверждением, и
окружавший его мрак согласился с этим выводом, поскольку чем же иным было
молчание, если не знаком согласия?
Он жил, но кто - он?
Вопрос этот занимал его недолго, поскольку он жил не мыслями, но
ощущениями. Ощущений было на редкость мало, и ему пришлось создавать их
самому.
Из инстинктов, из усвоенных когда-то рефлексов возникло ощущение тепла.
И ощущение холода возникло тоже. Тепло было рукам, а ноги замерзли. Ему это
не понравилось, и он смешал холод с теплом, создав ощущение влажности,
которое понравилось ему еще меньше, и тогда он осознал собственную
значимость в мире, где только созданные им ощущения составляли единственную
и неповторимую реальность.
"Я живу", - повторил он и добавил: "Я ощущаю".
Но пока он ощущал только себя - не личность, а существо в мире,
состоявшем из мрака и безмолвия.
"Я ощущаю", - повторил он и добавил: "Я хочу".
Он хотел того, чего не имел, и знал единственный способ получить
желаемое: создать самому. Из чего? И что?
Он создавал слова, чтобы описать ощущения, и создавал ощущения, чтобы
понять желания, а желания рождались сами и сами исчезали.
Создавая слова, он творил мир. Тепло и холод. Влажность и сухость. Мрак
и... Что? Свет. Хорошее слово. Пусть будет свет.
И стал свет.
Свет возник из окружавшего мрака, будто мысль из подсознания. Он широко
раскрыл глаза, но ничего не видел, потому что свет оказался всего лишь
противоположностью мраку - и ничем более. Глазам стало больно, это было
новое для него ощущение, он не хотел боли и закрыл глаза, вернув мрак.
Но полной тьмы уже не было, он почувствовал свою отделенность от мира и
приоткрыл веки, хотя и боялся быть ослепленным. Свет, однако, оказался
мягким, не таким, как в момент создания. Свет был, и значит, был мир, но мир
был пуст, иначе он непременно увидел бы его содержимое.
Свет был вверху, а мрак внизу, сам он парил между мраком и светом, и
даже с закрытыми глазами ему казалось, что мир вертится вокруг него все
быстрее и быстрее. Еще немного - мрак со светом перемешаются, и все, что он
сделал, придется начинать сначала.
Нужна опора. Твердь. Он представил ее в воображении: прочную,
основательную, упругую. Подумал: да будет так. И стало так.
Он стоял на жесткой поверхности, чувствовал, как в подошвы впиваются
мелкие острые грани. Поверхность была плоской, серой, тоскливой и
заканчивалась совсем рядом. Он сделал шаг и оказался на краю созданной им
тверди. Он заглянул во мрак, и ему почудились фигуры, которых там, скорее
всего, не было. Он отшатнулся, поднял глаза к свету, и там ему тоже
почудились фигуры, которых быть не могло.
Он был один. Это ощущение - ощущение одиночества - тоже было новым и
лишало его счастья. Постепенно он начал понимать - не ощущать, а именно
понимать; мыслить, а не только воспринимать существующее, - что счастья
больше не будет. Никогда. Счастье самодостаточно. Он был счастлив, когда был
один и не понимал собственного одиночества. Он был счастлив в бесконечности
мрака, а потом в бесконечности света, но, отделив свет от тьмы, он перестал
быть счастливым, потому что, создав одну простую альтернативу, понял, что
может создавать еще и еще. Созидая, не можешь быть счастлив.
Но созидая, понимаешь себя. Раньше он только ощущал. Теперь научился
понимать. Что будет потом?
"Я не хочу быть один", - подумал он.
"Я не один".
Эта мысль возникла из ощущения. В мире не было звуков, но он слышал.
То, что он слышал, было чьей-то эмоцией, струившейся из света.
- Ормузд...
Это было его имя. Что оно означало? Что вообще может означать имя?
Слово, на которое нужно откликаться, и он откликнулся:
- Я. Ормузд - это я.
Ни одного звука не родилось ни во мраке внизу, ни в свете, что струился
сверху. Не словом стало имя Ормузда, но понятием, которое только и может
связать два сознания.
Ормузд ждал ответа, но мысль его не стала вопросом, и свет молчал, как
молчал и мрак, а на колючей поверхности тверди он чувствовал себя все более
неуютно. Свет мешал ему, потому что был всюду - там, где не было мрака.
Повинуясь инстинкту, а вовсе не доводам разума, он смял свет, и мрак хлынул
между пальцами, а свет истончился, стал плотным, Ормузду понравилось то, что
он сделал, и он вылепил из света шар и сильным движением руки швырнул его
вверх, потому что шар обжег ему пальцы. Свет взлетел над твердью и застыл.
"Солнце, - подумал Ормузд. - Это солнце".
Лучи солнца проникали во мрак, и Ормузд увидел на поверхности созданной
им тверди созданную им тень. Тень странно шевелилась, когда он двигал рукой,
выглядела живой и даже агрессивной. Ормузд прихлопнул тень ладонью, но тень
извернулась, накрыла ладонь сверху, и эта игра какое-то время забавляла его,
пока он не понял ее бесполезность. Он рассмеялся, и ему показалось, что смех
отразился от солнца и от тверди гулким эхом.
"Я создаю себе мир, - подумал он, - и это хорошо".
- Это хорошо, - услышал он отражение собственной мысли и понял, что
ошибся. И мгновение назад ошибся тоже, когда принял чужой смех за отражение
собственного.
Он поднял голову и увидел человека, стоявшего на краю тверди и
смотревшего вокруг себя с бесконечным удивлением.
- Ормузд, - подумал человек. - Ты Ормузд. А я? Кто я?
- Ариман! - вырвалась у Ормузда несдержанная мысль. - Конечно! Ты
возник из тьмы, когда я отделил ее от света.
- Ариман, - задумчиво сказал человек, приблизившись к Ормузду на
расстояние вытянутой руки. - Кажется, да. Что-то во мне откликается на это
имя. Я чувствую, что оно мое. Этот мир... Ты сам создал его или появился в
нем, как я?
- Не знаю, - признался Ормузд. - Возможно, мы - ты и я - были здесь
всегда. Но не знали этого, потому что был мрак, а потом я создал свет,
твердь и солнце.
Ормузд и Ариман смотрели друг на друга с любопытством и все
возраставшим пониманием. У обоих была светлая кожа, голубые глаза и черные
волосы. Ариман был выше ростом, а Ормузд - ниже, но плотнее. Мысли-слова,
недавно им не знакомые, всплывали и становились их собственностью, которой
они охотно делились друг с другом. Солнце дает жизнь. Тьма рождает чудовищ.
Нужно держаться вместе, потому что мир опасен. Опасность - это
неизвестность. Здесь неизвестно все. И все опасно.
Ариман посмотрел на Ормузда сверху вниз, а потом перевел взгляд на
твердь под ногами.
- Жестко, - сказал он. - Больно стоять. Ты мог бы сделать это лучше,
верно?
- Жестко, - повторил Ормузд. - Да, пожалуй. Я создал твердь из мрака.
Больше было не из чего. Вот она и получилась колючей.
Он не смог бы сказать, почему ему в голову пришла именно эта мысль.
Почему твердь, созданная из мрака, должна быть колючей, как... Как что?
Сравнение не приходило, и это заставило Ормузда пристальнее вглядеться в
мир.
Огненный шар солнца слепил глаза, белизна света выглядела мягким и
ласкающим фоном, и провал мрака под ногами уже не казался таким ужасным,
потому что Ормузд знал теперь: мрак - материал для творения. Он наклонился и
под пристальным взглядом Аримана провел ладонью по тверди. Колючки
сглаживались, сминались, твердь превращалась в сыпучий песок, струившийся
между пальцами. Песок был желтым, потому что отражал солнечные лучи, и
радостным, потому что так хотелось Ормузду.
Ариман опустился рядом на колени и попробовал подражать, создавая
песок, но колючки больно впивались в кожу, твердь не поддавалась.
- Нет, - сказал Ариман. - Не могу.
- Мне тоже трудно, - признался Ормузд. - Куда легче, оказывается,
создавать из тьмы или света, чем потом изменять уже созданное. Солнце слепит
глаза, но я ничего уже не могу с этим поделать.
Он дошел до края тверди и заглянул во мрак. Туда сыпались песчинки. Там
что-то таилось. Что-то, еще не созданное, но уже желавшее явиться.
- Жжется, - сказал Ариман. - Песок жжется.
- Это солнце, - объяснил Ормузд. - Оно слишком жаркое.
- Отодвинь его, - попросил Ариман.
Ормузд встал на ноги, все еще вглядываясь в черноту.
- Нужна влага, вот и все, - рессеянно сказал он. Мысли его были заняты
другим: ему казалось, что во мраке кто-то живет. Чудовища? Нет. Да и что
такое эти чудовища? Просто слово, не имеющее содержания, как не имело
содержания понятие о несозданном и даже не придуманном. Нет, во мраке жили
существа, без которых ни Ормузд, ни Ариман не могли бы обойтись.
- Влага? - повторил Ариман. - Что такое влага?
Думая о существах, живущих во мраке, Ормузд создал влагу из света - это
не мысль даже была, а тень ее, инстинктивное желание.
И стало так.
Песок пропитался влагой мгновенно, солнце палило, и вверх поднимались
испарения. Песчинки перестали скатываться во мрак, и Ормузд забеспокоился.
Почему-то ему казалось, что каждая песчинка, исчезавшая в черноте, питала
существовавшую там жизнь. Он набрал в горсть мокрого песка и швырнул,
темнота ответила эхом, и чей-то голос - на самом деле это была освобожденная
сознанием мысль - сказал:
- Солнце. Песок. Я живу?
И еще чей-то голос ответил:
- Ха! Он называет это жизнью!
И третий:
- Мое имя! Я не знаю своего имени. Кто я?
- Это ты? - спросил Ариман. - Это ты создаешь голоса?
- Нет, - ответил Ормузд. - Там кто-то есть.
- А здесь влаги стало слишком много, - сообщил Ариман. Ормузд и сам это
видел. Песок набух и прилипал к ногам. К тому же, свет, впитавший
испарявшуюся влагу, из белого стал голубоватым, и в нем проявились более
плотные пятна, название которым придумалось сразу: облака.
Это было красиво, и Ормузд знал, как сделать, чтобы стало еще лучше. Но
думал он о тех, кто во мраке, их было уже не трое, а пятеро, и вот-вот
должен был возникнуть шестой. Они там были, и их не было, потому что мысль
без тела, сознание без движения - еще не сущности, а только зародыши,
ждущие, когда их введут в мир.
Но Ариман бубнил над ухом о том, что влаги слишком много, и Ормузд
отделил воду от суши, как отделяют правую руку от левой, если они сцеплены в
пожатии.
И стало так.
Влага превратилась в реку, пересекавшую твердь, - вода вытекала из
мрака и во мрак сливалась. Вода была прозрачной, и сквозь нее был виден
песок. Казалось, что песчинки, лежавшие на дне, увеличились в размерах,
Ариман смотрел, не мог насмотреться, и что-то рождалось в нем, чего он не
мог определить. Тоска? Желание несбыточного? Он подбирал слово, и оно
нашлось, хотя Ариман и не понимал точно его значения. Слово было: память.
- Я ничего не помню, - сказал Ариман. - Ничего. А ведь было так много.
- Память, - повторил Ормузд. Но думать об этом он сейчас не хотел, да и
не мог, потому что события происходили с возраставшей скоростью, и Ормузд
боялся утратить над ними контроль. Он слышал, как позади него Ариман опустил
в воду ладонь, и возник звук - первый звук в этом мире, слабый булькающий
звук, аналога которому Ормузд не знал. А за краем тверди, во мраке, родилась
седьмая душа, сразу следом - восьмая, и та, что возникла первой, уже
поднялась почти до уровня, на котором мрак становился светом. Одна из мыслей
оказалась чуть более громкой, чем остальные, - а может, чуть более близкой,
- Ормузд ухватился за нее, потянул, ощущая напряжение чужой воли, и отделил
от прочих. То, что он услышал, было странно знакомо, ожидаемо, но все-таки
непонятно:
- Любимый, где ты? Мне темно здесь... Мне здесь холодно.
Должно быть, эти слова услышал и Ариман. Он подошел к Ормузду и
перегнулся за край тверди, вглядываясь во мрак. Лицо его стало бледным до
синевы, будто измазанное окружавшим светом.
- Это она, - произнес Ариман. - Та, что ждет...
Он погрузил во мрак руку, и Ормузд сказал:
- Не так. Не поможешь. Они должны сами.
- Любимый... - голос из глубины приближался, и в следующее мгновение
свет будто обнял возникшую из мрака фигуру, линии которой были так
прекрасны, что Ормузд прикрыл ладонью глаза - совершенство ослепляло больше,
чем могло это сделать солнце.
Женщина шла по кромке света, она уже видела песчаную твердь с
пересекавшей ее рекой и Ормузда, вытянувшего перед собой руки, но взгляд ее
был устремлен на Аримана, готового броситься в бездну и утонуть во мраке.
Движения женщины стали стремительны, оставшееся пространство она пересекла
одним прыжком, оказавшись в объятиях Аримана прежде, чем он успел сделать
хотя бы шаг навстречу.
- Где ты был так долго? Я ждала... Так темно...
Мысль захлебывалась в эмоциях, Ариман смотрел в огромные глаза женщины
и, будто в зеркале, видел себя. Но почему-то себя не такого, каким был
сейчас, а другого, неузнаваемого. Возможно, он был таким в воображении
любящей женщины, а может быть, взгляд ее странным образом отражал то, что
уже минуло, исчезло из памяти, сохранившись лишь в зеркале зрачков.
Ариман увидел себя молодым мужчиной, на нем была одежда, и он стоял
перед закрытой дверью, на которой висела табличка с надписью - прочесть ее
он не мог, буквы сливались, дрожали и пропадали. Слова возникали в сознании
самопроизвольно, следуя за эмоциональным восприятием, язык мысли рождался
как отражение видимой картинки - не из памяти, которая была пуста, а из
воображения, плотно заселенного всем возможным, невозможным, существующим и
никогда не существовавшим.
А следом за узнаванием себя пришло и узнавание имени.
- Даэна, - сказал он.
Женщина еще крепче прижалась к его груди - она тоже узнала имя, не свое
- имя любимого, ее эмоции в эти мгновения обретали словесное отображение, и
ей казалось, что слова рождались из мрака, в котором она находилась очень
долго, бесконечно долго, всегда.
- Ариман, - сказала она.
Между тем из мрака всплыли еще несколько фигур, и Ормузд, ожидавший на
краю тверди их появления, протянул руки, встречая пришедших. Это были пятеро
мужчин и женщина, смотревшие вокруг себя и не видевшие пока всего
многообразия красок, уже доступных восприятию Ормузда.
Один из мужчин пришел в себя первым и сделал простую вещь, о которой
Ормузд не подумал, - он создал из мрака прочную тропинку, встал на нее и
пошел вперед, тропинка удлинялась с каждым его шагом и наконец
соприкоснулась с твердью. Остальные шли следом и ступили на песчаный берег
реки один за другим. Последней поднялась женщина - почему-то, не дойдя до
тверди, она сошла с тропы и, увязая по щиколотку во мраке, будто в вязкой
трясине, обошла песчаный остров кругом и погрузила ноги в воду реки. Течение
было быстрым, и Ормузд видел, как вода обтекала ноги женщины, вздымая мелкие
бурунчики. Он нахмурился, пытаясь не упустить возникшую в сознании мысль. Не
мысль - тень мысли. Инстинктивным движением Ормузд провел ладонью перед
своими глазами - он не знал, почему сделал именно так, но жест оказался
правильным: он сумел поймать быстро таявшую мысль и поднес ее к глазам.
Мысль была простой, но без внимательного рассмотрения наверняка
ускользнула бы, слившись со светом: мы опять вместе.
Мы опять вместе.
Это была крепкая и верная мысль. Ормузд подержал ее на ладони - мысль
выглядела песчинкой, - и протянул женщине.
- Мы опять вместе, - сказала женщина, принимая подарок.
Десять человек стояли на песчаном берегу реки. Они были нагими, но не
знали об этом. Они уже встречались прежде, некоторые были дружны, иные
враждовали или любили друг друга - впрочем, никто из них этого не помнил.
Человек по имени Ормузд выглядел самым молодым. Посторонний наблюдатель
(впрочем, таких там не было и быть не могло) назвал бы Ормузда мальчишкой и
вряд ли предположил, что и свет, и твердь с рекой, и солнце были созданы
совсем недавно именно его мощной фантазией.
Рядом с Ормуздом стоял Ариман - человек, способный сотворить разве что
тьму, но тьма уже была в этом мире. Ариман обнимал за плечи невысокую
женщину, которую называл Даэной. Обоим казалось, что их притягивает нить,
видимая только им. На самом деле это притяжение видели все - не нить,
конечно, а слабое свечение эмоций, обнявшее две фигуры и объединившее их в
единое существо.
Остальные семеро, поднявшиеся на твердь из мрака, были знакомы друг с
другом. Смутно проступали имена - но была ли это память или всего лишь
инстинкт, требовавший хоть какой-то самоидентификации? Имена становились
пылью, и пылью становились попытки каждого понять себя, мир и себя в мире.
Пыль - желтоватая, как песок под ногами, - выступала у них на плечах,
ладонях, а у стоявшего чуть в стороне от остальных человека по имени Антарм
пыль мысли запорошила даже волосы.
Десять человек повернулись друг к другу и наконец увидели себя. Каждый
отражался в глазах каждого, и каждый понимал себя чужой мыслью, мгновенно
становившейся словом. Ормузд улыбнулся Антарму, Антарм не сводил взгляда с
Аримана, обнимавшего Даэну, и еще один человек не сводил с Даэны
пристального взгляда - это был Влад, а за Владом следил Виктор,
чувствовавший инстинктивно, что не должен доверять этому человеку, потому
что... Неважно, эмоции были пока сильнее разума. Не должен - и все.
Еще трое мужчин - Авраам, Пинхас и Генрих - подошли ближе и встали на
самом краю тверди, а женщина - Натали - осталась в одиночестве посреди
речного потока: вода была холодна, прозрачна и говорлива. Вода сказала то,
что Натали пока понимала смутно - слова не содержали смысла, пока вода не
заполнила эту пустоту. Генрих здесь, и мы вместе.
Мысль эта каплями упала на плечо Генриха, будто вода, которую Натали
отряхнула с пальцев. Он обернулся.
- Наташа! - сказал Генрих, и слово это, не сказанное даже, а
вспыхнувшее в небе ярче солнца, бросило их друг к другу.
Они встретились и застыли. Цепь, объединившая этих людей совсем в
другом месте и во времени, которое невозможно было измерить, замкнулась.
Десять человек стояли на краю тверди, собирая по крупицам собственную
личность - одну на всех.
Они говорили друг с другом, потому что привыкли (где? когда?) к такой
форме общения, и лишь много времени спустя поняли: в истинном разговоре нет
слов, есть только образы, которыми можно выразить гораздо больше, чем
символами-словами.
- Я люблю тебя! - воскликнул Ариман.
- Ты со мной, и я счастлива, - сказала Даэна.
- Значит, - заметил Ормузд, - мы сильнее, чем думали.
- Мы действительно сильнее, - подтвердил Антарм.
А Влад добавил:
- Если здесь что-то можно сделать силой.
- Я пытаюсь, - пробормотал Виктор, - и ничего не выходит.
- Господи, - произнес Пинхас, - велика сила твоя для меня, поднявшегося
к свету...
- ...И благословен ты, дающий, - это был голос Авраама, на что
...Закладка в соц.сетях
