Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
...й. - Я Ученый Большого круга, и в
мои обязанности входит, например, проблема безопасности.
- А я сыщик, - сказал я. - И в мои обязанности входит расследование
вашего убийства в том мире, откуда мы с вами пришли в этот.
- Убийства? - помедлив, переспросил Подольский. Он не понял этого слова
или искусно изобразил непонимание.
Мне странно было видеть Подольского живым и еще более странно -
невредимым, без черной маски в форме ладони.
Почему-то новая его роль странной мне не показалась - ученым он был в
Москве, им же остался, хотя, надо полагать, слово это обозначало здесь иные
категории и возможности.
- Мой коллега Минозис, - сказал Фай-Подольский, - утверждает, что вы
опасны для мира, поскольку ваша память обладает разрушительной энергией. Я
вижу, что это действительно так.
- О чем вы говорите? - поразился я. - Если о том, что, помня о прошлой
своей жизни, я способен кого-то убить здесь...
- Нет, - отрезал Подольский. - Речь идет о разрыве структуры Вселенной,
и вы это прекрасно понимаете.
- О чем? - спросил я в недоумении. Мне не было никакого дела до
какой-то структуры, тем более, если говорить о Вселенной: разве это не все
равно, что обвинять московского бомжа в том, что он намерен уничтожить
галактику Андромеды или потушить квазар?
- Послушайте, Генрих Натанович, - примирительно сказал я, думая о том,
как закончить разговор и переместиться на холм, где моя телесная оболочка
безуспешно пыталась сделать хотя бы шаг навстречу Ей - я падал, поднимался,
падал опять, и полз вниз по склону с бездумием червя, безнадежно
перелезающего через бесконечную для него стену, - я действительно не знаю, о
какой опасности вы говорите.
- Вас зовут Ариман, - это был не вопрос, а утверждение, и я не стал
спорить. Я сам назвал себя этим именем и лишь позднее понял, кем являюсь на
самом деле. - Вас зовут Ариман, разве этого недостаточно для вывода?
- Какого вывода? - закричал я, все мое существо рвалось из клетки, в
которую я был заключен: тело мое застыло, скрючившись в позе новорожденного
младенца, а Она бежала вверх по склону изо всех сил, но не могла подняться
даже на миллиметр, и ощущение безысходности наполняло ее ужасом.
- Вас зовут Ариман, - в третий раз повторил Фай-Подольский. - Это имя
разрушителя.
Ученый сделал резкое движение - не руками, руки оставались в
неподвижности, но мысленно, я ощутил этот жест, как ощущают кожей порыв
ветра, - и прозрачная клетка сжалась подобно мешку, на который положили
огромную тяжесть: мысли потекли медленно, вяло, краем еще не угасшего
сознания я понимал, что собирался сделать Ученый, понимал даже, что если
сейчас, немедленно не освобожу собственную мысль, то моя миссия закончится,
не начавшись. А тело мое там, на холме, то ли умрет, как умер Ормузд, то ли
останется существовать без признаков разума - на глазах у Нее.
- Нет! - воскликнул я и распрямился, будто поднял скалу.
- Да! - сказал Фай. - Судьба мира...
- Нет! - закричал я, сбрасывая скалу в черноту, начинавшуюся за
пределами моей клетки. - Нет! - мысленно я оттолкнулся от прозрачной
преграды, попытался разбить ее, броситься на своего врага...
Лицо Подольского начало чернеть, кожа на лбу и подбородке лопнула, рот
раздвинулся в крике, но вместо вопля ужаса на мир упала тишина. Ладонь
дьявола - моя ладонь - смяла лицо Ученого, а руки его, коснувшись сожженной
кожи, упали плетьми. Фай не собирался умирать, он сопротивлялся, мысли мои,
смятые и разорванные, разлетелись, пробив клетку, и упали в черноту, я
ничего с этим не мог сделать, я терял себя, сознание превратилось в лоскуты,
в пух из разодранной подушки. Только одна мысль оставалась невредимой,
поскольку была моей сутью: "Я люблю тебя! Я люблю тебя, Алена!"
Почему - Алена? Почему моя жена, которую я никогда не любил с такой
стратью, какая пылала во мне сейчас? Неужели глубине сознания я не просто
любил Алену, я боготворил ее, я жил для нее - и не потому ли ушел из той
жизни, когда понял, что Алены нет? И убил я ее не потому ли, что страсть,
ревность и ненависть сжигали меня самого, а сожгли ее?
"Я люблю тебя, Алена!"
Женщина на холме. Моя любовь, истинный смысл моего существования в этом
мире.
Единственная оставшаяся в живых мысль обладала, должно быть, энергией,
достаточной не только для собственного сохранения, но и для продолжения
борьбы. Она будто сетью опутала пространство, в котором падала, и ошметки
моего сознания начали прилипать к ней, я вновь становился собой. Любовь
собирала меня по атомам вещества и по квантам энергии, и по крупицам мысли,
и по гранулам идей, и по частицам верований...
Собрала.
Я был сильным, я что-то умел, и я должен был вернуться туда, где меня
ждала Она - на холм.
Но вернулся я в призрак комнаты, где напртив меня стоял Подольский -
Фай? - с отпечатком моей ладони на лице.
- Со мной не так просто справиться, - сказали черные губы. - Материя
замещаема, а я не Ормузд, учтите. Берегитесь, Ариман. Когда выбираешь между
судьбой мира и судьбой личности, приходится выбрать мир, потому что таковы
законы природы.
Я рванулся вперед, Ученый отклонился, и я пролетел сквозь него, будто
сквозь облако, инерция мысли оказалась такой большой, что я вылетел не
только из комнаты, где происходила наша беседа, но и из пространства, в
котором недавно падала моя рассыпавшаяся личность.
Вероятно, я должен был сделать вовсе не то, что сделал на самом деле.
Мне казалось, что, кроме мысли об Алене, во мне ничего не осталось. Но думал
я все-таки не только о своей любви. А может, только о ней и думал, но
причинно-следственные связи между этой мыслью и всем, что ее окружало, я
улавливал не полностью. Я был заторможен, я еще не возродил себя полностью.
И получилось то, что получилось.
Глава девятая
Я оказался на холме. Холм был на Земле. Я легко это понял, потому что
узнал пролетевший на уровне второго эшелона полицейский патрульный катер.
Я был на холме, но Ее здесь не было и быть не могло. Навстречу мне
бежал мой бывший начальник Хрусталев, и, что самое странное, следом за ним
семенил, придерживая шляпу, раввин Чухновский.
- Скорее! - нетерпеливо сказал я. Что вытолкнуло меня в мой мир?
Память? Оставшаяся во мне неустранимая связующая идея?
Катер, развернувшись, направился в нашу сторону, и я понял, что
происходило. Хрусталев с Чухновским пытались оторваться от преследования, а
полицейские методично сжимали кольцо. Если Виктор хотел избежать встречи с
муровскими оперативниками, что за странная идея пришла ему в голову: бежать
на открытый холм, где не было ни малейшей возможности спастись?
И похоже, что меня не видел никто.
Я встал на пути Виктора, предполагая, что шеф пробежит сквозь меня, не
почувствовав даже дуновения воздуха.
- Стойте! - крикнул раввин. - Я не могу больше! Ну что они нам сделают?
Остано...
Шляпа с его головы слетела, борода неожиданно задралась кверху, и
Чухновский повалился на спину - оперативники применили дальнобойный шокатор.
Я представил, что чувствовал Чухновский, теряя сознание, и мне стало тошно.
Виктор продолжал бежать, и я поразился выражению его лица. Хрусталеву
было решительно все равно - настигнут его оперативники или нет, используют
они шокатор или другое средство, еще более сильнодействующее. Может, даже
убьют. Я лишь однажды видел на лице Хрусталева такое выражение, было это
вскоре после того, как мы начали работать вместе. Тогда Виктор был женат, и
сыну его Косте исполнилось пять лет. Мы вели дело Качанова - как нам
казалось, совершенно приватное, разборка между родственниками, кто-то
кому-то недоплатил, кто-то от кого-то получил нож между ребер, мы долго и
нудно допрашивали членов большого семейства, пытаясь дознаться, кому было
выгодно преступление. Однажды Петр Степанович, глава семьи, сказал Виктору
на допросе:
"Оставь это дело, парень, не лезь. Заработаешь десять косых, а потерять
можешь все. Это тебе надо?"
Виктор терпеть не мог угроз в свой адрес, он даже муровскому начальству
не всегда позволял разговаривать с ним повышенным тоном. Естественно, что и
на выпад Качанова-старшего Виктор не обратил внимания - тем более, что, как
мы уже практически доказали, именно этот тип и нанес своему шурину
смертельный удар.
Ровно через двадцать четыре часа "ханку" Хрусталева подорвали. В
машине, однако, самого Виктора не оказалось, погибли Ольга с Костей, и дело
Качановых мгновенно перешло от компетенции частного сыска в пятый отдел
МУРа. Виктор не только не мог влиять на ход расследования, ему даже не
всегда сообщали, какие именно следственные действия велись в данный момент.
В те дни - до самого суда и оглашения приговора - я видел на лице шефа
выражение полного безразличия, маску, которую он носил не только на людях,
но и наедине с собой, как я однажды убедился, войдя к нему в кабинет, когда
Виктор не мог меня видеть и знать о моем присутствии.
Что произошло за часы, прошедшие после нашей странной встречи в бывшей
моей квартире? Что предпринимал Виктор, и почему раввин Чухновский оказался
с Хрусталевым на этом холме?
А почему оказался именно здесь я сам?
Виктор приближался ко мне, но муровцы наверняка успели бы раньше.
Зрение у меня всегда было острым, а сейчас я видел то, чего, вообще говоря,
видеть не мог, поскольку шокатор излучал когерентный поток в микроволновом
диапазоне - по сути, это был канал, по которому передавался электрический
ток мощностью до десяти мегаватт. Луч представлялся мне зеленым (таким, как
восходящее солнце в мире, где я только что дрался с Фаем), а перетекавшая по
нему энергия - черным маслянистым потоком. Зеленый луч с черной сердцевиной
скользил по холму, приближаясь к Виктору, который почему-то даже не пытался
уклониться.
Я бросился вниз по склону - инстинктивно и не думая о последствиях. Я
схватил луч рукой - ощущение было именно таким, хотя рук своих я не видел -
и потянул к себе. Луч оказался жестким и горячим, гладким и липким.
Возможно, приложи я больше усилий, мне удалось бы луч сломать, хотя я не
представлял, как можно переломить поток электромагнитной энергии. Основание
энергетического столба было жестко сцеплено с излучателем, импульс,
приложенный мной, передался аппарату на борту катера, и машина на мгновение
зависла - ощущение было странным и удивительным, будто я остановил на ходу
автомобиль, вцепившись в тянувшуюся за ним веревку. Оперативники даже
испугаться не успели, а пилот почувствовал неладное только тогда, когда
лопасти, зазвенев от непомерной нагрузки, рассыпались, и обломки их, со
свистом разрезав воздух, ввинтились в землю на расстоянии сотни метров от
нас с Виктором.
Машина обрушилась на холм, алый цветок расцвел, взвился к небу,
почернел и превратился в столб пламени, в котором не оставалось места ничему
живому. Виктор остановился и смотрел на горевшие обломки вертолета с прежним
равнодушным выражнием лица - я не мог понять, о чем он думал и думал ли
вообще.
- Виктор! - воскликнул я. - Что произошло?
Он не расслышал - то ли из-за рева пламени, то ли потому, что мой голос
вообще не предназначался для слуха и мог быть воспринят только готовым к
такому диалогу сознанием.
- Виктор! - позвал я опять, не имея иной возможности привлечь внимание
Хрусталева.
Виктор вскинул голову, но его внимание, скорее всего, привлек не мой
беззвучный крик, а рокот двух машин, быстро приближавшихся со стороны
городских трасс; катастрофа не осталась незамеченной, к нам летели дорожный
патруль и вызванная кем-то из пролетавших мимо водителей "неотложка".
Бросив взгляд на жаркий костер, Виктор повернулся и увидел лежавшего
вверх лицом Чухновского. Он поднял старика на руки и побрел вниз, где можно
было укрыться в кустах - в конце концов, дорожный патруль и медики могли не
знать, какую операцию проводили муровские оперативники в этом районе,
угрозыск не обязан был делиться планами с кем бы то ни было, да и не делал
этого никогда, что частенько приводило к конфликтам с дорожной полицией,
вынужденной вмешиваться в разборки, не имевшие к ней никакого отношения.
Кусты оказались высокими, но колючими. Виктор зашипел от боли, опустил
раввина, склонился над ним, и маска равнодушия медленно - слишком медленно,
как мне казалось, - начала стираться с его лица.
- Виктор! - позвал я опять, уже уверенный в том, что Хрусталев меня не
услышит.
- Что? - сказал он, вздрогнув, и посмотрел в мою сторону. Меня
Хрусталев не видел - в мыслях его возникло воспоминание, видение, образ, и
Виктор не понимал, почему вспомнил об Аркадии Винокуре именно сейчас, когда
оставшаяся жизнь измерялась в лучшем случае минутами?
Чухновский оказался более доступен контакту. Сознание его рвалось к
свету сквозь многочисленные болевые блоки, поставленные шокатором. Личность
раввина распадалась и собиралась вновь, чтобы взять очередную преграду, и я
попытался помочь. Виктору я не мог помочь ничем, потому что сознание его
слишком сильно зависело от состояния физического тела, а Чухновский был от
реальности временно отключен, и общение наше могло происходить в
нематериальной сути наших личностей, соприкоснувшихся друг с другом. Он, как
и Хрусталев, не мог меня видеть, но, в отличие от Виктора, способен был -
хотя бы в силу своей профессии - принять мое присутствие без внутреннего
сопротивления.
Мы вместе прошли два последних барьера к свету. Шокатор поставил в
сознании Чухновского блоки высотой в многоэтажный дом, и мне составило
немало труда буквально протащить раввина сквозь эти плотные, вязкие и
неприятно пахнувшие структуры.
Мы вырвались наконец к свету. Чухновский сел, инстинктивно нащупал на
голове ермолку и, увидев рядом Виктора, сказал:
- Он здесь.
- Он? - равнодушно переспросил Хрусталев, следя за приближавшимися
машинами.
- Ваш сотрудник, - сказал Чухновский. - Винокур.
- Аркадий умер, - напомнил Виктор, - и будь я проклят, что ввязался в
эту историю.
- Его душа, - проговорил раввин, морщась от боли, в теле не было, как
ему казалось, ни одного органа, не подававшего сигналов боли. - Вы видели ее
на третий день, тогда она еще не потеряла связи с материальным миром. А
сегодня седьмой день, и душа Винокура перешла на следующую ступень
освобождения. Она может...
- Избавьте меня от глупостей! - воскликнул Виктор. - Нас расстреляют,
вы это понимаете?
- Да, - кивнул раввин, - но я не понимаю - почему.
В отличие от Чухновского, я понимал причину происходившего. Собственно,
этого следовало ожидать, и Виктор обязан был продумать заранее вариант
вмешательства МУРа. Действительно: в Москве происходит серия смертей (гибель
спецназовцев Мельникова в серию не вписывается и выделяется в отдельное
производство). Естественно возникает версия о заказе, а это уже компетенция
МУРа. Между тем Хрусталев с муровскими оперативниками сотрудничать не
желает, несет околесицу о дьявольских ладонях и в свидетели берет раввина -
личность маловразумительную. После того, как Хрусталев совершил попытку
изъятия улик из опечатанной квартиры своего бывшего сотрудника, за него
взялись всерьез. А Виктор уже "поплыл" - он хотел все понять сам, он и мысли
не допускал, что муровцы с их методами типа "взять, выбить, уничтожить"
способны будут разобраться в деле, в котором, даже по его сугубо
материалистическим представлениям, не могло обойтись без сил, с этим миром
не связанных.
Я не видел деталей, сознание Чухновского металось, как привязанная к
будке собака, но ясно было, что Хрусталев явился к раввину и сказал, что им
обоим необходимо скрыться из Москвы хотя бы на время - до новой юридической
переквалификации серии преступлений. Пусть муровцы убедятся в том, что
заказа не было, а бытовуху расследовать они не станут, пусть хоть батальон
поляжет.
Идея исчезнуть была глупой, и сейчас Хрусталев это прекрасно понимал.
Но почему он понял это только теперь? И что нужно было ему здесь, в десяти
километрах от кольцевой авиатрассы?
- Барух ата адонай... - пробормотал Виктор. - Вы помолитесь за меня?
Пожалуй, молиться было поздно. Люди в кустах были скорее всего
неразличимы с высоты полукилометра, но полицейские наверняка глядели не за
борт, а на экраны, где две излучавшие тепло массы, а равно все биологические
объекты размером больше собаки, выпукло обозначились коричневым контуром на
зеленом фоне. Катер дорожной полиции пошел на посадку, а за ним следовали
медики.
Я понимал, что, допустив гибель этих двух людей, неизбежно потеряю с
ними связь. Возможно, они придут на поле Иалу (Чухновский) или Сардоны
(Виктор) и у каждого будет свой Учитель и своя жизнь, и свое возможное
счастье, но помнить они не будут ничего, как лишатся, скорее всего, и
прежнего физического облика. Какой мне в них прок? Оба нужны были мне живыми
- и в этом мире.
Что я мог сделать? Душа, сознание - это даже не эфемерность, это
математический нуль здесь и сейчас. А настоящий, физически реальный Аркадий
Винокур, который мог бы взять в руки оружие, пытался в это время с упорством
механического аппарата пробить барьер между собой и Ею - это была
бесполезная работа, работа тела, а не души.
Но ведь тот холм... И этот... Разве это не один и тот же объект? И
мысль - разве она не в состоянии создавать материю? Ормузд, мой непутевый
Учитель, наверняка назвал бы закон природы, описывавший взаимоотношения и
связи материального с нематериальным, поскольку все едино - во всяком
случае, в моем новом мире.
А в каком из миров я был сейчас? В моем - наблюдая? Или в этом -
участвуя?
Кто объяснил бы мне и подсказал? Ормузд? Он не может. Ученый? Он и не
подумает.
Значит - сам.
И я ушел - чтобы вернуться. Я знал, что смогу вернуться именно в это
мгновение. Хорошо бы вернуться в прошлое - хотя бы на сутки раньше, но это
было невозможно. Сделать во времени отметку, будто заложить страницу в книге
- это я было в моих силах. Но перелистать книгу назад я не мог. Что было, то
было, что случилось, то случилось, что прошло, того не вернуть вовек.
Я стал собой, не сдвинувшись ни на метр в пространстве. Я был на том же
холме, в том же времени, под тем же солнцем.
- Это ты, - сказала Она. - Ты пришел ко мне наконец.
На Ней сегодня было длинное платье - не платье, а нечто вроде пеньюара,
накинутого на гладкие плечи и созданного не из материальной ткани, а из
любви. Это я понял, потому что любовь светилась. И не было больше преград
между мной и Ею, я знал, что разрушил барьер своим поступком, не знал только
- каким именно, но сейчас это не имело никакого значения.
Я сбежал по склону, вовсе не такому крутому, как мне казалось прежде,
когда я видел Ее в моих снах. Холодные влажные травинки щекотали мне пятки и
что-то шептали, то ли напутствие, то ли какие-то жизненные советы,
совершенно не нужные мне в тот момент.
Я остановился в шаге от Нее и протянул обе руки. Наши пальцы
соприкоснулись, и по телу пробежал ток. Это был ток мысли, ток невысказанной
еще любви, и по какому-то закону природы, названия которого я не знал,
нематериальная суть жеста обратилась в электрический ток, и пылающая искра с
шипением соединила с землей мои ступни, трава вокруг меня мгновенно
обгорела, и тогда Она упала мне на грудь, объятие получилось неожиданным и
неуклюжим, но через мгновение я приподнял рукой Ее голову и заглянул Ей в
глаза.
- Ты пришел ко мне, - повторила Она.
- Алена, - прошептал я, узнавая.
- Может быть, - улыбнулась Она. - Но я не воспоминание. Я - женщина.
- Алена, - повторил я.
- Я Даэна, - сказала Она.
- Пусть. Ты давно ждешь меня здесь?
Вопрос вырвался непроизвольно, и я пожалел, что задал его. Она могла
сказать: "Семь дней", и тогда я с полным правом мог считать, что это
действительно моя жена, моя любовь, которую я убил там, чтобы быть с ней
здесь..
Она могла сказать: "Я жду тебя тысячу лет", и это могло оказаться
образом, не содержавшим указания на реальный ход времени, но в равной
степени - именно тысячей лет, и тогда любовь наша возникла задолго до моего
рождения в том мире и ничего не означала для меня - в мире этом.
- Я не знаю, - сказала Даэна. - Я никогда не знала того, чего не хотела
знать. Самое пустое - это знание времени. Когда ждешь.
- Где мы? - спросил я, обводя взглядом холм и то пространство, которое
прежде скрывалось от моего взгляда. У подножия холма начинался лес - не
очень густой, светлый, как театральная декорация, и, возможно, действительно
нарисованный чьей-то мыслью специально для нас с Даэной.
- Я не знаю, - повторила она. - Разве это важно? Я ждала тебя, и ты
пришел.
- Даэна, - прошептал я. - Дайна. Женщина, которая ждет.
- Нам нужно уходить отсюда, - сказала она, еще сильнее прижимаясь ко
мне. - Не думаю, что Минозис или Тирак спокойно переживут нашу встречу.
- Минозис, - повторил я. - Что ему до нас с тобой? И кто такой Тирак?
- Тирак - Поэт, - улыбнулась Даэна. - Замечательная личность, настолько
светлая, что понятия о тени, о мраке, даже о двойственной сути мироздания
для него не существуют. Естественно, что он не принял твоего появления, а
когда Ученый объяснил Поэту, что ты - Ариман, и что ты сохранил память, и
что это опасно... - Даэна запнулась, но мысль ее золотистым обручем окружила
голову, и я, поведя ладонью, понял, что она подумала: "Тирак любил меня.
Всегда. Но я полюбила тебя, это было видно каждому, и тогда Тирак привел
меня на этот холм. Возможно, теперь он жалеет о том, что сделал".
- Не понимаю, - пожаловался я. - Почему Ученые думают, будто я способен
сделать что-то с целым миром?
- Но ты действительно способен, - уверенно сказала Даэна. - Я это знаю,
потому что... Потому что меня к тебе влекло. Тебя не было здесь, а я уже
хотела быть с тобой. И знала, что, когда ты придешь, то будешь помнить себя
прежнего, и меня - ту, которую ты видел в своем сне.
- Значит, я сохранил память благодаря тебе, - пробормотал я. - И это
твоя любовь сделала меня опасным...
Даэна потянулась ко мне, и губы наши соприкоснулись.
В одном из любовных романов (Алена читала их во множестве, а я потом
выбрасывал пластиковые диски, потому что, сыграв последнюю сцену, жена
обычно так расстраивалась, что не могла даже правильно выйти из программы
чтения), так вот, в одном из таких романов я увидел фразу: "Поцелуй
продолжался вечность и еще две минуты". Меня эта фраза поразила - автор, как
мне казалось, изобразил ее, не вдаваясь в тонкости редакторской программы,
которая, в отличие от человека, мыслила равно рационально и эвристически. На
самом деле во фразе был дуализм истины - две минуты поцелуя, растянутые
сознанием до бесконечности.
Это и происходило с нами сейчас. Бесконечность времени и единственный
его квант оказались неотличимы друг от друга. Поцелуй длился вечность, и
навечно застыл в небе полицейский катер, Виктор с запрокинутым к небу лицом,
раввин Чухновский, не понимавший происходившего, но участвовавший в нем
своей застывшей мыслью...
Поцелуй длился вечность, и этого с лихвой хватило мне, чтобы понять
наконец и суть своей любви, и суть своей ненависти, и суть своего
предназначения, и еще многие другие сути, свои и чужие, которые я, поняв, не
пожелал усваивать - они не были нужны мне, потому что мешали главной моей
цели.
Я пришел в мир с именем Ариман - и это означало исполнение закона
природы, согласно которому слитная ткань материального и идеального будет
разорвана. Ученые знали: мир способна разрушить только память о других
мирах. Мир совершенен и самодостаточен. Совершенство можно только разрушить,
но нельзя дополнить. Совершенен каждый мир - если другие миры вообще
существуют, что является недоказанным предположением, игрой ума,
единственной игрой, не способной воплотиться в материальную суть именно по
той причине, что невозможно сделать совершенное еще более совершенным.
Память о другом мире разрушает этот. Материальное существо, сохранившее
знание о другом мире, - носитель разрушения. Меня, еще не пришедшего в мир,
назвали Ариманом - разрушителем. Я принял это имя, войдя в мир, потому что
единственный за много тысяч лет помнил, что на самом деле меня звали
Аркадием.
И это вовсе не было парадоксом.
Поцелуй наш длился вечность, у меня было время понять, и мне было
совсем не стыдно понимать, чувствуя на своих губах прохладные, влажные
любимые и любящие губы. Что такое любовь, в конце концов, если не понимание?
Можно ли сказать женщине: "Я люблю тебя", если ты не уверен, что способен ее
понять? Любишь ли, если не способен предугадывать, то есть - понимать?
Вечность понадобилась, чтобы понять суть мира, и еще вечность, чтобы
это понимание отобразилось в слова.
Мир был един в своем материальном и духовном естестве, и так было
всегда. Идея не трансформировалась в действие, проходя стадию обдумывания,
вынашивания планов и их осуществления - идея и ее материальная оболочка были
единым и нерасторжимым целым, и так было всегда. Движение вещества создавало
духовные сущности, и равно духовная жизнь порождала движение звезд, планет и
атомов - и так было всегда, потому что мир был устроен именно таким, а не
иным образом.
"Они" приходили со знанием особенностей мира, ка
...Закладка в соц.сетях
