Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
...озможно, не
существует на самом деле.
- Что - из-за тебя? - будто сквозь ватную преграду Аркадий услышал
настойчивый голос Виктора. - Что, черт побери, из-за тебя?
Напрасно он так, - подумал Аркадий. Виктор начал нервничать, теперь он
не сможет правильно ставить вопросы, чтобы держать свидетеля в гипнотической
зависимости. Свидетеля? Здесь нет свидетеля. Здесь - убийца. Он, Аркадий. И
Виктор хочет понять, почему его сотрудник стал убийцей, да еще и расследовал
собственное преступление.
Аркадий знал ответ. Но сейчас, когда холод дошел уже до сердца и
вот-вот должен был сковать ледяной коркой мысли, Аркадий не мог ни
разглядеть это свое знание, ни, тем более, внятно его сформулировать. Только
одно слово, пожалуй, еще не распалось на составные части и не лишилось
смысла.
Любовь.
Почему - любовь?
- Любовь, - сказал Аркадий. Или ему показалось, что он сказал это?
Женщина на холме. Женщина на теплом холме. Ясные глаза молодой женщины,
так похожие на глаза Алены, но - другие.
- Я люблю тебя, - сказал Аркадий.
Он уже не воспринимал ничего, происходившего в мире Москвы 2074 года,
но и иной реальности он не воспринимал тоже, остановившись на половине
дороги, как останавливается путник, не видя цели, но зная, что она недалеко,
хотя и скрыта в белом и непроглядном тумане.
Виктор подхватил на руки тело Аркадия и охнул под его неожиданной
тяжестью.
- Помогите! - вскрикнул он.
Чухновский стоял ближе, да и вообще был человеком более расторопным,
чем увалень Подольский. Книгу, которую раввин держал в руке, он просто
уронил на пол, чтобы не терять времени. Вдвоем с Виктором они попытались
удержать тело Аркадия, бившееся в припадке, напоминавшем эпилептический.
- На пол, - скомандовал Виктор, - и дайте ложку, вон там, в шкафу.
Подольский, пришедший, наконец, в себя, открыл стеклянные дверцы и
вытащил большую серебряную ложку из старого сервиза. Виктор с Чухновским
положили Аркадия на пол, голова запрокинулась, зубы Аркадий сжал так плотно,
что просунуть ложку между ними оказалось невозможно. Впрочем, Виктор
понимал, что припадок не имел эпилептической природы, что-то иное
происходило с его сотрудником, и началось это будто в ответ на простой
вопрос: "Что - из-за тебя?"
Если Аркадий считал себя виновным в цепи смертей, если в себе видел
причину, то из этого следовало, что и расследование этих трагедий именно
Аркадием было предопределено заранее для законченности конструкции. Цепь
событий была закольцована, но понять природу этого кольца Виктор не мог.
Он коснулся щеки Аркадия и отдернул руку. Щека жгла. Не жаром, но
холодом. Человеческое тело не могло быть таким холодным. Аркадий не был
мертв, тело содрогалось от конвульсий, а на лбу выступили капельки пота. И
все же это было холодное тело трупа, пролежавшего в морозильнике Института
судебной экспертизы не меньше двух недель при полной вакуум-термальной
обработке.
Чухновский тоже, видимо, успел ощутить этот холод, потому что сказал,
ни к кому не обращаясь:
- Он исчерпал энергетику. Жар вышел, холод остался.
- Ладонь дьявола? - спросил Виктор понимающе. Сейчас он принимал на
веру любые потусторонние силы. Пусть. Потом всему будет дано разумное
объяснение.
- Не существует никакого дьявола, - резко сказал раввин. - Я не знаю,
почему этот человек убил себя. Я не понимаю таких людей. Я думаю, никто их
не понимает. Но вряд ли он тот, на кого призывал кару Генрих Натанович.
Аркадий неожиданно раскрыл глаза, взгляд стал осмысленным, но смотрел
Аркадий не на Виктора, а сквозь него.
Губы трупа раздвинулись.
- Я пришел... - сказал он. - Я сделал все и пришел.
Должно быть, это выходил из легких оставшийся воздух, такое бывает
после смерти, Виктор это знал, ему было проще поверить именно в это, чем в
то, что труп, в котором не билось сердце, способен смотреть, говорить и,
следовательно, думать.
Вперед неожиданно выступил Лев Николаевич Подольский.
- Спросите! - воскликнул он. - Спросите его, пока он не ушел! Вы же
видите, он уходит! Он же все помнит! Именно сейчас он помнит все...
Раввин плечом отодвинул Подольского и начал бормотать что-то на иврите,
возможно, молитву, Виктор услышал первые слова: "Барух ата, адонай...", он
хотел приказать Чухновскому заткнуться, но почему-то не мог произнести ни
слова, будто холод, исходивший от Аркадия, сковал и его.
Аркадий закрыл глаза, черты лица разгладились, сжатые в кулаки ладони
расслабленно легли на пол, и в комнате возник запах паленого крашеного
дерева: тлел паркет.
- О Господи! - выдохнул Виктор.
- Да передвиньте же его! - тонким голосом заверещал Лев Николаевич. -
Он всю квартиру спалит!
Куда передвинуть? О чем он? Виктор заставил себя коснуться тыльной
стороны ладони Аркадия. Чего он ждал? Вселенского холода? Жара адского
пламени? Рука была холодной и закоченелой.
Виктор поднял руку Аркадия, сопротивлявшуюся ровно настолько, насколько
была способна к сопротивлению рука трупа. На паркете отпечатался четкий след
ладони.
- Последний всплеск энергетики, - сказал за спиной Виктора раввин.
Теперь меня лишат лицензии, - подумал Виктор, возвращаясь из мира
странной детективной мистики в нормальную реальность московской ночи. Тело
моего же сотрудника в моей квартире. Никаких следов насильственной смерти. И
два безумных свидетеля. Тот, кто будет расследовать этот случай - не мне же
это делать, на самом деле! - не примет на веру ни единого слова. А
доказательств и вещественных аргументов - никаких.
Провал.
Хоть отправляйся следом за Аркадием туда, куда он ушел, чтобы...
Странно, но Виктор, никогда не отличавшийся ни религиозностью, ни
склонностью к мистике, был уверен, что Аркадий ушел, чтобы продолжить
расследование. Выполнить долг до конца. Понять.
И наказать?
Наказание он, похоже, начал с себя.
- Идите, - устало сказал Виктор, - я должен вызвать наряд.
- Куда? - быстро спросил Подольский. - Нас будут допрашивать?
- Я сказал: идите. Домой. В синагогу. К чертям. Чтоб духу вашего здесь
не было, когда приедет опербригада МУРа. Ясно?
- Нет, - сказал Лев Николаевич, но требование выполнил: хлопнула дверь,
Виктор и раввин остались вдвоем.
- Вы тоже, - Виктор показал Чухновскому на дверь.
Раввин смотрел на спокойное лицо Аркадия и размышлял о чем-то своем.
Уходить он не торопился, и Виктору пришлось взять Чухновского под локоть и
вытолкать из комнаты в коридор. Наружная дверь была открыта настежь -
Подольский вылетел отсюда пулей, - и Виктор выставил раввина на лестничную
площадку.
- Если к вам придут из МУРа, - сказал он перед тем, как захлопнуть
дверь, - отвечайте что хотите, но ни слова об обряде. Если, конечно, вы
хотите жить спокойно.
Виктор захлопнул дверь, не расслышав ответа Чухновского.
Когда он вернулся в комнату, ему показалось, что труп переместился
ближе к дивану. Конечно, это было всего лишь ошибкой зрения - поза Аркадия
не изменилась.
Виктор набрал номер диспетчерской. Передавая сообщение, он думал о том,
что расследование смерти Генриха Натановича Подольского все-таки доведено до
конца. В этом мире большего сделать невозможно. А в мире том... Пусть
разбирается Аркадий.
Почему-то эта мысль не показалась Виктору нелепой.
Когда в квартиру вломились оперативники, Виктор стоял над трупом
Аркадия и что-то шептал себе под нос. Смысла в его словах не было никакого,
но время от времени Виктор повторял: "Барух ата адонай..."
* Часть вторая. ТА, КТО ЖДЕТ *
Глава первая
Благословен будь, Господь наш...
Может быть, я не должен был говорить этого? Тогда - что? Какие слова
произносит человек, явившись в мир? Наверное, слова благодарности. Но они
должны быть к кому-то обращены. К кому?
Благословен будь, Господь наш...
Я обращался к Нему, Его не видя. Я благодарил Его, не зная, существует
ли Он на самом деле. А существовал ли на самом деле я сам?
Мысль показалась мне странной, и я раскрыл наконец глаза.
Господи, воля твоя...
Я лежал обнаженный на жестком ложе из пожухлой травы, было тепло,
неудобно и вообще странно. Глаза мои смотрели в синее небо, на котором не
было ни облачка. Солнце стояло невысоко, и я не мог понять - поднимается оно
или садится. Что сейчас - утро или вечер? Это не имело значения по сравнению
с множеством других вопросов, которые, не заданные еще, толпились в
подсознании, готовые всплыть, как только я позволю себе думать, а не только
видеть и ощущать.
Жесткие травинки впивались в кожу и мешали сосредоточиться. Я
приподнялся на локте, но ничего не увидел, кроме серо-зеленой травы и неба,
твердого, как купол собора.
Я не знал, что такое собор, но сейчас меня интересовало другое.
Странный звук послышался издалека, а может, он звучал вблизи, я не мог
определить расстояние до источника, и почему-то это раздражало меня больше
всего в новом для меня мире.
Уперевшись обеими руками, я сначала встал на колени, а потом поднялся
на ноги и увидел наконец, что травяной ковер, на котором мне было не очень
удобно лежать, простирается почти до самого горизонта, а там, вдали,
начинались строения, похожие на украшения, висевшие на елке в моей комнате,
когда я был маленьким и ходил в детский сад.
Странная эта мысль промелькнула, я успел только подумать о том, что не
понимаю значения и половины слов, пришедших мне в голову. Елка? Детство?
Разве у меня было детство - когда маленький, когда тебя кормят с ложечки,
когда ты играешь в солдатиков и строишь снежные горки? У меня не было
детства и не могло быть, потому что в мир я пришел только что и еще не
вполне уверенно пользовался словами.
Я медленно пошел в сторону домов и звука, то приседая под его тяжестью,
то вытягиваясь, когда звук поднимался ввысь, подпирая солнце.
Большой куст с широкими листьями возник передо мной, я остановился,
сорвал несколько листьев и прикрыл ими наготу - листья прилипли к телу, от
них исходило тепло, будто острые маленькие иголочки впивались в кожу.
- Эй! - услышал я высокий голос и вздрогнул. - Куда ты идешь? Потом
ведь год не отмоешься!
Я обернулся. В нескольких шагах от меня стоял мальчишка лет десяти. На
нем была широкая накидка, перевязанная в поясе. Можно было бы принять его за
бродягу, если бы не тщательно остриженные и причесанные на пробор волосы и
большое блестящее кольцо на среднем пальце левой руки.
- Ты уже знаешь свое имя? - спросил мальчик.
Я подумал. Нет, я не знал своего имени. Наверное, я слишком
поторопился, нужно было еще немного полежать и освоиться.
- Тогда понятно, - кивнул мальчик. - Иди-ка сюда. Здесь сухо.
Я подошел к мальчишке и увидел, что он стоит на плоском желтоватом
камне, потрескавшемся, будто от жара пустыни. Мальчик и не подумал
протягивать мне руку, пришлось самому отлеплять подошвы от грязи и влезать
на низкий постамент, теплый и сухой, но почему-то тоже липкий.
- Ну и замазался ты, - неодобрительно сказал мальчишка. - Я и слов
таких не знаю, чтобы камень поля от грязи поля очистить.
- Не понимаю, - пробормотал я.
- Ты лучше имя свое вспомни, - пробурчал мальчишка. - Меня, к примеру,
зовут Ормузд, и я могу многому тебя научить.
- Ариман, - сказал я.
- Что? - Ормузд поднял брови. - Это имя или слово?
Конечно, это было слово. И еще это было именем. Моим. Или нет? Скорее -
нет. Не имя это было, конечно, а код того имени, которым я пока не мог
пользоваться.
- Ариман, - повторил я. - Это слово, и это код имени. Моего.
Ощущать на ногах грязь было неприятно, я отлепил от тела лист и
нагнулся, чтобы почиститься.
- Ариман, - тихо сказал Ормузд у меня над головой, - ты знаешь, для
чего пришел в мир?
- Чтобы понять и покарать, - пробормотал я и, сказав уже, понял, что
ответил, не подумав, на вопрос, который уже задавал себе сам. - Понять и
покарать, - повторил я и добавил: - Прости, Ормузд, но я не знаю, что
говорю.
Ормузд отодвинулся на противоположный конец камня, едва не оступился,
но удержал равновесие, взмахнув руками, и сказал с легким смешком:
- Ты меня поразил. Если ты пришел именно за тем, о чем говоришь, то
почему оказался здесь, а не на поле Сардонны? Нет, чего-то ты в себе еще не
понимаешь.
- Послушай, - раздраженно сказал я, - не мог бы ты помочь мне выбраться
из этой грязи?
- Конечно, - добродушно протянул Ормузд. - Послушай, как тебя там,
скажи слово - ты же его знаешь.
- Какое слово? - удивился я.
- То, которое ты сказал недавно. Код имени.
- Зачем?
- Тебе нужно в город или нет? - рассердился Ормузд.
- Нужно.
- Так скажи слово и не делай вид, что... Погоди, - прервал он сам себя.
- Ты действительно не понимаешь разницу между словом и именем, между вещью и
названием вещи, между движением и мыслью о движении?
Мальчик оказался философом. В его возрасте я задавал себе и окружающим
вовсе не такие вопросы.
- Ну вот что, - сказал Ормузд деловито. - Так мы тут до захода
простоим. Повторяй за мной, если сам ничего не знаешь. Скажи: Ариман.
- Ариман, - повторил я, пожав плечами.
Ударил колокол, камень ушел у меня из-под ног, но я не упал, потому что
застывший воздух поддерживал меня, как подпорка поддерживает статую, голубое
небо стало сначала черным, через мгновение серым, а потом исчезло, сверху
меня накрыл тяжкий купол, пришлось напрячь спину, на плечах лежал весь мир,
а я был Атлантом, который...
Атлант?
Это не мое имя. И Ариман - не мое. Меня зовут Аркадий. Аркадий Винокур.
И сразу стало легко.
Легко и главное - понятно. Настолько понятно, что я не понял, как
существовал прежде. Здесь и сейчас я должен был существовать иначе.
По-другому. И вовсе не с той целью, о которой сказал Ормузду.
Понять? Покарать? Какое это имело значение в мире, куда я пришел
взрослым человеком с опытом младенца?
Я понял, где оказался, и получил право на отдых.
Я опустился на теплую сухую поверхность и заснул так, как не спал
никогда в жизни. Ни в той жизни, ни - тем более - в этой.
x x x
Мне приснился сон.
Я стоял на вершине холма, склон которого был покрыт яркозеленой травой
и мелкими цветами, желтыми и розовыми. На мне был коричневый балахон из моих
собственных мыслей. Почему мысли были коричневыми, я не знал. Вероятно,
потому что я не успел отдать их в чистку.
Я стоял и смотрел вниз, туда, где у основания холма меня ждала женщина.
В отличие от меня, она была обнажена - ей незачем было надевать на себя
одежду из мыслей и образов, она была такая, какая есть, и не хотела казаться
иной. Женщина смотрела на меня. У нее была совершенная фигурка богини,
сосочки на высокой груди выглядели двумя крупными ягодами, и мне захотелось
дотронуться до них, и еще до волос - коротких и очень темных, почти черных.
Я знал, что, протянув руку, сумею ощутить теплоту ее кожи, хотя разделяло
нас не меньше сотни метров. И еще я знал, что, протянув руку, смогу ощутить
холод разделявшего нас пространства и убедиться в том, что мы так же далеки
друг от друга, как тогда... недавно... давно... где?
- Здравствуй, - сказала женщина и улыбнулась, отчего в моей крови
воспарили пузырьки, и я подумал, что сейчас взлечу, будто воздушный шарик.
- Здравствуй, - сказал я, но женщина не услышала.
- Ты пришел, - сказала она, - но как ты далеко... Если бы я знала твое
имя...
- Ариман, - сказал я, ощутив неудобство, будто имя это на самом деле
принадлежало не мне, другому, я взял его себе временно и должен был отдать
обратно.
- Если бы я знала твое имя, - печально повторила женщина, и я понял,
что она действительно не слышит меня.
- Ариман! - крикнул я так, что холм, как мне показалось, зашатался.
- Если бы я знала... - еще раз сказала женщина, не услышавшая и крика.
Нужно спуститься, - подумал я. - Вниз - легко.
Но это оказалось трудно. Невозможно. Я сделал шаг и, опуская ногу на
трявяной покров, понял, что не должен был этого делать, потому что...
Я оказался в другом месте и в другое время.
Где и когда?
Я так и не узнал этого, потому что проснулся.
Я оделся - одежда висела на стуле, это был балахон из вчерашних мыслей,
спрессованных сном в ткань, эластичную и мягкую, как кожа младенца. Я умылся
- для этого и руки не нужно было притягивать, я ощутил влагу на своем лице и
понял - это так, а потом сбежал по трем высоким ступенькам и оказался на
улице. Мыслей в воздухе оказалось немного, и я быстро с ними управился,
рассортировав по степени значимости.
"Опять собака Арнштейна спать не давала, - эта мысль витала над домом
соседа справа. - Если у нее нет имени, это еще не значит, что можно
беспокоить честных людей".
Ерунда, - подумал я, - Арнштейны потому и не нарекают своего пса
никаким именем, что не хотят давать ему слишком большой воли. Только
оборотней мне здесь недоставало для полного счастья.
"Тася, я тебя люблю, вернись!" - это был вопль души, почти осязаемый,
он висел высоко над домом соседа слева. Еще немного страсти, мысль
действительно материализуется, и бедовая Тася, покинувшая ночью своего
влюбленного мужа, конечно, вернется, домой, но нужно ли это им обоим?
Наверняка бедняга Офер не выдержит напряжения - он и сейчас на грани, - и
кто тогда станет за ним ухаживать? Не Тася же, на самом деле, возвращенная,
но не вернувшаяся!
А над домом напротив болталось, будто воздушный шар на привязи,
простенькое, но почему-то не исполненное желание: чаю с молоком и плюшку.
Нет, лучше булочку. Нет, плюшка по утрам - это в самый раз. А может, булочка
вкуснее?
Да решись наконец, - подумал я, и на столе у соседа возникла большая
чашка с чаем, а плюшка так и не появилась, потому что думали мы вразнобой,
он хотел материального, вещественного, а мне достаточно было идеи, мысли о
плюшке, и я насытился сразу, ощутил в желудке тяжесть еды и пошел вдоль
домов, не отзываясь больше на мысленные призывы. Мне-то, в конце концов,
какое дело?
Важных для меня мыслей не было во всем городе. Я обошел его, будто
планету - пошел от дома на восток, а вернулся с запада, сделав полный круг.
Должно быть, было еще рано: солнце недавно взошло и не очень-то охотно
рвалось вверх. За то время, что понадобилось мне для утреннего путешествия,
оно успело подняться до крыш и лежало на них подобно лентяю, не желающему
встать с постели.
Небольшой городок. Здесь не было даже простого склейщика, умеющего
приводить мысли в соответствие с реальными предметами. Неужели у них не
случаются подобные казусы?
- Случаются, конечно, - произнес рядом со мной тонкий голос, и я,
вздрогнув, обнаружил сидевшего на ступенях моего дома Ормузда. Мальчишка
глядел на меня с откровенным удивлением, и я понял причину.
- Прости, - сказал я, присаживаясь рядом. - Я должен был поздороваться,
как делают приличные люди.
- Здравствуй, - кивнул Ормузд. - А почему ты подумал о склейщиках?
- Мне приснился сон, - объяснил я. - Мечта. Я точно знаю, что это
мечта. Идеальный конечный результат. В реальной жизни ее нет. Может быть,
нет для меня. Может быть, нет вообще. Я хочу знать. Хотя бы знать,
понимаешь? С воображением у меня проблем нет, а вот со знанием...
- Со знанием у всех проблемы, - глубокомысленно заметил мальчик. -
Послушай, может, войдем в дом? На свежем воздухе, слишком много чужих
мыслей, а мне и своих достаточно.
Мы вошли - я впереди, мальчишка за мной - и прошли в кухню. Стол здесь
был вполне вещественным - то ли дуб, то ли другое, столь же твердое дерево,
- а все остальное еще не было создано и представлялось как бы в дымке, идеи
вещей всегда выглядят не очень ясными, пока о них не подумаешь, как о
реальных предметах.
Я подумал, и газовая плита с кипевшим на ней чайником стала четкой
настолько, что я услышал, как булькают пузырьки воздуха. Естественно, меня
отнесло в сторону, пришлось схватиться за дверной косяк, а то меня вынесло
бы из кухни в прихожую. Ормузд хмыкнул, глядя, как я барахтаюсь, и сказал
покровительственно:
- Со мной тоже первое время случалось... Дай руку.
- Вот еще, - сказал я возмущенно. - Сам.
Я снял с плиты чайник и прикрутил вентиль. Не то чтобы мне было жаль
газа, но даже тихое шипение выводило меня сейчас из равновесия. В верхнем
шкафчике - то ли дерево, то ли пластик, не поймешь - я обнаружил две большие
фаянсовые чашки, натуральные, старые даже, они уже и не помнили, когда были
простыми мыслями о чашках.
- С сахаром или без? - спросил я. Сахара в доме не было, а утруждаться
мне не хотелось, и Ормузд это, конечно, понял.
- Люблю с сахаром, - заявил он.
- Я тоже, - сказал я. - А совесть у тебя есть? Я не могу все сразу.
Сахарница возникла на столе будто из ниоткуда, хотя я и видел - точнее,
помнил, потому что такие вещи всегда возникают сразу в памяти, отпечатываясь
в матрице мира, - как Ормузд встал, подошел к низкому шкафу, что стоял у
стены за столом, наклонился, открыл дверцу и взял с полки тяжелую посудину,
полную тонкого сахараного песка.
- Насыпать или сам? - спросил этот наглец, и я наградил его таким
взглядом, что, если бы я решился на материализацию, Ормузда отбросило бы к
стене, а то и размазало бы по ней, как масло по хлебу.
Мальчик пожал плечами, взял у меня из руки чайник и налил чаю нам
обоим.
- И нечего хорохориться, - сказал он назидательным тоном. - Живешь без
году неделя, а туда же...
Я промолчал. Ормузд был прав, конечно. Спокойнее нужно быть. И к вещам
относиться проще.
Чай прояснил мысли, но это были мысли первого круга, мысли-бабочки,
быстрые и короткоживущие, из которых невозможно было даже сплести венок, не
говоря о чем-то более существенном.
- Ты уже решил, что будешь делать? - спросил Ормузд, допив чай и
вытерев губы ладонью.
- Да, - сказал я рассеянно. - Да, конечно. Буду искать.
- Это понятно, - пожал плечами мальчишка. - Иногда ищут даже те, кто
приходит, как ты, на поле Иалу. Я спрашиваю - что искать-то?
Чай в чашке неожиданно высох, я рассердился было, решив, что это
проказы Ормузда, но к счастью понял, что подумал о глотке прежде, чем сделал
его, и мальчик опять прав: вжиться надо, понять, обдумать, а потом уж и
искать, конечно. Все ищут. Верно. Я тоже - не исключение, хотя...
Я был исключением.
Я ощутил это, когда мысль попала в резонанс с движением тела - поднял
руку, чтобы пригладить волосы машинальным движением, и мысль поднялась
следом, и тоже сделала зигзгаг, и тоже - как рука - вздрогнула: я понял, что
не смогу сказать Ормузду о том, как поступлю в следующую минуту.
Я только покачал головой, стараясь не встречаться с мальчишкой взглядом
- он и по глазам мог прочитать хотя бы часть моих мыслей, и воплотить хотя в
часть слов, в часть закона, в часть тайны...
Я не хотел этого.
- В учении, - вздохнул Ормузд, отведя взгляд в сторону, - мне хуже
всего давались законы сохранения. Не любил абстрактные рассуждения. Расчет -
не по мне. А тебе, вижу, нравится.
- Да, - коротко сказал я.
Присутствие Ормузда не позволяло мне сосредоточиться. Нужно было
обдумать какую-то мысль...
- Послушай, - сказал я. - Если взрослый человек хочет побыть наедине с
собой...
- То другой взрослый человек, - перебил меня мальчишка, - обязан не
позволить ему этого, потому что понимает последствия куда лучше.
- Хорошо, - вздохнул я. - Но все-таки позволь мне побыть одному хотя бы
минуту. Только давай договоримся. Если тебе не понравится то, что мне
захочется сделать, оставь свои мысли при себе. Лучше вообще не думай
мыслями, а с образами я уж как-нибудь справлюсь.
- Конечно, справишься, - хмыкнул Ормузд. - Сколько у тебя было в школе
по законам сохранения?
- Мы их вообще не проходили, - сообщил я.
- Да? - поразился мальчишка. - Может, ты даже не знаешь законов
Юлиуса-Хокера?
- Кто такой Юлиус Хокер? - осведомился я.
- Не Юлиус Хокер, - поправил Ормузд, - а Юлиус-тире-Хокер. Альфред
Юлиус был физико-мистиком, он открыл законы перехода количества вещества в
качество мысли. А Биньямин Хокер был мистиком с физическим уклоном, и он
открыл обратный закон о переходе качества мысли в количество материи - не
только вещества, кстати, поля тоже, и потому это разные законы, а не две
стороны одного и того же. Вроде закона квадратичного тяготения. Понятно?
- Нет, - сказал я. - В вашей школе преподают чепуху. Что еще за
квадратичное тяготение?
Вопрос вырвался прежде, чем я успел прикусить язык. А мальчишка сразу
завелся, изображая профессора на кафедре заштатного университета, довольного
уже тем, что на его лекцию явился единственный заспанный студент.
- Закон квадратичного тяготения не обманешь: чем плотнее духовная
энергия снов, тем эффективнее она преобразуется в потенциальную энергию силы
тяжести в момент пробуждения. Коммутация, понимаешь ли.
Мне стало смешно, и я не смог сдержать улыбки.
- И нечего смеяться! - прикрикнул мальчишка. - Слушай, когда объясняют.
Ты еще и дня не прожил, знать ничего не знаешь, с новопришедшими всегда
проблемы, а ты у меня второй, с первым своим я намучился ох как, просто сил
не было, тупой оказался, жуть...
- Ты, должно быть, долго учился, - я изобразил смирение, стараясь не
показать мальчишке, как тяжело мне сейчас находиться с ним рядом и слушать
пусть и очень познавательную, но несвоевременную лекцию. Мне хотелось
тишины, темноты - лежать, не думая о теле и воле, а только ловить
всплывавшие воспоминания, которых у меня - уж это я понимал без подсказки
...Закладка в соц.сетях
