Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
...Ормузда - быть не могло, потому что противоречило одному из главных законов
природы. Я не знал, чье имя этот закон носил - наверняка у него был
какой-нибудь древний автор! - но интуитивно чувствовал его силу в мире, ту
силу, которая почему-то не распространялась на меня, и это понимание тоже
было лишним, неправильным, но мне совершенно необходимым.
- Конечно, я долго учился, - не заметив моего состояния, а может, не
обратив на него внимания, продолжал Ормузд. - После пришествия, как все, - у
Учителя, а потом мог выбрать: свободу или путь. Выбрал путь и вот сейчас
мучаюсь с тобой. Впрочем, в первые дни это всегда мучение, - задумчиво
закончил он, - мой Учитель со мной тоже намучился...
- Ты хочешь сказать, что мой Учитель - ты?
- Кто же еще? - обиделся Ормузд. Посмотрел мне в глаза, понял мою
мысль, обиделся еще больше и отвернулся к окну, забранному тонким стеклом -
впрочем, это наверняка было не настоящее стекло, а либо его идея, либо
временное воплощение; настоящее стекло должно быть прозрачным, а это
выглядело сероватым и искажало проходившие сквозь него солнечные лучи. В это
время дня лучи должны были быть зеленоватыми с золотистым отливом, а они
выглядели белыми, будто все краски мира смешались и не сумели разобраться,
какая из них главнее.
- Не обижайся, - сказал я, продолжая внутри себя не замечаемую Ормуздом
работу по упорядочению всплывавших воспоминаний. - Учитель не должен
обижаться, если ученик туп.
- Ты не туп, - отозвался Ормузд, - ты строптив, а это куда хуже на
первых порах. Тупой всего лишь не понимает учения, а строптивый отвергает
его, воображая, что до всего может дойти сам.
- Учитель, - сказал я, зная, что, услышав вопрос, Ормузд подумает, что
я не туп и не строптив, а просто болтаю чушь, - а помнишь ли ты, кем был в
той жизни? Там, откуда мы все приходим на поля?
Ормузд обернулся ко мне, взгляд его был изумленным, в нем содержался
ответ, мальчишке и рта не нужно было раскрывать, чтобы донести до меня свою
мысль: "Никто не может знать того, кем он был в той жизни. Предполагать
можно что угодно. А знать нельзя, потому что..."
- Потому... Что? - спросил я, не поняв окончания фразы.
- Сколько Ученых, столько и мнений, - буркнул Ормузд. - Суть, правда,
одна: там нет ничего, вот что я тебе скажу.
- Но почему я пришел в мир именно таким? Почему ты пришел таким, каким
я тебя вижу? Почему...
- Стоп! - прикрикнул Ормузд. - Почему солнце сейчас зеленое, а к вечеру
становится красным? Почему духовная сторона света никогда не меняется,
сколько ни преломляй его в стеклах? Я тебе еще сотню проблем назову, к
решению которых никто и подступиться не смог. Послушай, - взмолился он. - Ты
только начинаешь жить! Я...
- Ты сам над этой проблемой не задумывался, вот и все, - сказал я. -
Так кто из нас туп?
- Я не сказал "туп", я сказал "строптив".
- Извини, - вздохнул я, приняв наконец решение. - Спасибо тебе, ты мне
помог, но теперь нам нужно расстаться. Остальное я буду делать один.
- Один, значит? - скептически спросил мальчишка. - Ну давай, давай.
Человек даже законом Юлиуса-Хокера пользоваться не может, а туда же...
- Отстань от меня со своим Юлиусом, и Хокера тоже себе оставь. Уходи.
Ормузд повернулся и молча вышел из комнаты. Я закрыл глаза. Не думал. И
возможно, действительно оказался в другом месте и в другое время.
Глава третья
Я всегда любил сны, потому что в снах мне обычно все удавалось. В
детстве, если доводилось поссориться с кем-нибудь из сверстников и быть
битым, я прибегал домой зареванный, на мамины расспросы отвечал невнятно или
не отвечал вовсе, и сразу ложился спать на диванчике в большой комнате, где
стояло основание стереовизора. Засыпал я быстро и в любой позе, стоило
только положить голову на подушку, и мне начинало сниться, будто я одной
левой побеждаю Димку-буравчика, и будто Зина из параллельного класса брала
меня под руку и мы шли по школьному коридору, и все, даже ребята из
выпускной группы, смотрели нам вслед и говорили: "Какая замечательная пара!"
Став старше, я научился сны программировать. Не думаю, что мне
действительно это удавалось, но впечатление было именно таким: ложась спать,
я задумывал сон - приключения, скажем, или любовь, или что-нибудь
спокойно-возвышенное, - и все получалось, как я хотел. Как-то я рассказал об
этом своему психоаналитику в районной поликлинике, и он, выпытав у меня
такие детали, о которых я даже себе не всегда напоминал, глубокомысленно
заявил:
- Аркадий Валериевич, у вас сильна эйдетическая память, вы не сны
умеете конструировать, а свои воспоминания о снах, которые вам даже, может
быть, и не снились вовсе.
- Как это возможно? - удивился я.
- Такое бывает, - продолжал настаивать психоаналитик. - Люди обычно не
запоминают снов. Точнее, сны конструирует и запоминает подсознание, это
особый процесс, с сознательной деятельностью связанный весьма опосредованно.
Просыпаясь, вы помните обрывки последнего быстрого сна - процентов
пять-десять информации, не более. Но лакуны не остаются пустыми: включается
ваша фантазия - зачастую опять-таки бессознательная, - и мгновенно заполняет
пустоты сна желаемыми образами. Понимаете? Вы говорите, что хорошо помните
вчерашний сон, а я уверяю вас: не сон вы помните, а свою фантазию,
порожденную обрывками, оставленными сновидением.
- Поэтому в снах мне всегда все удается?
- Конечно. Вы не можете допустить собственного поражения, придумывая
реальность мира, в котором вам хотелось бы жить.
Я промолчал, но в ту же ночь заставил себя увидеть во сне, как я
овладеваю самой красивой женщиной на планете Айолой Лампрам из Эритреи, она
выступала несколько дней назад в вечерней программе "Люби меня" и поразила
той экзотической красотой, когда тело невозможно расщепить на элементы -
лицо, шею, грудь, бедра, - все это по отдельности выглядело не очень
привлекательным, но вместе... Помню, Алена тогда сказала:
- Аркаша, у тебя взгляд самца.
Я не спорил. Мужчина, который не смотрит на женщину, как самец, хотя бы
изредка, теряет в своей мужской сути куда больше, чем если он не может вбить
гвоздь в пластилитовую стену.
В тот вечер мне было хорошо с собственной женой, как никогда прежде, а
потом я заснул, и во сне мне было хорошо с Айолой Лампрам - я был уверен,
что видел именно созданный мной сон, а не подсознательную фантазию,
явившуюся в момент пробуждения. Конечно, моя уверенность ничего не значила
для психоаналитика, но мне было все равно.
А когда я увидел в своем последнем сне стоявшую у подножия холма
обнаженную женщину и понял, что люблю ее больше всего на свете - больше той
жизни, которую я к тому времени прожил, и больше всех жизней, которые мне,
возможно, предстояло еще прожить, - я точно знал, что она не могла быть
порождением фантазии, сексуальной мечтой подсознания. Женщина была так же
реальна, как реален сон, который потом сбывается, и ты не понимаешь
причинно-следственной связи между этими явлениями, да и понимать не хочешь,
тебе достаточно факта: ты видел, и это случилось.
Жаль, что тогда - в мире - мне пришлось умереть, встретив во сне свою
мечту.
За все нужно платить. За большую любовь - хотя бы за понимание того,
что она существует, - приходится платить смертью, и это еще не самая большая
плата, если в конце концов получаешь то, что казалось нереальным и далеким,
как планета Плутон.
x x x
И еще я вспомнил, уйдя в себя.
Мое имя Аркадий Винокур. Я пришел в этот мир из Москвы две тысячи
семьдесят четвертого года. Пришел как все - потому что умер. Но - в отличие
от прочих - мой приход имел смысл. Цель. Ормузд тоже говорил о цели,
вытаскивая меня из болота пришествий - или с поля Иалу - или из пучины Иштар
- разные названия обладали одинаковым смыслом. Но цель, которую имел в виду
Ормузд, была вовсе не равнозначна моей. Цель, о которой говорил мальчишка,
для меня в этом мире не существовала. У меня была своя.
Воспринималась она как последовательность картин.
Картина первая. Я, частный детектив Аркадий Винокур, стою над телом
погибшего по неизвестной причине господина Подольского и с ужасом смотрю на
сожженное лицо, на котором холодными голубыми лужицами выделяются глаза. Уже
тогда меня посетила некая мысль, которой в то время быть не могло. И оттого,
что она пришла ко мне в голову там и тогда, я не мог вспомнить ее здесь и
сейчас. А должен был.
И вторая картина. Я лежу на диване в комнате моего шефа, Виктора
Хрусталева, надо мной склонился мужчина в черном костюме, черной ермолке и с
таким же черным, физически ощутимым взглядом. Он хочет мне добра.
Чухновский. Да, это его фамилия. Ну и что?
- Он же все помнит! - кричит раввин. - Именно сейчас он помнит все...
И я понимаю, что это так. Если бы не эти слова, я не смог бы прийти в
этот мир таким, каким пришел. Я всплыл бы на полях Иалу или на болоте
пришествий ничего не помнящим и не понимающим существом, каким является в
этот мир каждый, кто покидает тот. Я действительно не смог бы ни секунды
обойтись без Учителя. Я не знал бы ни цели своей в этом мире, ни смысла
своего здесь появления. Цель я бы выбрал потом, а смысл мне растолковал бы
Учитель.
Но я пришел иным. Я помнил, и это меняло все.
Об этой моей особенности не должен был знать никто. Потому что я лишь
наполовину принадлежал этому миру. Я сохранил память.
Но Господи, как же мне должно быть трудно...
Ностальгия? Умирая и возрождаясь, не нужно помнить о прежнем. Нельзя,
иначе новая жизнь становится обузой хотя бы потому, что не является
продолжением. Я прожил полгода в Австрии, когда заканчивал колледж и
проходил практику в спецназе по борьбе с терроризмом - и как же мне было
плохо без воздуха Москвы, без ее безалаберных транспортных развязок на самых
немыслимых для западного водителя уровнях, без темных подъездов с
копошащимися тенями, без... Без себя - московского, которого я потерял,
оказавшись по ту сторону границы. Я считал дни до возвращения, хотя скучать,
конечно, не приходилось. И я хотел на эти полгода лишиться памяти, чтобы
прошлое не вытесняло из мыслей настоящее и не мешало думать о будущем.
И это - всего полгода, когда знаешь, что вернешься, а вернувшись,
будешь вспоминать широкие венские проспекты и воздушные развязки,
расположенные так высоко, что даже шум пролетавших аэробусов не мешал сидеть
под зонтом в кафе и наслаждаться шелестом шин по упругому уличному покрытию.
А сейчас? Прожита жизнь и оставлена в мире, который для меня все еще
реальнее этого. Почему я не потерял память - как все, как тот же Ормузд, для
которого прошлая жизнь означала, судя по его словам, ровно то же, что для
меня - Аркадия Винокура - означали рассуждения о прошлых инкарнациях, в
которых я, возможно, был женщиной, петухом или крысой, но о которых ничего
не помнил?
Господи, как же там было хорошо...
В Москве?
Я ловил брызги воспоминаний, я весь покрылся ими, как пеной,
воспоминания забили мне ноздри, и я начал задыхаться.
Задохнувшись, я вернулся в мир.
Чтобы жить? Но жил я - там.
Зачем я здесь?
Город назывался Калган. Он лишь на первый взгляд был невелик - это был
город-мысль, материального в нем было ровно столько, чтобы хватило для
приема и адаптации новоприбывших вроде меня. Здесь жил всего лишь один
Ученый, но даже он скорее всего не утруждал себя работой. Много было
Учителей, и это естественно, но в Учителях я не нуждался. Ормузд, после
того, как я его прогнал, издали наблюдал за каждым моим движением, мысленно
поправляя, когда я нечаянно нарушал установленный распорядок.
Я постоянно думал о женщине на холме, и мне приходилось все время
прилагать мысленные усилия, чтобы не думать о ней - знакомое по прежней
жизни ощущение, когда тебе говорят: "Не думай о белом слоне", и тебе,
конечно, только белый слон и приходит в голову, топча своими толстыми ногами
все остальные рассуждения, даже самые важные.
Я думал о женщине на холме, и у меня выкипала вода в чайнике, потому
что энергия мысли, которая не могла воплотиться в образ (где был этот холм?
когда? - я не знал), искала выхода и обращалась в тепло, а единственным
прибором в моей квартире, способным это тепло концентрировать без опасности
вызвать немедленный пожар, был чайник, стоявший на кухонном столе.
Проснувшись на пятый день после рождения, я обнаружил, что парю в
воздухе над постелью - энергия сна перешла в потенциальную энергию поля
тяжести (закон квадратичного тяготения, это мне уже успел растолковать
Ормузд), и теперь, чтобы не упасть и не приложиться головой о холодный пол,
мне нужно было превратить эту энергию в мысль, а я еще не привык, и мысль
получилась куцей, как одеяло, которое все время спадало с меня, потому что
соткано было, по-моему, из прошлогодних новостей.
"В десять мне нужно быть у Минозиса, а я еще даже не проснулся", -
такой была эта мысль, и ее житейской примитивности оказалось недостаточно,
чтобы плавно опустить меня на жесткий матрас. Впрочем, ударился я не сильно
и тотчас же вскочил на ноги.
Спать обнаженным я уже привык, но, проснувшись, мне хотелось немедленно
завернуться во что-нибудь более вещественное, нежели ошметки снов, прилипшие
к телу за ночь и скрывавшие наготу не больше, чем пыль, которой сегодня было
особенно много в прохладном утреннем воздухе. Я провел по телу рукой, сгреб
остатки сновидений и, даже не попытавшись рассмотреть их поближе (мне не
снилось ничего, что стоило бы увидеть еще раз), выбросил в мусорную корзину,
где они, соприкоснувшись с металлическим дном, вспыхнули и обратились в
тепло. На стуле висел мой балахон, я его сам два дня назад сконструировал из
ткани, предназначенной для воздушных шаров, а вовсе не для одежды. Мой
поступок выглядел экстравагантным - нынче не в моде было щеголять в грубой
одежде из вещества с лоскутами, скрепленными не мыслью, а нитками. Плевать -
так мне было если не очень удобно, то, по крайней мере, привычно.
Материя за ночь потеряла тепло, и меня начало знобить. Пробежав босиком
по холодному полу, я умылся в кухне водой, скопившейся за ночь в ванне, и
задумался над тем, что хочу получить на завтрак. Я уже научился готовить
яичницу, но ее я ел вчера, а сейчас мне захотелось творога, простого
крестьянского творога по рубль двадцать за пачку - Алена всегда покупала его
в ближайшем к дому супермаркете, почему-то только там был в продаже творог
расфасовки Можайского молочного комбината, самый вкусный на свете. Глупо
было думать о такой пачке сейчас, это вызвало приступ ностальгии, и я
опустился на табурет, даже не подумав о том, что и он мог быть лишь
видимостью, мыслью о мебели, оставленной мной вчера вечером и не убранной в
закоулки памяти.
К счастью, табурет оказался вполе материальным, и я сказал себе: "Все,
перестань. Это ведь не прошлое. Это даже и не жизнь. Ничего этого не было.
Ничего. Нельзя думать об этом - кто-нибудь увидит твои мысли, и что тогда?"
Я, конечно, не знал, что могло быть тогда, но испытывать судьбу мне совсем
не хотелось.
Алена... Господи.
Неожиданно меня ожгла очевидная мысль: Алена, моя жена, тоже должна
существовать сейчас в этом мире. Может, даже в этом городе. Она, скорее
всего, не помнит себя прежнюю, но внешность, физическое тело... Чушь.
Физическое тело не обязательно повторяло свою земную суть - разве я сам был
похож на Аркадия Винокура, жившего в Москве? Из зеркала на меня смотрел
мужчина, которому можно было дать лет тридцать пять (да, мне столько и
было...), но более высокий и жилистый, с низким лбом и широкими скулами. Я
помнил себя более привлекательным, но это обстоятельство почему-то меня
совсем не волновало.
Свет солнца за окном сменился - вместо светлозеленого, восходящего,
стал дневным, желто-оранжевым, времени у меня оставалось слишком мало, и я
бросил чашку с блюдцем в раковину, даже не пытаясь их вымыть. От усилий у
меня уже болела голова: я все время пытался использовать безоткатный метод,
которому меня еще в первый день обучил Ормузд. Пользуясь этим методом, я был
уверен, что не расквашу нос о стену или стол, но, с другой стороны, я
перекладывал свои проблемы на кого-то, может, на того же Ормузда, и это не
добавляло мне ни оптимизма, ни уверенности в собственных силах.
Я сбежал по ступенькам, на улице почти не было людей, а те, что шли по
своим делам, не обратили на меня внимания, хотя я, по местным
представлениям, выглядел достаточно странно в своем балахоне. Только чей-то
пес, сидевший посреди дороги, посмотрел на меня умными глазами, и мне
показалось, что он ехидно фыркнул. Интересно, - подумал я, - кем был этот
пес в той жизни? Собакой? Скорее всего, нет - он мог быть и человеком,
слишком уж у него ясный и осмысленный взгляд. Может, он и мысли мои читает?
Я попытался закрыться, получил толчок в спину и едва не упал, пришлось
ухватиться за спинку скамьи, стоявшей перед домом. Пес фыркнул еще раз и
медленно побрел по улице. Навстречу плыл на высоте полуметра ковер-такси, на
котором сидели трое мужчин, занятых оживленной беседой. Ковер наехал на
собаку, перерезал ее пополам и поплыл дальше, а пес даже головы не повернул
- это и не пес был, оказывается, а чья-то очень глубокая мысль, чье-то
представление: я еще не научился отличать видимость от сущности, мысль о
предмете от самого предмета.
Чертыхнувшись, я бросился следом за уплывавшим ковром и на ходу вскочил
на его ворсистую поверхность - так в детстве мы с приятелями на спор прыгали
на подножки поднимавшихся со стоянки аэробусов. Толик, мой школьный друг,
однажды упал с высоты двух метров, потому что не удержался на скользкой
поверхности, и несколько дней провел в больнице. С тех пор я боялся прыгать
на ходу, но ведь не здесь же, да и двигался ковер медленно, пассажиры не
торопились. Покосившись в мою сторону, они продолжили беседу, к которой я не
стал прислушиваться.
Дом, где жил Минозис, городской Ученый, пригласивший меня к себе на
беседу, располагался в центральном квартале - фасад его выходил на рыночную
площадь, которую я пока обходил стороной: боялся, что буду неправильно
понят, и те идеи, которыми я не собирался делиться ни с кем и ни за какую
плату, будут расценены, как продающиеся, и чем это могло для меня
закончиться, я не знал, да и знать пока не хотел. Лучше не появляться на
рынке - от греха подальше.
Дверь была закрыта, причем не словом, а на замок - вполне материальный,
видимый издалека амбарный замок с цифровым кодом. Я растерянно остановился.
Зачем Ученый пригласил меня к себе, если сам куда-то ушел?
Я подошел вплотную и рассмотрел замок вблизи. Код оказался не цифровым,
а буквенным, причем буквы были вырезаны в металле кириллицей - наверняка
специально для меня. Я повертел барабан, не услышал щелчков и подумал, что
самым простым и естественным был бы код, составленный из букв моего имени.
Аркадий? Нет, Минозис не мог знать, что когда-то меня так звали. Да и букв в
слове было шесть, а не семь. Ариман, конечно же. Шесть букв. Код замка - и
код имени. Ассоциация настолько очевидна... За кого он меня принимает, этот
Минозис?
Я повернул части нехитрой мозаики, послышался тихий щелчок, и замок
пылью рассыпался в моих руках. Пыль немедленно раскалилась чуть ли не
докрасна, в металле замка энергии оказалось более чем достаточно, я поспешно
отряхнул пылинки, они взлетели и попыли по воздуху в сторону базарной
площади. Конечно, зачем пропадать добру?
Дверь я открыл пинком колена, потому что пальцы все еще жгло. В холле
оказалось сумрачно, но очень уютно. На мгновение я задохнулся от ощущения,
не испытанного с детства: будто вернулся домой из школы, бросил в угол ранец
и повалился на шкуру - в моем детстве это была синтетическая шкура тигра с
такой же синтетической, но все равно страшной головой, а здесь на полу
лежала огромная шкура то ли медведя, то ли иного, более варварского
существа. Шкура выглядела настоящей, жаркой от недавно пролитой крови, а
оскаленная морда животного смотрела на меня пустыми, но все равно смертельно
злыми глазами. Можно было и испугаться.
- Скажите, Ариман, - произнес голос над самым моим ухом, - какой род
деятельности для вас предпочтительнее: наука, философия, созидание? Или,
может, учительство?
Похоже, Минозис не собирался являться мне в материальном облике - но
как ему удалось все атомы своего наверняка не маленького тела обратить в их
духовную сущность? Вчера я попробовал сделать нечто подобное лишь с одним
своим пальцем - выделившееся при этом тепло было так велико, что я завопил
от боли, мне показалось, что у меня чернеет и плавится кожа, и все сразу
вернулось обратно: и палец, и та его ментальная суть, которую мне не удалось
увидеть своими глазами...
- Простите, - пробормотал я, оглядываясь по сторонам, - как-то неловко
разговаривать, не видя собеседника.
- Полно, Ариман, - сказал голос, и я понял, что Минозис улыбается, - не
настолько вы уже юны, чтобы не сообразить такой малости. Не по сторонам
нужно смотреть...
Конечно! Вглядевшись в собственные впечатления от дома, двери и комнаты
с ковром-шкурой, я немедленно увидел и хозяина. Минозис оказался тщедушным
седоволосым мужчиной лет семидесяти на вид, правда, с очень гладкой и
молодой кожей - результатом то ли косметической операции, то ли постоянного
мысленного омоложения. Он стоял метрах в двух от меня и вглядывался в мои
мысли так пытливо, что я мгновенно закрылся, будто прикрыл лицо ладонями.
- Садитесь, Ариман, - сказал Минозис и показал мне на возникший будто
из ничего диван коричневой кожи. Подобная легкость обращения с духовными
сутями была мне в новинку, я вполне допускал, что диван на самом деле
являлся лишь идеей дивана, и сесть на него я смогу только если и сам
обращусь в собственную идею, а этого я сделать даже не пытался: разве я знал
достаточно о самом себе?
Диван оказался мягким, Минозис присел рядом, не спуская с меня
пристального взгляда своих черных глаз.
- Вам исполнилось пять суток, Ариман, - резко сказал Ученый, продолжая
взглядом высверливать в моем лбу отверстие. - От помощи Ормузда вы
отказались, но знаете о мире далеко не достаточно для того, чтобы жить
самостоятельно. Я не могу выпустить вас в жизнь, вы это и сами прекрасно
понимаете. Вы даже не смогли увидеть меня, войдя в комнату, хотя я всей
душой... Ариман, я не понимаю вас: то ли вы слишком просты, и тогда вам
лучше надолго остаться в Калгане, то ли чересчур сложны, и тогда вас нужно
оставить здесь навсегда, поскольку вы являетесь замечательным объектом для
научного познания. Что скажете?
Я сказал первое, что пришло в голову, и немедленно пожалел об этом:
- На каком языке мы разговариваем, Минозис?
Ученый поднял брови - он не понял вопроса! Я увидел его смятение: над
головой Минозиса возник легкий пар, мысль овеществлялась помимо его воли,
настолько он был взволнован.
- Извините, - пробормотал я, прокляв собственную несдержанность. - Я
действительно еще не освоился, не понимаю, что говорю.
Пожалуй, сказав то, что сказал, я действительно не понимал, как это у
меня вырвалось, но сейчас мне уже был ясен смысл вопроса: мы разговаривали с
Минозисом, а до того я говорил с Ормуздом и другими людьми и не испытывал
трудностей в общении, но, черт возьми, действительно - на каком языке мы
общались? Это был не русский - я с недоумением понял, что не смог бы
записать привычными буквами ни одного сказанного или услышанного слова. Но и
никаким другим этот язык тоже быть не мог по той простой причине, что я не
знал других языков - меня им не обучали.
Не обучали - когда? В Москве двадцать первого века?
Я прихлопнул начавшиее было всплывать воспоминание, чтобы Минозис не
успел его ощутить - наверняка ведь он видел не только мою физическую
оболочку, мысли воспринимал тоже, я только не знал, насколько глубоко в мое
сознание он мог забраться.
О языке - потом. Нужно изобразить незнание, собственную глупость, что
угодно!
- Есть, - добродушно сказал Ученый. - Есть, конечно. Я ведь сказал, что
вы, Ариман, не так просты, каким кажетесь даже самому себе. Видимо, ваше
истинное призвание достаточно редкое, и это меня вдохновляет. Я имею в виду
физический космос. Вам говорит это о чем-нибудь?
Физический космос. Конечно. Луна, Солнце, планеты, звезды, галактики,
туманности, пустота. Меня это никогда не интересовало - я не бывал даже на
лунных поселениях, а их у России чуть больше полусотни... Стоп. Нет никакой
России.
Да, физический космос - эта идея была мне понятна. И что же?
- А то, - продолжал Минозис, не успев, видимо, ухватить проглянувшую из
моего подсознания мысль, - что вы сможете стать Ученым, если пройдете курс
обучения - не у меня, впрочем, я не специалист по внеземным колониям. Вы
сказали о языке - но это не ваши слова, словами вы не смогли выразить мысль.
А ваша ментальная реакция, я вижу, свидетельствует о том, что понятие о
чужих языках присутствует у вас с возрождения. Теперь и я понимаю кое-какие
странности в вашем поведении, - голос Ученого был задумчив, Минозис делал
свои выводы, и мне оставалось только ждать конца его рассуждений. - Я
приписывал эти странности
...Закладка в соц.сетях
