Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
... огромных
прибылей.
Самое смешное, что прибыли вовсе не были химерой. Правда, лично его они
не интересовали.
Плохо, что его отношения с Наташей не остались отношениями двух ученых,
делающих общее дело. Черт дернул пригласить ее тогда в ресторан. А потом - к
себе. А потом она осталась на ночь. А потом он уже не мог относиться к ней,
как к инструменту познания собственного прошлого.
Любовь?
Глупости. Наверное, просто страсть одинокого мужчины к одинокой
женщине. Притяжение разноименных зарядов, которое при близком прохождении
неизбежно сменяется отталкиванием.
И это мешает.
Два с половиной года назад, когда он, выполняя контракт с Теософским
обществом (бредовая была задача, сейчас смешно вспоминать), нащупал проблему
совмещения инкарнаций, казалось, что достаточно двух-трех опытов и не очень
сложных расчетов... А выгода...
Он ведь думал тогда именно о выгоде, это сейчас ему все равно, это
сейчас он, как безумный, вцепился в проблему семейной трагедии, застившей
для него весь белый свет. А тогда он об Абраме и не вспоминал - подумаешь,
предание...
Прошло. Кольнуло в последний раз и - как будто не болело никогда.
Генрих Натанович посмотрел на часы над дверью лаборатории. Все как обычно -
тридцать две минуты, в пределах нормы.
Подольский встал и, прежде чем рассеять информацию по сети, будто пепел
по ветру, просмотрел отдельные кадры. Он всегда поражался тому, как странно
выглядит собственное поле зрения, если вглядываться извне. Будто и не его
глазами смотрено. Собственно, не его глазами, конечно, глазами Якова
Гохберга, который в его инкарнационное поле не входит, информация переписана
с тестовых контуров Наташи, а ей он смотреть не позволил. Наташа - надо
отдать ей должное - не любопытна. То есть, любопытна, конечно, как
нормальный ученый, но зрительные впечатления, пусть даже из собственного
инкарнационного прошлого, ей важны не больше, чем аппарату "Лунар орбитер"
важны изображения лунной поверхности для того, чтобы измерить физические
параметры грунта. Ни к чему это, на "Орбитерах" даже нет фотоаппаратуры,
зачем посылать в космос лишнюю массу? Вот и Наташа так же - не нужны ей
зрительные впечатления, если для расчетов достаточно знания физических
параметров.
Подольский остановил кадр: задумчивый взгляд Абрама, протянутая вперед
рука, а на левой щеке - черное пятно в форме ладони, и кожа, если
присмотреться, будто жареная, даже слегка дымится, это же дикая боль, а
Абрам вроде и не чувствует.
Куда мог деться преступник? Окна закрыты, обзор комнаты показал это
однозначно, да и в протоколах дознания было написано то же самое. Правда,
какие тогда были дознаватели... Не чета нынешним, конечно, но, однако, и
думать о следователях позапрошлого века слишком плохо тоже не стоило. В это
время на Бейкер стрит уже принимал клиентов Шерлок Холмс, а после Арсена
Люпена прошло больше половины столетия. Конечно, это литературные герои, но
наверняка не высосанные из пальца.
Окна закрыты, а Яков стоял в дверях. И еще пятно, исчезнувшее, будто и
не было. Кто-то, недавно умерший, кого Абрам обманул и довел до петли,
пришел с того света, чтобы отомстить. Понятно, почему исчез визитер-убийца.
Проводить следующий опыт в том же режиме не имеет смысла. По теории
вероятности практически нет шансов попасть в нужный отрезок времени - в
интервал двух или, максимум, трех суток. Копаться в чужой инкарнационной
памяти экспериментатор не может, он живет так, как жил индуктор, он думает
его мыслями, а не своими, и если Яков в считывающем режиме не станет
возвращаться мысленно к тому утру, то и Генрих Натанович не узнает ничего.
Нужно попасть точно в двух-трехдневный интервал, когда Яков сидел в кутузке
и когда его допрашивал следователь, и когда он интенсивно размышлял...
Вероятность не более десятой доли процента, а если учесть зону избегания, то
еще на порядок меньше. Безнадежная затея.
Значит, нужно исходить из того, что информация собрана полностью.
Генрих Натанович считал себя обделенным талантами Шерлока Холмса. Оценить
увиденное - куда ни шло, но метод дедукции... Нет, для этого нужны иные
мозги.
Снаружи кто-то начал набирать код - иконка дверного замка на экране
вспыхивала в ритм с каждой правильно обозначенной цифрой. Наверняка Наташа.
Значит, все.
- Здравствуй, - сказала Наташа, входя в лабораторию и собираясь
чмокнуть Генриха Натановича в щеку.
Он отстранился - сейчас любое прикоснование причиняло боль, лучше
потом, минут через пятнадцать.
Раскина правильно поняла движение Генриха Натановича, сказала со
вздохом:
- А если бы с тобой случился инсульт? Ты думаешь, это игрушки?
- Нет, - сказал Подольский. - Не игрушки. Я получил новую информацию,
посмотри, там есть данные по твоему минус первому "я".
- Сейчас, - сказала Раскина, усаживаясь за пульт в двух шагах от
Генриха Натановича. - У меня все болит после вчерашнего, - сообщила она с
удовольствием, - по мне будто трактор проехал.
Генриха Натановича всегда - с той первой ночи - поражала способность
Наташи открыто обсуждать интимные детали. Сам он этого не выносил, все, что
происходило между ним и женщиной, любой, пусть даже самой подзаборной, из
конторы "Всегда к услугам", составляло тайну, точнее - таинство, тем и было
ценно для жизненного опыта, личного, а не общественного... Наташа была
другой, будто они поменялись ролями: он в этом партнерстве играл женскую
партию, а она - мужскую. Играла и бравировала этим.
- Тебе было хорошо? - спросил он, сделав над собой усилие. Он знал:
Наташа хотела услышать именно этот вопрос.
- О-о! - застонала она, полузакрыв глаза. Интересно, - подумал Генрих
Натанович, - что она вспоминает: слова или ощущения?
- Я заказала столик в "Антарктике", - сообщила Наташа. - Поужинаем, а
потом - ко мне. В семь.
- В восемь, - поправил Подольский. - В шесть я буду в синагоге,
освобожусь в начале восьмого, не раньше. А оттуда пока долетишь...
Наташа не услышала, она уже погрузилась в океан математических
ассоциаций, которые были Генриху Натановичу не то чтобы непонятны, но просто
не интересны. За математикой Наташа не различала истины - Генрих Натанович
был уверен в этом.
Нужно освободиться пораньше, Наташа нетерпелива, она, конечно, явится в
ресторан ровно в восемь, и каждая минута опоздания обернется потом для него
добавочным часом нежных, но утомительных приключений в постели. Однако и
раввина Чухновского не заставишь быстрее делать то, что он делает. Пинхас
Рувимович не любит суеты, у него все основательно, и это большое счастье,
что он уже почти готов согласиться... Почти. В последний момент он может
сказать: "Нет, это исключено". И ничего не поделаешь.
Если разобраться, все это бред. Точнее, бред с точки зрения
ортодоксальной науки. Чухновский - служитель Бога. Он считает, что, помогая
Подольскому, выполняет Его волю. А Генрих Натанович в Бога не верил, и не
потому, что его так воспитали, родители были людьми по крайней мере
сомневающимися, нет, он не верил потому, что знал слишком много о том, как
формируется в подсознании иррациональная теологическая абстракция. Человек,
научившийся входить в чужие инкарнационные пространства, не может верить в
высшие силы.
- Знаешь, Гена, - сказала Наташа, и Генрих Натанович вздрогнул. -
Сегодня ты не зря покопался во мне. Я имею в виду, - добавила она с легким
смешком, - не физическую сторону дела...
- Да, - прервал Подольский, - сегодня было нормально.
Он подошел к Наташе, она подняла голову, и Подольскому ничего не
оставалось, как наклониться и поцеловать ее в губы. Губы были сладкими, и он
слизнул помаду, ей это нравилось, она втянула его язык, так они играли друг
с другом, Генриху Натановичу было неудобно стоять, он боялся, что потеряет
равновесие и вместе с Наташей окажется на полу.
Он отклеил свои губы от наташиных, будто липкую ленту содрал, и сказал
строго:
- Всему свое время.
- Не нужно тебе ходить к этому раввину, - сказала Наташа. - Информации
никакой, а времени ты на него тратишь много. Я закончу расчет, и мы выясним,
что могло убить твоего Абрама.
- Мы договорились, - коротко сказал Генрих Натанович. Наташина
математика не могла ничего изменить в его решении, даже если она обнаружит в
записи физические изменения, связанные с появлением на теле Абрама жаркого
следа ладони.
- Я постараюсь прийти пораньше, - сказал он, направляясь к двери.
- Буду ждать до половины девятого, а потом приглашу дежурного парня, -
предупредила Наташа. - Не буду сидеть одна, как дура, весь вечер.
Генрих Натанович не стал слушать.
Глава пятнадцатая
- Я вам сразу пытался сказать именно это, а вы не слушали, - произнес
голос Чухновского, и Аркадий открыл глаза, будто раздвинул шторы на окне:
брызнуло солнце, заливая светом пыльную комнату. На самом деле это было
потолочное освещение, розовое и совсем не похожее на солнечный свет.
- Что? - спросил Аркадий. Он не очень понимал, где находится, и еще
меньше - кем он явился в эту комнату: Яковом Гохбергом, жившим почти двести
лет назад, Генрихом Подольским, умершим вчера, или самим собой.
- Я, - повторил раввин, - сказал вам сразу, что речь идет о силах, с
которыми частным детективам бессмысленно иметь дело.
Аркадий приподнял голову и увидел всех: Виктор сидел в изножье постели,
Чухновский в привычной своей позе - чуть наклонясь вперед и с раскрытой
книгой в руках - стоял у книжной полки, а Лев Подольский сидел за столом и
на Аркадия не смотрел.
- Что, - спросил раввина Аркадий, - что вы сделали для Генриха
Натановича Подольского? О чем он вас просил?
- Обращение к небесным силам о наказании отступника, - объяснил
Чухновский. - Пульса денура. Я не мог провести обряд по всем правилам, для
этого нужен миньян, а где бы я нашел еще девять евреев, если Генрих
Натанович не хотел огласки? Пришлось ограничиться другой молитвой. Я не
думал, что она окажется столь же эффективной...
- Кто был отступником? - спросил Аркадий. Не то, чтобы он не знал
ответа, но всегда убеждает не собственный вывод, а прямое признание, для
сыщика факт немаловажный. Защитник может в судебном заседании твердить о
презумпции невиновности, но сыщику важно услышать от задержанного: "Да, я
это сделал", чем бы потом ни обернулось расследование.
- Кто, кто... - пробормотал раввин. - Никто, как я теперь понимаю! -
неожиданно озлился он. - Но еще вчера я думал... Впрочем, давайте-ка я,
наконец, объясню вам все в деталях.
- Могли бы и раньше, - вздохнул Аркадий.
- Нет, - возразил Чухновский. - Если бы я вчера начал говорить вам о
смысле обряда пульса денура и о том, как на самом деле понимаю гибель
Подольского, кем бы вы меня сочли, уважаемый?
- Он бы вас записал в свидетели, пытающиеся помешать процессу
расследования, - вместо Аркадия ответил Виктор.
- М... ну, вам виднее. Так о чем я? Подольский впервые пришел в
синагогу год назад...
- Можете опустить ваши первые беседы, - сказал Виктор. - Это уже
записано, давайте сразу со второй половины.
- Со второй... - с сомнением сказал раввин. - Ну хорошо, хотя... -
Чухновский принял, видимо, для себя какое-то решение, и речь его потекла
плавно, даже монотонно, будто рассказ свой он записал много дней назад и
сейчас зачитывал вслух.
- Не нужно было быть большим психологом, чтобы понять: Генрих Натанович
приходил в синагогу не потому, что хотел возвратиться к религии. И не
потому, что хотел побыть в компании евреев. Полгода мы рассуждали о Торе, о
противоречиях, которые якобы содержатся в Книге, сначала я разъяснял ему
суть, потом он разъяснял суть мне... Как понимал, конечно. Беседовали мы и о
жизни. Я понял его: это был человек, беспросветно одинокий. Не в физическом
смысле, если вы понимаете, что я хочу сказать. Он остался бы одиноким даже в
том случае, если бы был женат и окружен сонмом детишек. Разговаривая со
мной, даже споря, даже выходя из себя, даже на крике, он оставался в глубине
души холоден, одинок и расчетлив, это было в его глазах. О смерти своего
предка он рассказал мне как бы походя, но его поза, напряжение, неожиданно
возникшее в голосе, взгляд показали мне, что он к этому рассказу подбирался,
как подбирается следователь к вопросу, который должен решить исход дела.
Между нами установились достаточно доверительные отношения, но в тот вечер я
торопился на молитву, и Генрих Натанович знал, что я тороплюсь. Возможно, он
специально выбрал именно этот момент, чтобы рассказать свою историю. Как бы
то ни было, я спросил:
"Почему вас волнует это старое преступление?"
"Загадка, - ответил он. - Эта загадка кажется мне интереснее, чем все
закрученные детективные истории..."
"Вы любите детективы?" - удивился я, поскольку предыдущие наши беседы
заставляли скорее предположить обратное.
"Нет", - сказал он и, помолчав, добавил: "Здесь другая загадка".
На следующий вечер Генрих Натанович пришел раньше обычного, и мы
беседовали о сотворении мира. Его интересовала старая, но так и не решенная
проблема: как снять противоречие между наукой, полагаающей, что Вселенная в
ее нынешнем виде существует около двадцати миллиардов лет, и иудаизмом,
однозначно утверждающим, что мир был создан пять тысяч восемьсот семьдесят
три года назад. На мой взгляд, противоречие надуманное, но я внимательно
выслушал аргументы Подольского, понял, что разговор этот для него праздный,
интересуют его совсем иные вещи, и спросил, поставив Генриха Натановича в
тупик:
"Вы полагаете, что сможете, используя только архивные материалы и
логику, выяснить истину в деле вашего предка?"
Подольский помолчал, его поразила моя проницательность. Потом он
сказал:
"Нет. Логика здесь бессильна. Я поступил иначе. И еще: вы правы,
детективная сторона этой трагедии интересует меня меньше всего. Меня
интересует проблема преступления и наказания в этом мире".
"На самом деле она проста, - сказал я. - За преступлением всегда
следует наказание. Иногда Творец наказывает преступившего заповеди руками
человеческого правосудия. Иногда Он наказывает сам, и тогда говорят о
возмездии свыше. Достаточно часто наказание откладывается до будущего
воплощения - в том случае, если исправлять нужно некие глубинные сущности".
"Многие убийцы процветают, - заметил Генрих Натанович, - особенно у
нас, в России, где все поставлено с ног на голову".
"В своем роде и для данного времени, - возразил я, - наша система
правосудия безупречна. Вы можете себе представить американский суд присяжных
или их полицию в Москве или, тем более, Екатеринбурге?"
"Вы сказали - наша система. Вы, служитель иудейского Бога, вы,
гражданин Израиля по праву рождения, говорите "наша" о системе российского
правосудия, самого нелепого и противоречивого в мире?"
"Я говорю "наша", потому что родился и умру здесь. Это мое личное
отношение к..."
"Я не собирался оспаривать вашего личного решения, - перебил меня
Подольский. - Я всего лишь подбираюсь к проблеме, которая привела меня к
вам. Я имею в виду - не лично к вам, но в синагогу".
"Эта проблема связана с отправлением правосудия и, в частности, с
гибелью вашего предка?" - догадался я.
"Да", - подтвердил Подольский.
"Видите ли, - продолжал он, - я человек нерелигиозный в том смысле, в
каком нерелигиозны люди науки, знающие, что материальный мир познан лишь на
уровне основных законов и что существуют силы, которые пока не изучены. Вы
можете называть эти силы божественными, я их называю биоинформационными, все
это слова, и, полагаю, говорим мы при этом об одном и том же. Думаю, что
идея Бога - благотворная идея, без нее человечество перестало бы
существовать тысячи лет назад. Возможно, познавая миры, которые многие
называют тонкими, а я - скрытыми, мы действительно дойдем до осознания
Высшего существа, которое этим всем управляет, я ведь не отрицаю такой
возможности. Просто для меня это пока недоказанная теорема, а не постулат,
принимаемый без доказательств..."
"Не буду спорить, - отозвался я. - Никогда не спорю с людьми, которые
идут по верной дороге, но еще не дошли до цели. Их легко сбить с толку и
оказаться виноватым... Но мы говорили о наказании..."
"Мы о нем и говорим, - встрепенулся Генрих Натанович. - О наказании, к
которому прокуратура, суд, в том числе и ваш, раввинатский, не имеют
никакого отношения. Как и вы, я понимаю, что наказание неизбежно. Тот, кто
убил Абрама Подольского, возможно, уже такое наказание принял... Видите ли,
я занимаюсь подсознанием человека, точнее, структурой зашифрованных в
подсознании глубинных сущностей. Они изредка проявляют себя, меняя характер
личности или вызывают неспровоцированные воспоминания о том, чего человек не
мог знать. Чаще эти структуры вызывают шизофрению. Человек перестает быть
самим собой... Фрейд и его последователи объясняли это всплесками
сексуальной энергии. Есть объяснения у Юнга и других психологов, они со
своей точки зрения правы, их толкования бессознательного феноменологичны,
описательны... Я тоже начал с описания, но исходная моя идея была иной, я
заимствовал ее у Роджерса".
"Роджерса?" - переспросил я, эта фамилия была мне не известна.
"Американский генетик, он недавно умер, - пояснил Подольский. -
Психологи считают его идеи излишне рациональными и компьютеризованными, а
коллеги-генетики полагают, что его попытки создать психологию личности,
исходя из строения геномов, отдают профанацией. Я взял у Роджерса общую
структурную схему перезаписи сознания, дополнил идеями инкарнации
Леграна-Ростоцкого, есть там и от старых авторов - от Рериха, к примеру, и
из индуистской философии тоже... Неважно, тут много чего намешано... И
месяца два назад я сумел таки войти - ненадолго, впрочем, и очень спонтанно
- в одну из собственных инкарнаций".
Тут я прервал Подольского, потому что, во-первых, мне нужно было идти
на молитву, а во-вторых, я понимал, что услышу сейчас историю, которая может
противоречить моим представлениям о мире и человеческой сути. Я знал, что
все равно выслушаю эту историю, ведь Подольский пришел ко мне с определенной
целью, но мне хотелось сначала поразмыслить над его признанием и сделать для
себя кое-какие выводы. Должно быть, Подольский тоже чувствовал, что детали
нужно отложить на потом. Во всяком случае, он не выразил неудовольствия,
когда я попросил его перенести продолжение разговора на другой день.
Раввин замолчал и о чем-то задумался. Может, просто вспоминал детали.
Аркадий приподнялся и облокотился на руку, рассказ Чухновского его
загипнотизировал, хотя ему казалось, что он знает этот рассказ до конца и
может изложить последовавшие затем события вместо раввина и, возможно, даже
лучше, чем это сделал бы Чухновский, человек умный, но интерпретировавший
происходившее в пределах своей концепции, не имевшей ничего общего с
принципами формального расследования.
Почему мне это известно? - подумал Аркадий. Мысль показалась странной:
он знал, что ему известно все, но понятия не имел, что же именно ему
известно. Знание было растворено в воспоминаниях и оседало сейчас -
медленно-медленно, - чтобы когда-нибудь выкристаллизоваться и стать,
наконец, понятным.
- Он убедил вас в том, что проклятие убийце может стать наказанием в
этой реальности? - спросил Аркадий, не понимая собственного вопроса.
- Проклятие? - переспросил Лев Николаевич, который, похоже, понимал
меньше всех, он просто присутствовал при разговоре, следил за качанием лодки
на поверхности океана смысла, а в глубину не заглядывал, да и не мог этого
сделать. - Проклятие, как мера наказания? Что вы имеете в виду?
- Это легитимная в любой религии мера воздействия, - сухо отозвался
раввин. - Вы можете обвинить меня, я понимаю, но выглядеть это будет нелепо,
ни один суд не примет к рассмотрению этого дела.
- Я не собирался... - растерянно сказал Аркадий. Слова о проклятии
вырвались сами, но мгновенно легли в прокрустово ложе контекста,
закольцевавшись с причинами и следствиями, и Аркадий представил себе
разговоры раввина с Подольским так, будто присутствовал сам. А может, и
присутствовал, - подумал он лениво. Мысль была нелепой, но отторжения не
вызвала. Возникло состояние озарения, возникновения истины из пустоты
незнания, а на самом деле из глубин собственного "я".
Аркадий еще сам не знал, к какому выводу пришел, и спросил потому лишь,
что не мог не спросить:
- И вы совершили обряд проклятия, потому что Подольский считал виновным
себя и хотел понести наказание на том же уровне, на каком воображал себя
преступником?
Раввин внимательно посмотрел на Аркадия, пожевал губами, перевел взгляд
на Виктора и сказал смущенно:
- Да... То есть, нет, не поэтому. Убийца-еврей - позор народа. Убийцу
нужно судить, и по Галахе - сбросить со скалы и добить камнями до смерти. А
если это невозможно, то будь он проклят вовеки, и пусть Творец свершит свой
суд над этим человеком...
- Даже если он давно мертв? - перебил Аркадий.
- Мертв? - удивился Чухновский. - Мертвым может быть тело, и оно уже
наказано тем, что у него отобрана жизнь. Но убийство осталось в свое время
безнаказанным. И если я, знающий, что наказание неизбежно, узнаю еще и о
том, в чьем теле находится ныне душа убийцы...
- Генрих Натанович должен был доказать, что инкарнация человека,
отравившего его деда, находится в его теле! А это не так.
- В чьем теле? - переспросил раввин. - Вы полагаете... - Он сокрушенно
покачал головой. - Да нет же... Впрочем, вы правы: одно время, недолгое, но
очень, скажу я вам, насыщенное мыслями, я действительно думал, что Генрих
Натанович имел в виду себя. Нет, это не так. Я думал, вы догадались... Мне
было трудно... Нет, мне-то было и вовсе невозможно догадаться, я не знал
всех фактов, и Генрих Натанович убедил меня как раз в том, что сам не имеет
к убийству и убийце никакого отношения. Только поэтому я и...
- Тогда кто же? - недоуменно спросил Аркадий, мгновенно раскинув перед
собой все те факты, что узнал сегодня, и поняв, что, если ошибся в выводе,
то соединить факты в новую цепь уже не сможет.
- Я не знал тогда! - искренне удивился Чухновский. - Я думал, что и
Генрих Натанович не знает. Цель была - выявить убийцу, наказав его. Впрочем,
возможно, мы бы никогда и не узнали, совершено ли это наказание, ибо меч
Господень рубит тогда, когда это становится угодно Творцу. Это ведь не
карательная секира палача, выполняющего приговор суда...
- Рабина убили, кажется, через месяц после того, как в его адрес был
произведен обряд пульса денура, - напомнил Аркадий, удивив раввина знанием
истории Государства Израиль.
- Не доказано, что убийство Рабина было следствием обряда, - сухо
сказал Чухновский. - Рабин не удовлетворял главному условию: он не был
врагом еврейского народа. Впрочем, - перебил сам себя раввин, - с моей
стороны было, возможно, опрометчиво поддаться доводам Подольского, но я
ощущал его внутреннюю правоту, я видел его убежденность, я слышал его
рассказ - в том числе и о тех научных экспериментах, в которых ничего не
понимал, но сомневаться в их истинности не имел права...
- Печать дьявола... - напомнил Аркадий.
- Да-да, именно печать... - кивнул раввин. - Но не дьявола, в иудаизме
нет такого существа. Это печать Сатана, предводителя демонов... Впрочем,
неважно. Печать, да... Именно так мы и надеялись выявить истинного убийцу.
Точнее, узнать, кто в наше время стал его новой инкарнацией и кто должен
нести ответственность за содеянное в прошлой жизни. Я сомневался в том, что
это удастся... На Земле сейчас девять миллиардов человек, и любой из них мог
бы... Не обязательно еврей, кстати говоря. Но Генрих Натанович убедил меня в
том, что служба информации сейчас так совершенна... В какой бы стране мира
ни произошло событие, связанное с явлением печати Сатана, это фиксируется,
это появляется во Всемирной сети, и он, Подольский, непременно об этом
узнает... Я сделал это...
- Как? - быстро спросил Аркадий.
- Как? - поднял брови раввин. - Я не могу сказать.
- Я расследую дело об убийствах! - вскричал Аркадий, наклоняясь вперед.
Он неожиданно опять увидел перед собой открытую шею Алены, расплывающееся
мрачное жженое пятно, комок подступил к горлу. - Я веду официальное
расследование!
- Спокойнее, - сказал Виктор и положил руку Аркадию на плечо. - Детали
обряда будут прояснены в ходе следственного эксперимента.
- Вы намерены... - возмущенно начал раввин и мгновенно осекся, встретив
взгляд Виктора. - М-м... - Он покачал головой и сказал, обращаясь к Аркадию:
- Я и представить себе не мог, что результат скажется так быстро и
необратимо. Я и представить себе не мог, что печать Сатана ляжет на Генриха
Натановича.
- И не на него одного! - резко сказал Аркадий. - Погибли еще две
женщины, одна из них моя жена, вообще никак не связанная с этим старым
убийством, по которому больше века назад истек срок давности.
- Генрих Натанович умер прошлой ночью, - мягко сказал раввин. - Он не
мог...
- А не кажется ли вам, господа, - высоким, как звук скрипичной струны,
голосом произнес молчавший до сих пор Лев Николаевич, - не кажется ли вам,
что вы слишк
...Закладка в соц.сетях
