Жанр: Научная фантастика
Тривселенная
...трудности вашего появления - ведь Ормузду пришлось
выводить вас с поля Иалу на сухое место, верно? На самом деле...
Он замолчал, но я продолжал ощущать его мысль, Минозис не скрывал ее,
напротив, ему казалось, что мыслью он объяснит мне больше, чем сотрясениями
воздуха, от которых он попросту устал. Мысль он мог выразить целиком и
сразу, а то, что мне потом придется разбираться в ней, копаться, как в
мешке, полном старых и новых вещей, так ведь это мои проблемы, а он,
Минозис, с удовольствем будет наблюдать за этим процессом.
Я раскрыл мешок его мысли и прежде всего вытащил на свет идею
множественности миров. Идея была так же стара, как сами миры, и никогда не
являлась тайной. Земля - одна из двенадцати планет, обращающихся вокруг
звезды - Солнца, если говорить о физической сути. Но ментальные тени каждой
из планет обладали множеством спутников, будто обертонов мысли, и каждый
обертон имел свойство обращаться в материю, когда в космосе возникали для
этого условия. Живое же существовало везде. И это живое было иногда странным
донельзя, а кому же разбираться в странностях, если не Ученым, для того и
явившимся в мир, чтобы объяснять и использовать объясненное?
С этим я, пожалуй, мог согласиться. В конце концов, и в той моей жизни
ученые объясняли и использовали объясненное. Впрочем, объясняли не всегда
верно, а использовали, не всегда объяснив.
- Вы полагаете, Минозис, что мне лучше покинуть Землю? - спросил я.
- Вы ухватили суть моего предложения, Ариман, - кивнул Ученый. - Но я
вижу, это будущее вас не вдохновляет?
Не вдохновляет? Я еще не знал, что вообще могло меня вдохновить. Я
должен был... Что, в конце концов, я должен был совершить в своей новой
бесконечной жизни?
Слово это - "бесконечной" - кольнуло душу. Я впервые подумал о том, что
бессмертен, поскольку бессмертна душа. Чем является материальное тело в этом
мире? Только ли придатком человеческой сути? И если так, если душа
бессмертна, поскольку нематериальное не может быть подвержено износу, то
бессмертным становится и тело, придаток души.
- Ариман, - донесся до меня будто сквозь влажный туман голос Минозиса,
- боюсь, что город вам придется покинуть немедленно. Думаю, что и Землю -
тоже.
Я не стал спрашивать почему - в требовании ученого содержался ответ и
на незаданный мной вопрос. Потому что я был другим. Потому что я своим
появлением нарушил порядок и продолжал нарушать его ежесекундно.
- Я не хочу покидать Землю, - мирно сказал я. - Я еще ничего не знаю. Я
еще ничего не видел. Ничего не нашел.
Неожиданно я понял, что не могу пошевелиться. Мысли мои тоже застыли.
Даже глаза уставились в одну точку, зрачки будто налились свинцом и тянули
взгляд вниз, к полу. "Покинуть Землю, - это была не мысль, а отпечаток ее в
подсознании, повторявшийся, будто на кольцевой ленте магнитофона, - покинуть
Землю, покинуть Землю"...
"Нет, - я попытался разорвать эту ленту, - нет, нет".
Но лента оказалась слишком крепкой, она хлестнула меня, мыслям моим
стало больно, и они попрятались, оставив на поверхности сознания свою
закольцованную тень.
"Нет, - молил я, - нет"...
И сдался. Что я мог противопоставить ментальной атаке Минозиса?
Не знаю, что изменилось в выражении моего лица. Боюсь, что ничего.
Боюсь, что и в мыслях - точнее, в их круговом беге - тоже ничего не
изменилось. Но какое-то движение Минозис все-таки сумел уловить. Он понял,
что сломил мое сопротивление, и тотчас ослабил хватку.
- Да ладно, Ариман, - небрежно сказал Ученый. - Вы можете меня
возненавидеть, но потом поймете, что я хотел, хочу и буду хотеть вам только
того, чего вы хотите для себя сами.
- Я...
- Да, да и да. Вы еще не в состоянии понять себя, а я могу это сделать.
- Похоже, - сказал я, - у меня нет выбора.
- Почему? - удивился Минозис. - Выбор есть всегда. Просто вы уже
выбрали, вот и все.
- Я выбрал Землю, - сказал я упрямо.
- Вы уверены? - поднял брови Ученый.
Что ж, он был прав, а я ошибался. Я не был уверен, что мое место - на
Земле. Я не был уверен, что на Земле находится холм, который я непременно
должен был отыскать. Холм, у подножия которого ждала меня Она. И я не был
уверен, что именно на Земле я отыщу то, что не нашел в той жизни. Но
начинать поиск я должен был на Земле!
- Уверен, - сказал я и приготовился отбить новую атаку.
Но ничего не последовало. Минозис смотрел на меня изучающим взглядом,
не пытаясь использовать ментальную силу. Мне стало жарко, и я понял, почему
ученый медлит. Он ждал, пока воздух в комнате охладится. Его ментальный удар
не мог не вызвать изменений в материальном мире, энергия мысленного действия
перешла в тепло, и теперь Минозис вынужден был выждать, прежде чем начинать
новую атаку, иначе он рисковал быть ошпаренным.
- Глупости, - сказал ученый. - Вы правильно оценили величину энергии,
перешедшей из духовной формы в физическую. Но почему вы вообразили, Ариман,
что я не в состоянии управлять локализацией? Глупости, - повторил он. - Это
ваши усилия освободиться нагрели воздух.
Что ж, меня это устраивало, я обучался быстро. Пусть нападает, я буду
обороняться еще яростнее, и если воздух в этой комнате даже закипит... Не
знаю, как может закипеть воздух, но...
- Закипеть воздух не может, это не жидкость, - почти весело сказал
Минозис. - В вашей голове, Ариман, множество любопытных ассоциаций, и если
бы не хаос в замыслах, я бы, пожалуй, даже оставил вас в городе. Уверяю вас,
мне не хочется числить себя вашим врагом, в вас есть сила, которую я не
вполне понимаю, а вы не понимаете вовсе. Именно поэтому ваше место сейчас
вне Земли. Здесь вы опасны, Ариман.
- Почему я должен вам подчиняться? - спросил я, стараясь не думать ни о
чем ином.
- Вы не должны мне подчиняться, - удивленно сказал Минозис. - Я не
власть.
- А кто в таком случае власть? - спросил я.
- Вы, конечно, - с досадой сказал ученый. - Я же говорю - хаос в вашем
сознании поразителен. Именно он и заставит вас сделать то, что я сказал. Не
я же, на самом деле, могу вынудить вас поступить так или иначе. Все
свободны, и вы тоже. Но что такое свобода? Когда вы это поймете...
Я повернулся и вышел. Только оказавшись на площади, я понял, что вышел
сквозь стену, и от этого в груди возникло стеснение, мне пришлось опуститься
на землю и минуту приходить в себя.
Не нужно было пререкаться с Ученым. Я приобрел в этом мире первого
врага.
Глава пятая
Я покинул Калган на следующее утро, проведя оставшийся день и большую
часть ночи в попытках понять то, что каждый из жителей знал с рождения -
точнее, с того момента, когда осознавал себя личностью, пришедшей в мир. Кое
о чем я рискнул спросить Ормузда - мальчишка, после того, как я его прогнал,
не приближался ко мне ближе, чем на расстояние крика, но был готов ответить
на любой вопрос, заданный с достаточным мысленным усилием, чтобы быть
услышанным.
К примеру, любовь и деторождение. Я любил женщину на склоне холма. Я
хотел, чтобы она мне снилась каждую ночь, и она снилась. Я хотел быть с этой
женщиной, но что было в моем желании? Могла ли она родить мне ребенка?
Ребенком выглядел Ормузд, но - это было совершенно очевидно - он ни в
малейшей степени не понимал, почему выглядит именно так, а не, скажем,
сорокалетним мужчиной в расцвете сил. Я же понимал - или, во всяком случае,
создал для себя такую концепцию, - что в той жизни, которую я назвал жизнью
"за тоннелем", он умер мальчиком; может, от рака, может, даже от СПИДа-б,
как родители Генриха Подольского. Суждено ли ему здесь всегда (вечность?)
оставаться мальчишкой, или он будет расти, мужать... и что же? Станет
стариком и умрет?
Предположение было нелепым, я понимал, что оно нелепо и бессмысленно.
Тогда что же? Вечный мальчик? И его минует любовь? Ведь у Ормузда только
тело ребенка, а рассуждает он, как взрослый мужчина, и не может рассуждать
иначе, поскольку избрал для себя нелегкую долю Учителя.
С другой стороны, чему он должен учить приходящих, если каждый из них,
появившись в этом мире, знал - не мог не знать! - практически все, что нужно
для жизни. Это инстинкт, умение подсознания, ему невозможно обучить. Никто
не учит младенца кричать от голода и сосать материнскую грудь. Задавая
любой, с моей точки зрения невинный вопрос, я рисковал вызвать у Ормузда
реакцию не просто удивления, но крайней степени непонимания.
Покидая дом Ученого, я совершил очередную глупость - прошел сквозь
стену, не поняв, что сделана она не из камня, а из отработанных мыслей
самого Минозиса. Оказавшись на площади, я ервым делом обратился к Ормузду:
- Ученый посоветовал мне покинуть Землю. Но есть трудность. Я забыл,
как это делается.
Ответ показался мне странным и не по делу:
- Подумай о хорошем, Ариман. Если ты не забыл, как делается и это.
- Извини, Ормузд, - подумал я, - я был груб с тобой. Ты мне нужен,
Учитель. Где мне тебя найти?
- Стой где стоишь, - буркнул Ормузд, и касание его мысли было теплым,
как струйка воды из горячего крана. - Стой где стоишь или ты кого-нибудь
зашибешь.
Я и этой мысли не понял, но показывать свое недоумение не стал. Ормузда
я ждал, примостившись на пороге какого-то строения, казавшегося покинутым.
Мальчишка вышел из двери за моей спиной, будто жил в этом доме. Я
вздрогнул.
- Ты... - я помедлил. - Как ты там оказался?
Ормузд посмотрел мне в глаза, вообразив, что неправильно понял смысл
вопроса. Но тайного смысла в этом вопросе не было - я хотел знать только то,
о чем спросил.
- - Войти в темноту всегда легче, - пожал плечами мальчишка. - А потом,
естественно, пришлось выйти. Закон Липара. Точнее, его вторая модификация.
- Послушай, - рассердился я. - Ты сыплешь названиями законов, которые я
якобы должен знать, но кто из нас Учитель, в конце-то концов?
- Я, конечно, - обиженно сказал Ормузд. - Потому и сыплю названиями
законов и именами, чтобы ты знал и не удивлялся.
- Да что я могу узнать, услышав от тебя о каком-то законе Липара!
Ормузд помолчал - задержал мысль, как я бы прикусил язык, не желая
произносить вслух мелькнувшую в мыслях фразу.
- Ариман, - произнес он наконец, - ты хочешь сказать, что имя Липара и
имя самого Крука не вызывают в тебе никаких эмоций, никакого энергетического
отклика?
Я понял, что сморозил очередную глупость, и сказал, не очень, впрочем,
уверенно:
- Вызывают, конечно. Но ты же понимаешь... у меня замедленные реакции.
Если ты Учитель, почему бы тебе не объяснить? Кто такой Липар? Намекни, я
вспомню.
- Феррандо Липар, физик, пришел в мир триста пятьдесят лет назад, -
зачастил мыслью Ормузд, - занимается физикой пустоты, лаборатория у него в
Микаме, и к себе он почти никого не допускает. Прославился тем, что
обнаружил энергетическую неустойчивость переходов из света в свет. А вторая
модификация закона появилась, когда Липар - это было уже не так давно, лет,
кажется, сорок назад - открыл способ практически безинерционного перехода от
света к тьме. Именно этим законом сейчас пользуется каждый, кто хочет без
затрат энергии... эй, ты что?
- Ничего, - сказал я, перестав колотить кулаком по каменной стене. -
Откуда ты всего этого набрался?
- От своего Учителя, конечно, - пожал плечами Ормузд. - А ты от меня. Я
имею в виду названия, формулировки, законы, правила... Умение возникает
сразу. Не хочешь же ты сказать, что не способен делать того же, что я, что
каждый?
- Наверное, способен, - пробормотал я. - Просто я туп.
- Просто ты думаешь о пустяках, - заявил Ормузд.
Я промолчал. Возможно, с точки зрения Ормузда я думал о пустяках, хотя
мне казалось, что ни о чем более важном я не думал всю свою... Что? Что я
сам для себя называл жизнью? Я вспомнил свою московскую квартиру и свою
комнату здесь, и мне стало тошно, как никогда в... В чем? Жизнь. Моя жизнь.
Она была там и закончилась? Или она продолжается сейчас и не закончится
никогда?
Я не хотел такой жизни. Мне здесь не нравилось, как ребенку, привыкшему
к материнским ласкам, не нравится в летнем лагере.
- Завтра утром, - сказал я, переведя разговор, - я покидаю город.
- Так быстро? - удивился Ормузд. - Минозис помог тебе понять
предназначение? Он не должен был этого делать. Это задача не для Ученого, а
для Учителя.
- Вот и учи, - сказал я, обойдя молчанием тему Минозиса. Я не был
убежден в том, что ученый сейчас не слушает наш разговор. Я вообще не был ни
в чем убежден, кроме одного: в этом мире я чужой. Я не хотел быть здесь.
Я повернулся и пошел по улице в сторону своего жилища, уверенный, что
Ормузд последует за мной. Не услышав за спиной его торопливых шагов, я
обернулся: мальчишка стоял на пороге дома, из которого вышел несколько минут
назад, и с недоумением смотрел мне вслед.
- Ты собираешься идти ногами? - спросил он.
- Не на руках же, - ответил я, понимая, что опять совершаю глупость.
- Послушай, Ариман, - сказал Ормузд, подходя ко мне, - ты не знаешь
формулировки закона Липара, это естественно, но пользоваться им ты должен
уметь!
- А я не умею, - резко сказал я, - ну и что?
- Умеешь, - уверенно заявил Ормузд. - Даже кошки умеют.
- А я...
- Ты же сказал, что можешь представить себе свою комнату!
- Могу, - согласился я и понял наконец, чего добивался мальчишка. Я
представил помещение, в котором провел ночь: стены, размалеванные чьими-то
мыслями, которые я по собственной лености не удосужился прочитать, окна,
выходящие на запад - солнце на закате освещало комнату не зеленовато-желтым
своим видимым светом, а невидимым взгляду отражением каких-то мировых идей,
и их я тоже пока не понимал, из-за этого вчерашний закат навеял на меня
мировую тоску, и я боялся увидеть его вновь - во всяком случае, не в своей
комнате; мне казалось, что в любом другом месте закат не произведет на меня
такого ошеломляющего впечатления.
- Ну же! - нетерпеливо сказал Ормузд, и я решился: прыгнул вперед,
будто в воду Балтийского моря в холодный сентябрьский полдень. В мозгу
что-то перевернулось, ноги мои разъехались в стороны, я крепко ударился лбом
о твердый предмет, который оказался почему-то полом - я поднялся на колени,
обнаружив себя посреди своей комнаты, между столом и тахтой, а Ормузд стоял
надо мной, не собираясь помогать.
Пожалуй, мальчишка наблюдал уже так много странностей - с его точки
зрения! - в моем поведении, что мне и смысла не было изображать из себя
того, кем я не был на самом деле. Я поднялся на ноги (коленки дрожали, будто
я пробежал несколько километров) и сел на стул.
- А если бы я плохо представлял себе место, куда хочу переместиться? -
с любопытством спросил я.
- Можно подумать, что ты его хорошо себе представил, - буркнул Ормузд.
- У тебя на лбу синяк, давай я палец приложу.
Он подошел ко мне и дотронулся до лба пальцем - саднящая боль мгновенно
утихла, и ко мне вернулась способность нормально думать.
- Минозис, - сказал я, - требует, чтобы я убрался из города не позднее,
чем завтра. Он считает, что я опасен, и он прав, хотя и не понимает причины.
Видишь ли, в отличие от тебя и от всех, здесь живущих, я помню все, что
происходило со мной до моей смерти.
- До... чего? - недоверчиво переспросил Ормузд. - Ты помнишь то, что
делал прежде, чем возник?
- Именно, - кивнул я.
- Это невозможно! Первый закон Игнасиаса...
- Про Игнасиаса ты мне расскажешь потом, - прервал я. - Я помню, и если
это противоречит какому-то закону, то тем хуже для закона. Мне нужно все
здесь объяснять - каждое движение, каждый шаг, каждую мысль. Но... - я
подумал и нашел правильную формулировку. - Когда я узнаю что-то новое об
этом мире, когда я начинаю чувствовать себя здесь увереннее, я забываю
что-то о мире, в котором жил.
- О мире, в котором жил... - зачарованно произнес Ормузд, не отрывая от
меня пристального взгляда.
- А я не хочу забывать, - продолжал я. - Я люблю... любил жизнь...
Господи, как я любил! Я был там детективом.
- Кем?
- Расследовал преступления.
- Расследовал что?
- Ну... Разыскивал людей, которые нарушали закон. Например, убивали
других людей. Лишали их жизни.
- Разве это нарушение закона? - удивился Ормузд. - Закон ухода - его
сформулировал Парита, кстати, - гласит, что...
- То были иные нарушения и иные законы, - прервал я мальчишку. -
Человек убивал другого человека и скрывался. А я его искал. Жил в большом
городе - он называется Москва.
- Москва? - не удержался Ормузд. - Знаю Москву. Это отсюда в трех
полетах мысли.
- Здесь есть Москва? - поразился я. - И что значит - три полета мысли?
Не отвечай, - прервал я себя. - Я закончу рассказ, а потом ты скажешь, что
об этом думаешь.
Ормузд кивнул и действительно ни разу меня не перебил. Он не понимал и
пятой части того, что я рассказывал. Он не понимал слов ("Что такое
стереовизор? - бормотал он мысленно. - Что такое СПИД-б?"), он не понимал
поступков ("Что значит - убить?"), и многих мотивов он не понимал тоже ("Что
значит - подсидеть человека?"). Мне было все равно, я должен был, раз уж
начал, выделить, выдавить из себя свою память, освободить место для чего-то,
что мне было совершенно необходимо здесь.
Я перешел к моему последнему делу - расследованию убийства Генриха
Подольского. Мои предыдущие воспоминания были вынужденно отрывочными -
попробуйте вспомнить последовательно и без лакун собственную жизнь с
младенчества и до смерти! - и лишь последний день я помнил с четкостью и
последовательностью, больше характерной не для памяти, а для биографического
фильма.
- Ты знаешь, - закончил я свой рассказ-мемуар, - я ведь был атеистом. В
России это сейчас... ну, точнее - тогда... в общем, в России это не так
модно, как было, скажем, в начале века. Но я действительно был атеистом, я
не верил в Бога, и вдруг в один день все изменилось. Сначала - когда я
понял, что Подольского не могло убить существо материальное, из плоти и
крови. Потом - когда понял, что Подольского убил я сам. Я! Ты способен
вообразить состояние человека, никогда не нарушавшего закон... И вдруг
понимаешь, что ты - убийца. То ли сон, то ли явь, и понимаешь, что есть Бог,
что это Его сила двигала твоей рукой и... И тогда я умер - наверное, умер,
потому что увидел себя сверху, а потом был черный тоннель и белый свет в его
конце, все, как описано в литературе, над которой я, бывало, иронизировал. И
вот я сам, и мне почему-то не страшно. А потом - будто глаза открываешь
после сна, полного кошмаров. Я думал, что пришел в себя, а оказалось... И
первые мои слова были к Богу, я благодарил Его за то, что Он допустил меня в
свой мир, я думал о том, что мое предназначение не завершилось, и в этот
момент появился ты... Вот и все.
- Бог? - сказал Ормузд. - Кто это? Ты сказал, что перестал в него
верить. А что - это было важно?
- Не понял, - пробормотал я. - Этот мир... Я ведь пришел сюда после
смерти.
- Наверно, - согласился Ормузд. - Хотя это, видишь ли, вопрос
терминологии. Смерть трактуется многими философами - среди них, кстати, и
Минозис, чтоб ты знал, - как полное разрушение материально-духовной
структуры. Я-то думаю, что смерть - более локальное понятие. Во всяком
случае, мне - правда, мой опыт еще невелик - пока не удалось ощутить смерть
и перевести ее в сознательный импульс, это еще впереди...
- Этот мир, - повторил я, - это - потусторонний мир, мир после смерти,
мир, где живут души умерших.
- Тогда и тот мир, о котором ты странным образом помнишь, можно назвать
потусторонним - он находится по ту сторону от этого, вот и все.
- Но это не равнозначно! - в отчаянии воскликнул я, понимая, что
разговор наш начинает вязнуть во взаимном непонимании. - Там я родился, а
сюда пришел уже после того, как закончил свой путь и умер...
- Родился - значит, возник? - поинтересовался Ормузд. - Все, что ты
сказал, - неимоверно интересно, просто неимоверно. Но извини, половина того,
что ты нагородил, - чушь. Ты не понимаешь основных законов природы.
- Если ты сейчас опять станешь сыпать именами, я выставлю тебя вон, -
предупредил я.
- Не стану, - недовольно буркнул Ормузд и по пояс погрузился в пол,
будто это были не доски, а вязкая болотная трясина. Я отступил на шаг, и
взгляд мой был, должно быть, весьма красноречив, потому что Ормузд
беспокойно огляделся, пытаясь понять причину моего недоумения, посмотрел мне
в глаза и прочитал мысль так, будто она была высказана вслух. Мальчишка
негромко рассмеялся и всплыл, доски пола будто выдавили его из себя, и мне
стало жарко - то ли от нервного напряжения, то ли от пристального взгляда
Ормузда.
- Ну и сумбур в твоей голове, - пробормотал мальчишка. - Здесь-то
обычный закон тяготения. Там, где ты обитал... ну, в той Москве... ты сам
сказал, что учился в школе. Должен был изучать хотя бы закон притяжения
предметов и идей! Это же элементарно!
- Все тела притягиваются Землей, - сказал я, - но не проваливаются же
сквозь твердый пол!
Ормузд похлопал по доскам рукой.
- Твердый, да, - сказал он, - но мысль обладает массой и,
следовательно, имеет такое же ускорение свободного падения, как...
- Извини, - прервал я Ормузда, злясь на себя. - Боюсь, мне никогда не
понять... Я чужой здесь. Я чужой здесь. Я чужой...
Должно быть, у меня началась истерика. Я бросался на стены, и они,
будто живые, шахарались от меня, я хотел вышвырнуть Ормузда вон, и он
спрятался, хотя в комнате не было ни одного места, где мог бы схорониться
даже мышонок. Я хотел разбить голову если не о стену, то о край стола, и
действительно набил на темени основательную шишку, но потом ощутил, как
воздух вокруг загустел, а материальные предметы, напротив, размягчились, и
комната стала напоминать палату психушки с поролоновыми стенами, у меня
мелькнула мысль о том, что, возможно, все так и есть - я сошел с ума, и этот
проклятый эпизод с убийствами Подольского, и Мельникова, и Алены, и
Раскиной, и Абрама, наконец, привиделись мне в горячечном бреду, а теперь я
начинаю приходить в себя в палате для душевнобольных, вот почему мне так
тяжко, а Ормузд, несносный мальчишка, - всего лишь моя овеществленная
совесть и ничего более.
Неожиданный жар опалил мне лицо - это был внутренний жар, и сжечь он
мог разве что клетки мозга. Я знал это, но все равно мне стало страшно, я
заслонился от жара руками, и тогда возникла картина, которую я уже пытался
вызвать в своем воображении, но - не получалось.
Я стоял у стола в своей московской квартире, а навстречу мне
поднималась с дивана Алена, глаза жены излучали страх, это излучение
коснулось меня и воспламенило, я стал пламенем, и мысли мои стали пламенем,
и пламенем стали мои руки. Алена в ужасе отшатнулась, и я бросился вперед,
чтобы поддержать ее, иначе она упала бы на пол.
- Нет! - крикнула Алена.
Я коснулся ее груди своей ладонью, и на розовой коже расползлось черное
пятно, будто тушь, пролитая из флакона.
- Нет! - теперь звучал наш сдвоенный крик, но все уже было кончено,
Алена лежала на полу мертвая, глаза ее не излучали ничего, и я успокоился. А
успокоившись, остыл. Я стал холоден, как астероид в межпланетном
пространстве, и от холода сжался в точку. А сжавшись, исчез.
Я исчез из самого себя - там - и возник здесь. Я сидел в позе
индийского факира на черной шершавой поверхности и не сразу понял, что это
сгоревшие доски пола.
Комнаты не было. Дома не было тоже. Пепелище. Зола, черная пыль, шлак,
оплавленные и обгоревшие части посуды и мебели.
- Интересно, - сказал голос за моей спиной, - как ты будешь
расплачиваться с городским головой?
Я обернулся - Ормузд стоял посреди того места, которое недавно было
кухней, и держал в руке оплавленный предмет, бывший недавно чайником. На
лице мальчишки осели черные сажевые пятна, и Ормузд выглядел неумытым
трубочистом. Хламида его, впрочем, осталась такой, какой и была, - опрятной,
тщательно уложенной и новой.
- Что? - сказал я, вложив в этот вопрос гораздо больше, чем мог бы
выразить, даже произнеся речь.
- Если бы я не слышал твоего рассказа, - произнес Ормузд, отбросив
сгоревший чайник, - то решил бы, что кто-то проводил ментализацию миров.
- Что? - повторил я с тупой настойчивостью.
- Что-что, - пробормотал Ормузд. - Ты слишком впечатлителен. Энергия
воспоминаний... Ты ее не сдержал, да ты и не мог сдержать, как бы ты ее
сдержал, если не знал даже, что она существует?
- Энергия воспоминаний? - повторил я.
- У тебя нет нужных инстинктов, - пояснил Ормузд, как ему казалось,
вполне исчерпывающе. - Ты вспомнил, возник эмоциональный заряд, энергия
воспоминаний - а у тебя ее накопилось не меньше миллиона энергентов, судя по
произведенному эффекту... Эта энергия перешла, естественно, в материальное
состояние и...
Он широким жестом обвел пепелище, на котором мы стояли.
- Теперь, - продолжал Ормузд, - городской голова потребует компенсации
ущерба, а ты даже чашку восстановить не способен. Младенец.
Последнее слово он произнес с видимым презрением.
- Что я могу сделать? - пробормотал я.
- Иди за мной, - резко сказал Ормузд и, перешагнув через сгоревшую
балку (Господи, - подумал я, - как мы оба не убились, когда обвалились
перекрытия?), пошел прочь, поднимая башмаками черную смрадную пыль.
- Куда ты? - спросил я.
- Прочь из города, - бросил Ормузд через плечо. - Ученый прав, тебе
нельзя здесь
...Закладка в соц.сетях
