Введение в этническую психологию

сторінка №8

...случае надобности может
воспользоваться и биологическою гипотезою. Для допущения
особой, независимой от биологической, субстанции, мне кажется,
данных нет. К "коллективной душе" сказанное относится
в сугубой степени.
* Первопричина, исходная точка (лат.)

Г. Г. ШЛЕТ

тельными и объяснительными науками перебрасывается
мост, между ними устанавливается связь, не уничтожающая,
однако, самостоятельных целей, методов и
простого бытия наук одного и другого порядка. Некоторая
запутанность в это ясное отношение вносится
тогда, когда начинают говорить, с одной стороны, о
генетической классификации, а с другой - о генетическом
объяснении, не замечая, что термин "генетический"
употребляется здесь в разных смыслах. Во втором
случае речь идет об объяснении самого генезиса, в
первом - о генезисе как факте, который, может быть,
имеет объяснение, а может быть, и не имеет его, для
дела это не так существенно, как констатирование
самого факта генезиса и развития. Путаница здесь становится
прямою ошибкою, когда приходят к идее объяснения
из генезиса. Установление "генезиса" в точном
смысле есть установление факта, который может объясняться
различным образом, как причинами, полагаемыми
вне развивающегося объекта, так и причинами,
в нем самом заложенными. В последнем случае мы имеем
дело с объяснением, приводящим к допущению
устойчивых, хотя и модифицирующихся постоянств,
"сил", "субстанции". Только в этом случае объяснение из
генезиса не есть бессмысленное понятие. В первом же
случае оно просто лишено смысла. Объяснение, например,
современных верований из их зарождения и возникновения,
объяснение свойств биологически более
совершенного организма из известных или только предполагаемых
свойств его примитивного предка, объяснение
антропологических особенностей расы из особенностей
чисто животного порядка и т.п.- все это не нелепость
лишь в устах того, кто имеет в виду в своих
объяснениях наличность постоянных внутренних сил

ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

или субстанции развития', и оно не имеет никакого
смысла для того, кто само развитие целиком сводит к
факторам внешней среды и обстановки.

Из всего этого вытекает, что раз мы в анализе предмета
наперед поставляем задачу науки в том, чтобы
проследить изменения, которым подвергается "субъект"
в зависимости от среды или обстановки, или, точнее,
хотя и шире, в зависимости от объективных и
внешних по отношению к нему фактов и факторов, и
чтобы установить в то же время некоторые постоянства,
сохраняющиеся во всех названных изменениях,
независимо от их внешней или внутренней обусловленности,
само собою ясно, что от всяких генетических
объяснений мы должны принципиально воздерживаться.
Как сказано, это не исключает возможности
изучения последовательного развития и генезиса социально-психологических
явлений там, где такое развитие
может быть фактически констатировано^ Если какой-либо
народ под влиянием, например, религиозной
пропаганды усваивает новый ряд привычных реакций на
явления природы или собственного быта, мы должны
проследить последовательность в перемене его "настроений"
и "мнений", но объяснять их "развитием души"
народа или "задатков", "сил", "способностей" и т. и,

'Ср.: Kruger. Op.cit.-S.50-51,cp. 218, 180.
^ Даже такой последовательный защитник идеи описательной
психологии, как Дильтей, вводил "развитие душевной
жизни" в состав описания (см. его fdeen, Achtes Capitel),
ставя, однако, это развитие в зависимость не от внутренних
сил, а от объективных условий (тела, среды и связи с окружающим
духовным миром). Крюгер (Ор. cit. - "S." 86), напротив,
считает, что развитие непосредственно не дано, и
потому последовательно относит генетическое рассмотрение
к "объяснению".

117

Г. Г. ШЛЕТ

заложенных в этой душе, мы не вправе. Другие резкие
примеры - перемена места оседлости, революционная
смена образа правления, радикально новое научное или
техническое открытие и т. д. и вызываемая ими перемена
быта, привычек или способов душевного отзыва на них.
Лучше было бы в таких случаях даже не называть соответствующее
изображение "развитием" или "генезисом",
хотя бы в результате самых крайних перемен в
"настроениях" народа, класса, вообще организованной
так или иначе группы и обнаружилось постоянство, которое
связывало бы в определенное единство самые
крайние моменты прослеживаемой последовательности.
И в последнем случае всегда может оказаться, что продолжают
существовать объективные условия, поддерживающие
указанное постоянство. Так, например, перемены
в национальном настроении могут столкнуться с
утойчивостью классовых или профессиональных привычек,
и наоборот. Обращение к "субстанции" здесь
всегда опасно, чту менее заметно, когда от изменения
группового и классового "сознания" приходится обращаться
к постоянству народного "духа", но в чем легко
убедиться, если взять в пример постоянство именно
класса, профессиональной или идейной группы в противоположность
национальной изменчивости. Если бы
это было не так, то мы должны были бы последовательно
допустить также душу класса, сословия, профессионального
объединения и т. д. Никто не мешает,
однако, и при нашей точке зрения говорить об устойчивости
"диспозиций" (приобретенных в коллективном
опыте), постоянстве выработавшихся "внутренних установок",
коллективной "апперцепции" и т. п., не нужно
только за ними предполагать готовой "врожденности".

ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

В целом все это все-таки не есть отрицание возможности
генетической психологии, а только требование
для нее точного места. Впрочем, по отношению к коллективной
- как социальной, так и этнической психологии
- мне хотелось бы зародить и общее сомнение
в приложимости к ней генетического объяснения.
Пусть расовая биология и генетика отыскивают их, а
на вороту психологии и без того висит слишком много
брани и упреков метафизичности. Естествознание достаточно
прочно стоит на своих ногах и достаточно
богато, чтобы позволить себе роскошь метафизических
объяснений, психологии же лучше вести образ жизни
более скромный. В конце концов, если биологам и
удастся превратить свои "завитки" и "зачатки" в реальность,
для психологии все же они останутся только
потенциями, актуализация которых будет продолжать
требовать своего самостоятельного изучения и исследования.


Можно было бы допустить еще такое толкование
развития коллективной душевной жизни, при котором
последняя объяснялась бы структурою и развитием
материальной жизни общества. Так, этнологи говорят
не только о материальной, но и о "духовной" культуре
народов. Со времени Бастиана последняя никогда не
упускалась из виду. Но стоит посмотреть любое современное
сочинение Шурца, Шульце, Фиркандта и др.,
особенно охотно останавливающихся на "духовной
жизни" первобытных народов, чтобы убедиться, что у
них речь идет фактически о языке, мифах, верованиях,
искусстве, т. е. системах "духа", которые сами -
постоянный повод для объективных психологических,
субъективных реакций составляющего народ коллектива.
Можно спорить, составляют ли эти объекты

Г. Г. ШЛЕТ

предмет этнологии, но нужна предвзятая психологическая
объяснительная точка зрения, например, как у
Вундта, считающего всякий (объективный) "продукт"
духовной культуры продуктом (субъективного) психологического
происхождения, чтобы считать их непосредственно
предметом психологии.

Дальше всего как будто идет этнографический материализм,
как случай исторического материализма
вообще. Он объясняет духовную культуру и душевный
строй коллектива из развития материальных сил общества,
в конечном, итоге, из развития производительных
сил. Но можно ли такое объяснение назвать
генетическим в точном смысле? Генетическое объяснение
здесь было бы в двух случаях: 1) если бы оно
велось при допущении внутренних законов и сил самой
душевной жизни, что прямо отрицается теорией,
и 2) если бы теория отрицала наличность душевной
жизни, сознания, считая их только лукавым эпифеноменом
материальных процессов, своего рода "наваждением".
Но исторический материализм, сколько мне
известно, сознания как факта не отрицает, он только
объясняет его иначе, чем сторонники других теорий'.
Он не говорит, что духовная и душевная жизнь состоят
из материальной, а утверждает лишь, что послед'
Ср. напр"имер", Бухарин Н. Теория исторического материализма.
- М.: Гос. Изд., 1922. - С. 262-4. С прозрачною ясностью
формулирует свою мысль Л. И. Аксельрод (Ортодокс): "Основателям
исторического материализма была очень хорошо известна
та очевидная и банальная истина, что если бы не было
человека с его психическими свойствами и способностью к
умственной, сознательной деятельности, то не было бы ни
общественной организации, ни всемирной истории. Исторический
материализм никогда не отрицал факта существования
сознания и значения его в историческом процессе, а ста120


ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

няя определяет и предопределяет первую, и опятьтаки
предопределяет - что особенно важно - не для
каждого отдельного индивида, а для коллектива. Это
значит, она обусловливает известную духовную и душевную
диспозицию коллектива, вопрос же о том, в
каких актах и переживаниях эта диспозиция фактически
актуализуется, только указанием на факты и может
быть разрешен. Лишь в неточном смысле можно такое
объяснение называть генетическим, как оно себя
и называет; это есть объяснение материалистическое
и экономическое. А потому и здесь пусть сами экономисты
решают, что такое "силы", о которых они говорят,
нуждаются они в субстанции, или не нуждаются.
Для психологии обращение к их субстанциальному генетическому
значению - чистая метафизика. Методологически
указываемое объяснение может занять свое
место, как разъяснено в начале этого параграфа, вместе
с объяснением биологическим, имманентным и
другими возможными, рядом с описательным и классифицирующим
описанием, не исключая его. Принципиально,
однако, нужно всегда и строго различать
такое объяснение, которое имеет в виду коллектив как
такой, и объяснение, для которого реальностью, подлежащею
объяснению, остается все-таки индивид. Всярался
открыть объективные причины исторического развития
и общественного сознания" (Философские очерки.- Спб.,
1906. - С. 180). Что касается объяснения генезиса сознания, то
этот же вполне авторитетный в вопросах материализма автор,
подкрепляя свое суждение ссылками на Г. Плеханова, категорически
заявляет: "Чаще всего против него [материализма]
приводится возражение, состоящее в том, что материалистическое
учение не объясняет возникновения сознания. Но материализм
и не берется объяснять это происхождение" (курсив
мой. - Ibid. - С. 167).

121

Г. Г. ШЛЕТ

кое генетическое - биологическое, расовое, антропологическое
и т.п.- объяснение всегда и непременно
остается объяснением индивидуальным. Законы и теории
наследственности, лежащие в основе такого типа объяснения,
применяются индивидуально-распределительно.
Напротив, объяснение экономического материализма
есть именно объяснение коллективного как такого;
его дистрибутивное применение ничего, кроме ошибки,
дать не может и, как сказано, дистрибутивный
смысл оно приобретает только при гипостазировании и
объясняющего фактора, и объясняемого явления. Само
собою разумеется, что генетизм в разъясненном смысле
вызовет к жизни вслед за индивидуализмом и другие
симптомы биологистической метафизики, вроде пресловутой
органической теории (Спенсер, Шеффле, и
под"обные" и т. д.

XIV

Особо остановлюсь на одном толковании генетической
психологии, которое также должно
быть отведено при определении задач этнической
и социальной психологии. В современной психологии
все чаще встречаются сетования на то, что психология
изучает свой предмет - человеческого субъекта,
- как если бы жизнь его индивидуальности протекала
вне всякой среды, прежде всего вне зависимости от социальной
обстановки этой жизни. Соответственно повышаются
надежды -на психологию этническое и социальную,
а вместе и на генетическую. И то и другое,
может быть, не лишено основания. Генетическая психология,
прослеживая развитие человеческого индивида
от ребенка до развитого взрослого субъекта, несомненно,
может заполнить много пробелов современной
(дырявой) психологии. Генетика и биология здесь для
психологии - надежные точки опоры. Но именно поэтому
и непонятно, зачем это связывать' с психологией
социальной? Ибо учитывать при изучении законов ин'
Как делает, например, Крюгер. - Ор. cit.-S. 16, 141,216
et pass.

Г. Г. ШЛЕТ

дивидуальной психологии социальную, а равным образом
и географическую, климатическую и пр"оч." среду
отнюдь не значит заниматься социальной психологией.
Это - все та же индивидуальная и общая психология.
Аберрация возникает оттого, что за индивидом,
за его спиною, воображают "род" как некую субстанциальную
сущность, преходящим проявлением которой
начинают считать индивида.

Для тех, кто не желает делать такого допущения и в
то же время не принимает иного "носителя" душевных
состояний, кроме человеческого индивида, вообще не
может существовать социальной психологии как специфической
и самостоятельной науки, а не простой "части"
общей психологии. В таком положении оказывается, например,
Зиммель'. Он отвергает "мистицизм" душевных
процессов вне индивидуальной души и единственной законной
проблемою социальной психологии считает вопрос:
какие модификации испытывает душевный процесс
индивида под влиянием общественной среды?
Последовательно он и приходит к заключению, что социальная
психология - не сочиняемый с индивидуальною
психологией pendant*, а лишь часть последней. Однако
Зиммель не отрицает того, что факт влияния на
душевную жизнь общественной среды дает право на
особый тип вопросов - частью статистических, частью
этнологических. Особенность последних состоит в том,
что при известных условиях мы познаем не индивидуальные
ряды явлений, а некоторое среднее, обращаясь к
особого рода понятию - типу. Последний не есть какой-либо
особый реальный носитель душевных свойств,
а есть некоторая идеальная конструкция. Этим Зиммель

' Simmel G. Soziologie. - Lpz., 1908. - S. 556-563.
* Наряду, в дополнение (фр.)

124

ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

дает очень много. Ведь установление типа не есть изучение
индивида как индивида, а есть оригинальное образование,
принципы которого не совпадают с принципами
построения общего понятия. А с другой стороны,
если возможны типы индивидуальных характеров, образов
поведения и т.п., то они - именно как индивидуальные
образования - возможны и там, где речь идет о
взаимодействии индивидов, что Зиммель и считает характеристикою
общественного как предмета социологии.
Тип не есть "носитель" в смысле субстанции, и
именно поэтому изучение типического не может быть
объяснительным, но он может быть "выразителем" в
смысле репрезентации, и притом коллективного по
преимуществу. Вопрос только в том, как к нему прийти?
Если у нас есть достаточно материала для построения
культурного и психологического типа, например,
романтика, мы это более или менее методологически
сознательно делаем. В чем же здесь метод? В том, что на
первого же взятого нами для обследования представителя
данного коллектива мы уже смотрим как на репрезентанта.
Дальнейшая идеализирующая конструкция
состоит в том, что при сравнении его с другими подобными
мы узнаем его собственное, специфическое, всецело
индивидуальное. Положительный остаток от сравнения
затем сопоставляется с другими типическими образованиями
той же сферы культуры - положительная
сумма признаков восполняется отрицательною. Если бы
у нас не было данных для положительного сравнения,
мы ограничились бы отрицательным - например, если
бы мы попробовали восстановить тип автора "Слова о
полку Игореве" как социально-психологический тип.
Общая психология этого метода не знает. Его знает,
правда, психология дифференциальная, и нужно приГ.
Г. ШЛЕТ

знать, что по отношению к ней социальная и этническая
психология - действительный pendant.

Зиммель говорит только о социальной психологии,
хотя имеет в виду и национальные общественные образования
- не случайно он говорит об "этнологическом
интересе" в психологии. Насколько мы вправе отделить
этническую психологию от социальной и не
рассматривать первую только как часть второй, об этом
нам еще придется говорить, но нельзя не видеть методологической
ценности принятия за исходный пункт
именно социально-психологических определений. При
таком подходе к проблеме, во-первых, яснее видна недопустимость
субстанциального носителя коллективной
души, ибо объектом социальной психологии являются
не только исторически устойчивые коллективные образования
вроде класса, профессии, сословия и т.д.,
но также ad hoc и вольно организующиеся объединения
идейные, преступные, вообще сознательно целевые.
А во-вторых, характеристика "носителя" коллективной
души как типа, как идеального образования
утверждает принципиально описательный характер соответствующего
исследования.

В общем, следовательно, аргументацию Зиммеля я
готов скорее толковать в свою пользу, чем против защищаемого
мною понимания этнической и социальной
психологии', в особенности если сопоставить сказанное
с остальными соображениями Зиммеля о социальной
психологии. Так, со сказанным выше о недостаточном
понимании коллективной психологии как психологии
действующих масс вполне согласуется то, что Зиммель

' Поэтому я считаю только поверхностным сопричисление
Зиммеля к Паулю в решении вопроса об отношении психологического
индивида и коллектива. Ср.: Kriiger. Ор. cit. - S. 137.

126

ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

говорит о "непосредственном, чувственном действии
массы" как мотиве, побуждающем к допущению особой
коллективной души. По его разъяснению, здесь
единство результата неправильно ведет к предположению
некоторой единой внутренней причины и субъективного
носителя. Отказ от этого предположения, как
сказано, достаточное основание для размежевания
психологии генетической и социальной. Еще важнее
это для той же цели и для опровержения ложного психологического
предрассудка, поддержанного Вундтом
и его учениками, о сводимости духовных образований
культуры к психологическим объяснительным и генетическим
законам. Развитие языка, государства, права,
религии, нравов и других форм - добавим, объективных
форм - духа выходит далеко за пределы единичной
души, какое бы участие мы в них индивиду ни приписывали.
Это-то и побуждает, по мнению Зиммеля, к "мистическому"
допущению души коллективной. Нужно, однако,
различать духовные процессы, в которых возникают
и действуют право, язык и т.д., от "идеальных, для
себя мыслимых содержаний их". Эти последние - например,
слова и формы языка, как они находят место в
словарях и грамматиках, нормы права - в законодательных
актах, догмы религии и т.п.- "обладают внутренним
достоинством, независимо от отдельных случаев
их применения индивидами". Они обладают значимостью,
которая не есть душевное существование, и
так же мало имеют нужду в эмпирическом носителе,
как и Пифагорова теорема. К такому носителю приходят
путем ложной альтернативы: если духовное не присуще
индивидуальному духу, оно должно быть присуще духу
социальному. Но есть еще нечто третье, "объективное
духовное содержание, в котором ничего психологичесГ.
Г. ШЛЕТ

кого уже нет, как не есть нечто психологическое логический
смысл суждения, хотя он и может достигнуть
реальности сознания лишь внутри и вследствие душевной
динамики". Из этого следует, что если тут и можно
говорить о "происхождении", то в действительности
можно обращаться только к взаимодействующему множеству
индивидуально-психологических единиц, а поскольку
названные духовные содержания рассматриваются
в собственном единстве, "они вообще не имеют
никакого происхождения, а суть идеальное содержание,
как и Пифагорова теорема по своему содержанию не
имеет никакого происхождения. Это и есть последний
ответ на вопрос о генетическом объяснении применительно
к духу как объективному содержанию. Оно дано
объективно, как даны и "вещи" окружающего эмпирического
мира, а потому, как и последние, оно - объект
и повод для душевных реакций и отзывов каждого связанного
взаимодействием или организацией коллектива.
И в заключение: как, невзирая на меняющееся от
случая к случаю особое и единично-неопределенное
реагирование индивида, мы говорим о характерных и
типических чертах его поведения, так и реакции на
вещь или идею со стороны вызванного коллектива мы
также можем рассматривать в отнесенности не к субстанциальному
субъекту, а к идеально-типическому.

Если бы нам все-таки пришлось, в выше разъясненном
смысле, говорить в описательном порядке о "генезисе"
и "развитии" коллективной "души", то это было
бы только развитие самого коллектива - народа, класса
и т.д. Он сам в своей коллективности - носитель,
другого нет. Как его изучать - вопрос интереса и цели.
Можно, напр"имер", изучать развитие данного общества
(народа и пр"оч." с целью установить психологиВВЕДЕНИЕ
В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

ческую теорию этого развития - как сказали бы понемецки,
Entwicklungstheorie. Это и было бы установлением
общих законов психологии', психологическое
объяснение, скажем, в этнологии или социологии. Оно
было бы принято теми, кто не заметил бы в этом ошибки
псих алогизма. При принципиальной методологической
предпосылке оно так же неприемлемо, как неприемлемо
и обратное - этнологическое объяснение в психологии^.
Но можно видеть перед собою и другую цель:
изображение психологии общества самого, его душевной

' Крюгер упрекает в этом Вундта, когда говорит, что его
Volkerpsychologie есть психологическая интерпретация этнологических
фактов, поскольку он смотрит на нее лишь как на
расширение "общей психологии", лишь как "применение" ее
к фактам культуры (Ор. cit. - "S." 157). И в то же время он
воображает, что достигнет чего-то лучшего, если вместе с
Вундтом будет считать культуру "продуктом" и "результатом"
душевной деятельности (ср.: S. 127-8, 133 С.), но только "генетически"
признает в "психологических необходимостях" "носителей
и внутренних двигателей": "формирующие силы" всякого
культурного развития (S. 177).

^ И то и другое, однако, допустимо применительно к отдельным
случаям в эмпирической практике науки. Этнолог в
отдельных случаях может обратиться к психологии за нужным
ему объяснением, как и психолог должен обратиться к этнологии
за разъяснением особых (этнических) условий, в которые
он может поставить изучаемый объект. От этой практической
взаимопомощи наук психология не становится частью этнологии
и этнология не становится частью психологии, одна
не смотрит на другую как на свое основание. Впрочем, нельзя
отрицать, что этнологическое объяснение в психологии и
фактически, и методологически менее одиозно, чем психологическое
в этнологии. Происходит это оттого, что материально-этнологическое
объяснение, обращающееся к "условиям",
не есть объяснение в собственном смысле, но все же есть "дополнительное"
(к установленному внутреннему объяснению)
правомерное обоснование. Оно таково в широком смысле реаль129


Г. Г. ШЛЕТ

и духовной жизни, эвентуально и в специальном случае,
изображение (описание и характеристику) душевной
жизни общества (народа и пр"оч." в его развитии,
то, что по-немецки называется Entwicklungsgeschichte.


Чтобы покончить с "генетическим объяснением",
укажу еще на одно недоразумение, которое может толкать
к нему. Оно также проистекает из неправильной
дилеммы. К генетическому объяснению психической
жизни обращаются тогда, когда считают единственным
ему противопоставлением объяснение механическое'.
Успехи психологии иллюстрируются иногда ссылкою
на факт, что она наконец освободилась от идеала
механического естествознания и становится на путь естествознания
органического. Однако, откуда известно,
что есть только эти два типа объяснения? В общей форме
вопрос о видах действительности, о действующих в
них причинах и о соответствующих видах объяснения
здесь решать не место, но априорно ясно, что указанная
дилемма устанавливается произвольно. Точно так
же ясно и то, что если бы даже она была обоснована,
можно было бы, поскольку объяснение вообще протиной
детерминации, но именно потому оно не просто акцидентально,
каковым по существу является психологическое
объяснение в этнологии. Так, когда мы "объясняем" быстрый и
энергичный рост злака наличностью подходящего удобрения,
это объяснение действительно лишь при предпосылке, что
действующие "силы" роста растения - в нем самом, но они
(дополнительно) поставлены в благоприятные для их обнаружения
или актуализации условия: если бы мы, в отдельных
случаях, объясняли состояние почвы (напр"имер", сырость ее
наличием растения, предохраняющего ее от высыхания), такое
объяснение было бы акцидентальным.

' Ср.: Kniger. Ор. cit. - S. 50.

130

ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

вополагается описанию, отрицать оба ее члена. Такова
именно защищаемая на этих страницах позиция - в
пользу описания на основе интерпретации. Вследствие
этого у нас и получилось, что объективность, по которой
направляются вопросы социальной психологии,
дается социологией и вообще так называемыми общественными
науками, а этническая и, ее "продолжение",
историческая психология направляются соответственно
этнологией и историей вещей и идей, учреждений
и культуры. Этим самим по себе уже достаточно
обосновывается и то, что этническая психология не
превратится в законоустанавливающую психологию,
отвлеченную от всего конкретного и живого. Напротив,
во всех вопросах и ответах она должна быть конкретною,
приуроченною к определенному коллективу, народу,
определенному времени, определенной культуре.

XV

Невыясненным остается еще вопрос, почему и
при каком ограничении коллективных типов

психология может быть называема этнической
психологией. Но прежде чем перейти к разрешению
этого последнего вопроса, нужно остановиться еще на
некоторых затруднениях в нашей проблеме, на кото...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9

Поділитися у соцмережах