Жанр: Психология
Введение в этническую психологию
...е единства, которые
определяются лишь при рассмотрении совместного и
взаимного действия индивидуальных единств, и которых
развитие может рассматриваться само по себе, как
некоторая непрерывность, несмотря на то, что индивидуальные
единства одно за другим вовсе исчезают
(V"olkerpsychologie." -1.-"S." II),- это область этнической
психологии. В результате на место "механики
представлений" выступает алгебра актов: народная душа
- общий знаменатель "коммунитета", язык, миф,
нравы - общие делители, индивидуальные "остатки" -
прочие делители...
Если этим сколько-нибудь преодолевается "интеллектуализм
и индивидуализм" гербартовской психологии,
то зато совершенно затемняется различие единичного
и множественного, т. е. затемняется основное для
Лацаруса и Штейнталя понятие коллективного. Отсюда
понятно и то утверждение Вундта, которое, на первый
взгляд, может показаться парадоксальным: между индивидом
и совокупностью - нет резкой грани! "Вследствие
постоянных взаимодействий между индивидами и
совокупностью - неизбежно, что границы между тем,
что относится к целому, и тем, что составляет собственность
индивида, отнюдь не могут быть резко проведены.
Можно даже сказать: взаимное слияние обеих
областей до такой степени лежит в природе предмета,
что было бы ошибочно, если бы его хотели устранить
искусственными различениями понятий в этой переходной
области" (Ibid.) Предмет этнической психологии
этим, однако, не спасен, так как все-таки остаетГ.
Г. ШПЕТ
ся неясным, как может психология изучать лук и стрелы
таитянина, ожерелья таитянки, шаманский бубен
якута или halala! зулуса, когда все это - не психические
процессы... Вундт достиг только того, что неясное
значение "коллективного" у Лацаруса и Штейнталя
сделал еще более темным. Мы видели, что общное коллективного
народного духа у Лацаруса и Штейнталя
означало также общее членам народа и что поэтому
именно этническая психология имеет право на свое
наименование. Этот оттенок понятия коллективного
остается и у Вундта, но он станет нам яснее, если мы
воспроизведем еще его понятие "духовного коммунитета".
В утщт различает два направления, по которым
переживания единичного сознания выходят
за пределы собственной причинности:
естественную среду и духовную^. Отношение индивида
к последней есть его отношение к "духовному коммунитету".
Материалистическая и интеллектуалистическая
психология, по убеждению Вундта, разрешить
проблемы этого отношения не могут. В другом положении
находится психология волюнтаристическая. Точно
так же и гипотеза субстанции тут бессильна, а только
гипотеза актуальности разрешает проблему (Logik. -
III. - "S." 292-293). На почве этих предпосылок легко
определить, что представления, чувства, аффекты,
волевые побуждения возникают без необходимого существования
духовного коммунитета однородных индивидов,
а потому относятся к единичному сознанию
(Ibid. - "S." 294). Напротив, язык, мифологические
представления, волевые развития, осуществляющиеся
в форме нравов, предполагают в качестве субстрата
Logik. - III. - "S." 291; ср. ibid. - "S." 23.
53
Г. Г. ШЛЕТ
духовный коммунитет, потому что при их возникновении
индивид действует только как частичная сила,
которая вызывает явление в связи и во взаимодействии
с другими подобными частичными силами. Но так
как произведения народной души сводятся к душевным
энергиям множества стоящих во взаимодействии
единичных душ, то общие принципы для объяснения
этих произведений и этих элементов - те же, что и в
единичном сознании. Разница только в том, что они не
могут быть объяснены из одного сознания, "а покоятся
на духовном взаимодействии многих, которые относятся
к названным процессам подобно тому, как элементы
представления и воли относятся к сложным представлениям
и волевым действиям индивида" (Ibid. -
"S." 295). Носитель такого "духовного коммунитетат" с
"тем же правом, что и психический индивид, может
быть назван духовным организмом". Всякое фундаментальное
жизнепроявление такого совокупного организма,
в свою очередь, есть органическая связь составных
частей его. "Таким образом, жизненная область
языка, искусства, мифа, нравов образует духовные организации,
которые содержатся в более обширном органическом
единстве народного коммунитета" (Ibid. -
"S." 296). Последний носит в себе способность развить
самостоятельное волевое единство, сообщающее ему характер
совокупной личности, подчиняющей себе отдельных
лиц, его составляющих.
Я не могу, разумеется, входить в рассмотрение
вундтовской волюнтаристической мифологии, а если ее
оставить в стороне, то - что же он внес нового на
место осужденной им у гербартианцев аналогии между
механизмом представлений в индивиде и взаимодействием
индивидов? - Опять-таки общность воли на месВВЕДЕНИЕ
В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ
то общности представлений в коллективном духе. Но
как же себе представлять эту общность, и притом так,
чтобы здесь не было гипостазирования воли, а только
эмпирические данные?..
Есть два признака, которые позволяют различить в
совокупной жизни индивидуальных и общных духовных
движений определенные факты как факты родовой
(genereller) и как факты индивидуальной природы:
1) вмешательство отдельных лиц, индивидов (Einzelner),
2) область произвольных действий с сознательными мотивами.
И то и другое лежит вне процессов этнопсихологических.
"Для последних, напротив, сохраняет превалирующее
значение область импульсивных волевых
действий (die triebartigen Willenshandlungen)" (V"olkerpsychologie."
- 1. - "S." 12). Замечательно, что, исходя
из этого разделения, Вундт проводит различие между
"первобытным" (Naturvolk) и "культурным народом",
тогда как для непредвзятого человека ясно, что последнее
разделение может быть получено только путем
обобщения чисто эмпирического материала, а предпосылки
волюнтаристической метафизики так же мало
могут решить вопрос, как и предпосылки любой иной
метафизики. Но даже не на это сейчас я хотел бы
обратить внимание, равно и не на то, что определение
области этнической психологии как области импульсивных
волевых действий нисколько не соответствует
содержанию этой науки', - хотя бы даже мы приняли
' Из этого разделения волевых актов тем не менее исходит
Фиркандт в своей в других отношениях очень интересной
книге: Vierkandt A. Naturvolker und Kulturvolker. - Lpz., 1896.
Шпанн, напротив, совершенно справедливо указывает, что
это разделение как критерий социально-психологического
неприемлемо, так как Вундт должен был бы, согласно своим
Г. Г. ШЛЕТ
исключение из ее содержания "науки" и "высших
форм" коллективной жизни и ограничились только
языком, мифом и нравами. Не в этом сейчас дело, тем
более, что здесь Вундт уже получил ответ (в особенности
со стороны Дельбрюка, что касается языка).
Нас интересует только вопрос о характере "общности",
на которую направляется, как на свой предмет,
этническая психология. Неужели только в импульсивных
актах и есть "общное" у единиц, составляющих
"народную душу" или "духовный коммунитет"? Почему
же этническая психология была названа у Вундта
"продолжением и расширением" индивидуальной психологии?
Не правильнее ли тогда было бы называть
соответствующую науку не этнической психологией, а
зоологической психологией?.. Но допустим, что дело
так и обстоит, как учит нас волюнтарист Вундт, снисходительно
простивший интеллектуалистический недостаток
Лацаруса-Штейнталя. Как мы приходим к
этому общему? Как и у основателей этнической психологии,
ответ на этот вопрос в сущности предрешен
признанием, что этническая психология есть объяснительная
наука. Только теперь Вундт указывает и то
"начало", из которого должно исходить в ее объснениях.
Едва ли при таких условиях нужно было так много
рассуждений со стороны Вундта, чтобы убедить читателя,
что все эти объяснения сводятся к самым элементарным
индивидуально-психологическим обобщениям.
Предмет этнической психологии растаял в разъяснениях
Вундта.
определениям, отнести к области этнической психологии,
между прочим, также хозяйство и семью. CM.: Spam О. Wirtschaft
und Gesellschaft. - S. 114. Впрочем, сам Шпанн уделяет
этнической психологии весьма скромное место (ср. его книгу
Kur^gefates System der Gesellschaftslehre. -В., 1914).
ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ
Какое же основание имеет Вундт называть эту объяснительную
науку, сводящуюся к законам импульсивных
волевых действий, этнической психологией?
В статье о целях и путях этнической психологии
Вундт мотивировал право на это название тем, что
народ является "важнейшей" формой духовного общежития
"S." 25; ср.: Logik... - III. - "S." 228). В Volkerpsychologie
он повторяет тот же аргумент, но признает
само название "несовершенным", так как осмысленнее
было бы, по его мнению, противополагать индивидуальной
психологии социальную (1. "S." 2). Наконец,
этот же мотив в Elemente der Volkerpsychologie заставляет
его предпочесть старый термин не только "социальной
психологии", но и "коммунитетной психологии"
(Gemeinschaftspsychologie... - S. 4). Дело, может
быть, не в названии, но неумение обосновать термин
указывает на неясное представление его содержания...
"Важнейший" есть определение всегда акцидентальное;
как я уже указывал по поводу определения Лацаруса-Штейнталя,
принципиальной необходимости
выделить "народ" в особый предмет изучения в таком
определении не видно. В Elemente Вундт, вспомнив,
по-видимому, их рассуждения о народе (S. 6), воспроизводит
аргумент, по которому этнологическая генеалогия
не совпадает с квалификацией народа в этнической
психологии. Но Лацарус-Штейнтадь и тут пошли
дальше, признав субъективность в определении
этой категории. Вундт не остановился на этом странном
и интересном затруднении в определении своей
науки и готов охотно уступить ее наименование. Больше
того, приводя такие ничтожные аргументы в пользу
термина "этническая психология", как то, что он
уже "в приблизительно соответствующем смысле одГ.
Г. ШЛЕТ
нажды был введен" (V"olkerpsychologie." - 1. - "S." 2),
и что народы - "важнейшая" форма общежития, он
приводит весьма веский довод против термина: "Этническая
психология, - говорит он, - направляет свое
внимание на психологическую закономерность самой
совместной жизни. Местные и национальные различения
его формы для нее безразличны, поскольку они не проливают
каким-нибудь образом свет на эту закономерность"
(Ibid. - "S." 3; разрядка моя). Получается нечто
весьма интересное: сперва мы отвлекались от всех индивидуальных
различий, затем в этом абстрактном остатке
нужно отвлечься от "местных и национальных"
различий - в итоге, какая же этническая психология?
Это - именно Gemeinpsychologie, как предложил ее
называть один лингвист (О. Диттрих), не имея, впрочем,
здесь в виду получающегося таким образом каламбура...
В целом, я считаю, что вундтовские определения
этнической психологии сами не возвышаются над
уровнем "импульсивных" актов, и, имея в виду приведенное
выше предсказание русского ученого (проф.
Д. Кудрявского), согласен, что такая этническая психология
недолговечна.
1^ ак я уже мимоходом отмечал, язык, мифы,
1 ^^ нравы, наука, учреждения и пр"оч.", как
~ ^" вообще всякое "взаимодействие", поскольку
оно есть не только акт, но и "результат" - действие как
последствие деятельности, - поскольку оно, значит,
есть социальный факт, есть не что иное, как "вещь".
"Вещь" по существу не есть психологический процесс, и
как такая она изучается и в некоторых "общих" науках-социологии,
истории, этнологии,-и в специальных
- о группах, областях или сферах известных
"видов" этой вещи. Таким образом, у нас получаются
специальные науки: языкознание, наука о религиях,
история наук, история учреждений и различные "учения"
о праве и т. п.; соответственно образуются и группы
философских проблем: философия языка, религии,
права и пр"оч." Среди названных специальных наук
наибольшего развития в настоящее время достигла
лингвистика, выступающая под разными названиями:
наука о языке, языковедение, сравнительное языковедение,
психология языка, история языка; иногда психология
языка ставится рядом с историей языка, как
две части одной науки, иногда у одной из этих частей
вовсе отрицается право на существование. Как бы ни
Г. Г. ШЛЕТ
решались эти вопросы в интересах языковедения, вызываемые
ими споры существенно интересны для психологии,
поскольку в них уясняется ее роль в решении
лингвистических проблем. К высказывающимся здесь
суждениям психология должна прислушиваться с особенной
чуткостью, так как вопрос о ее роли здесь решается
обыкновенно на основании специальной работы
над конкретным материалом науки. Как бы для психологии,
в ее собственных интересах, ни казался ценен
этот материал, из этого нельзя сделать вывода, что и
сама психология нужна для этих работ. В подобного рода
решениях психолог может встретить немало дилетантства
и "психологической" наивности, но при серьезном
отношении к науке и из уважения к научной
работе другой специальности он обязан за приблизительными
и, с его точки зрения, неточными выражениями
услышать голос живых потребностей конкретной
науки. Вполне понятно, что суждения специалистовлингвистов
о значении для них психологии и этнической
психологии должны быть приняты во внимание со
всем возможным беспристрастием, так как за их иногда
случайными, иногда, может быть, и неудачными
формулировками скрываются действительно принципиальные
недоумения. Критиковать психологические теории
и аргументы лингвистов, указывать на их научную
"отсталость" -дело для психолога нетрудное, но это -
не тот путь, каким можно достигнуть научного взаимодействия
и взаимной помощи в решении научных вопросов.
Разумеется, психолог - вправе ожидать такого
же отношения к себе и со стороны лингвиста. К сожалению,
в действительности редко осуществляются эти
хорошие пожелания, и те затруднения, которые были
замечены некоторыми лингвистами, когда им была
ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ
предложена помощь этнической психологии, не встретили
должного внимания.
Поэтому возражения, которые были сделаны Лацарусу-Штейнталю
со стороны Пауля, до сих пор остались
неопровергнутыми и не потеряли своего значения.
Вундт, как легко понять из вышеизложенного, и
по существу не был в состоянии их устранить, и свою
полемику против Пауля повел в направлении, которое
самому делу мало служило. Его нападки на гербартианство
Пауля только показывают, что он не понял или
не хотел понять смысла его возражений'. Вундтовские
"исправления" в определении этнической психологии,
как мы видели, ничего не исправляли, а положительные
результаты исследований Вундта дали повод к новой
полемике^, и если бы работы Вундта можно было
признать действительным образцом этнопсихологического
исследования, то после критики Дельбрюка, и в
особенности после принципиальной критики Антона
Марти, этническая психология была бы совершенно
скомпрометирована. Правда, среди лингвистов нашлись
защитники Вундта, как, например, О. Диттрих,
' Штейнталь и Мистели и своих репликах Паулю также,
на мой взгляд, не уловили принципиального смысла возражений
Пауля (Sieinfhal- Z"eitschrift..." - XVII. - "S." 24S fT.,
Misteli Fr. - Ibid. - XIU. -"S." 376 ff.).
^ Любопытно, напр"имер", слсд"ующее" заявление автора
психологической лингвистики: "J'ai appris bien des clioses dans
Vouvrage de Wundt, mais je ii'hcsite cependant pas a souscrire ie
jugement de Hales (Mind. - Tome XII. - 1903. - P. 239): There is
far too much theory and too little fact to please us. The facts are
quoted merely as illustrations of theories, not as proofs of them. C'est
pourquoi j'estime qu'il est de loute necessite de faire dc nouveau
line revue universelle des faits et de rechercher поп pas ce que ces
faits illustrent, mais ce qu'ils prouvent" (Ginneken van. Principes
de Linguistique psychologique. - 1907).
Г. Г. ШЛЕТ
но именно от него, как я еще покажу, вышел - или,
во всяком случае, им был поддержан и развит - самый
убийственный аргумент против этнической психологии
в понимании Вундта. Не следует преуменьшать
значение аргументов, исходящих от лингвистов,
на том основании, будто они являются только частными,
касаются только одной частной проблемы этнической
психологии, так как, по свойству проблем
языковедения, его постановки вопроса приобретают
для этнической психологии совершенно всеобщий характер.
Чтобы не входить в частности и не слишком
отступать от основной темы настоящей статьи, выскажу
только следующие общие соображения.
Как бы мы ни определяли собственный предмет этнической
психологии, ясно, что сфера этого предмета
не есть ни область непосредственного наблюдения при
помощи органов чувств, ни область самонаблюдения,
ни, наконец, область идеальных конструкций. Сфера
этнической психологии априорно намечается как сфера
доступного нам через понимание некоторой системы
знаков, следовательно, ее предмет постигается только
путем расшифровки и интерпретации этих знаков. Что
эти знаки являются не только приметами вещей, но и
сообщениями о них, видно из того, что бытие соответственных
вещей не ограничивается чистым явлением знаков.
Другими словами, мы имеем дело со знаками, которые
служат не только указаниями на вещи, но выражают
также некоторое значение. Показать, в чем состоит это
значение, и есть не что иное, как раскрыть соответствующий
предмет с его содержанием, т. е. в нашем случае
это есть путь уже к точному фиксированию предмета
этнической психологии. Спор возникает не только изза
точности этого определения, но еще прежде требует
ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ
разрешения принципиальный вопрос о том, что вообще
выступает как значение, поскольку мы выделяем знаки
и выражения в специфическую область источников познания.
Таким образом, это предварительное и априорное
указание сферы предмета этнической психологии
не только ничего не говорит о его характере, но даже не
предрешает вопрос о его существовании именно как
психологического предмета. Значение может оказаться
не только психологическим, но, например, также или
только историческим, или тем и другим, но при разных
отправных пунктах интерпретации.
Под эти общие определения, как легко видеть,
подходят все области содержания, какие намечались
для этнической психологии как Вундтом, так и Лацарусом-Штейнталем,
т. е. не только язык, миф, нравы,
но и науки, искусство, религия, профессии и мн. др.'
Сопоставляя эти различные области содержания или
"отделы" этнической психологии в свете только что
высказанных соображений и сравнивая их с языком как
предметом языкознания, нетрудно видеть, что язык до
известной - и притом глубокой - степени является естественным
и наиболее близким для нас прототипом и
репрезентатом всякого выражения, прикрывающего
собою значение. В этом своем семантическом качестве
язык и является таким объектом, принципиальное обсуждение
которого a potion* имеет силу для других
' Ср. напр"имер", такое определение мифа у Потебни: "Миф
есть словесное выражение такого объяснения (апперцепции),
при котором объясняющему образу, имеющему только субъективное
значение, приписывается объективность, действительное
бытие в объясняемом". (Из черновых заметок А. А. Потебни о
мифе. - Вопросы теории и психологии творчества. - Хар"ьков".
1914.-С. 503).
* По преобладающему признаку, на основании предыдущего
(лат.)
Г. Г. ШЛЕТ
форм и видов выражения. За это говорит не только
тенденция многих современных лингвистов видеть в семасиологии
центральную и, может быть, основную
задачу языкознания, но и простое указание на ее содержание,
где за исключением собственно только фонетики,
действительно и прямо связанной с явлениями
психологического характера, доступными нам путем
прямого наблюдения и самонаблюдения, а не
путем интерпретации, все остальное содержание или
прямо входит в состав семасиологии, или тесно связано
с последней'. Настоящие разногласия начинаются
' Сколько к языкознанию и полном смысле относится также
грамматика, приведенные рассуждения не теряют своей силы.
Так, по отношению к морфологии возможно только разногласие
по вопросу о том, все ли формы слов и их части являются
категорематическими или синкатегорематическими выражениями
(или лучше: семантиками или синсемантиками, по терминологии
Марти), но, мне кажется, нельзя спорить, что все
они являются знаками, а только это для нас здесь существенно.
Что касается синтаксиса, то он прямо имеет дело со значениями,
либо с их формами, которые, в свою очередь, суть знаки
отношений (по поводу такого определения синтаксиса см. интересную
работу: Blumel R. Einflihrung in die Syntax. - Heidelberg,
1914; "Синтаксис, - говорит он, - изучает 1) известные значения,
2) формы, которые связаны с этими значениями. При
этом он должен косвенно или непосредственно иметь дело с
предложениями"). Ср. также общее положение Марти, к которому
я здесь примыкаю: "Не подлежит спору, что познания теоретической
философии языка в своей преимущественной и
важнейшей части суть познания семасиологической природы и
вполне могут носить имя "всеобщей семасиологии". Ведь семасиологическими
являются в основе все рассмотрения о свойстве
и генезисе средств языка как таких" (Marly A. Untersuchungen
zur Grundlegling der allgemeinen Grammatik und Sprachphilosophie.-Halle
a. S., 1908.- В. 1.-S. 51; ср.: Funke О. Innere
Sprachforni. Eine Einfluhrung in A. Martys Sprachphilosophie. -
1924. - S. 19-26).
ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ
только с того момента, когда мы пытаемся дать общий
ответ на вопрос, что такое значение, но дать ответ на
такой общий вопрос призваны одинаково мало и лингвист
и психолог, так как это уже - вопрос принципиально-философский.
Итак, в указанных пределах и принимая во внимание
намеченное исключительное значение языка и
науки о нем, замечания Пауля, направленные против
этнической психологии, приобретают для нас особый
интерес.
П ауль совершенно основательно уклоняется от
спора о преимуществах гербартианской или
вундтовской психологии, так как его аргументы
против этнической психологии, действительно, не
зависят от метафизических или готовых психологических
предпосылок. Он исходит из эмпирического констатирования
взаимодействия всюду, где мы встречаемся с
фактами или явлениями культурной и общественной
жизни. Некоторая основная наука, которую он называет
учением о принципах (Prinzipienlehre), имеет задачей всестороннее
выяснение вопроса о взаимодействии индивидов,
о факторах культуры и об отношении индивида в
совокупности (S. 7)'.
Главный упрек, который Пауль делает Вундту, состоит
в том, что этот центральный вопрос: как совершается
взаимодействие индивидов, для Вундта вовсе
не составляет проблемы (S. V). С этим связано ложное
мнение Вундта, будто психология изучает "результаты"
или "продукты", тогда как она может изучать только
единичные процессы. Для себя психология может изу'
Раи! Н. Prinzipien des Sprachgeschichte.-4.Aufl.--Lpz., ^
1909.
ВВЕДЕНИЕ В ЭТНИЧЕСКУЮ ПСНХОЛОтЮ
чать язык, но для этого она не нуждается в истории
языка, а опирается на непосредственное наблюдение.
Для уразумения развития языка психология - неизбежное
вспомогательное средство, но история языка
не может вознаградить ее за эту службу. Тем более не
может психология извлечь пользу из рассмотрения таких
состояний языка, о доисторической стадии которых
мы не имеем источников, хотя именно они с особенною
любовью привлекаются Вундтом. В целом Пауль
констатирует у себя впечатление, что Вундт с готовыми
психологическими воззрениями приступил к рассмотрению
языка. Нельзя не признать существенной
правоты этих замечаний, и они, как увидим, in nuce*
содержат все возражения Пауля против этнической
психологии, хотя, разумеется, нельзя допустить, чтобы
судьба этнической психологии определялась неудачами
Вундта в выполнении задач этой науки.
Упрек в отсутствии проблемы взаимодействия индивидов
и отношения индивида к обществу нельзя уже направлять
по адресу Л ацаруса и Штейнталя. В своем ответе
Паулю Штейнталь (Z"eitschrift..." - XII. - "S." 252)
особенно подчеркивает, что именно взаимодействие,
о котором говорит "учение о принципах" Пауля, составляет
главный предмет этнической психологии, что,
впрочем, ясно у основателей этнической психологии
с самого начала. Тут спор может идти только о том,
как понимать это взаимодействие? Пауль утверждает:
"Это - факт фундаментального значения, который мы
никогда не должны упускать из виду, что всякое чисто
психическое взаимодействие совершается только внутри
единичной души. Всякое обращение душ между собою -
только косвенное, опосредствованное физическим путем.
* Буквально - "в орехе", т. е. в зародыше (лат.)
Г. Г. ШЛЕТ
Следовательно, может существовать только индивидуальная
психология, которой нельзя противопоставлять
никакой этнической психологии или как бы ее там ни
называли" (S. 12-13). Факт этот, конечно, известен был и
Штейнталю, но он не увидел того, что скрывается за
этим фактом и что, по-видимому, побуждает Пауля настаивать
на нем, хотя и самому Паулю не удалось с достаточной
ясностью выразить то, что здесь является существенным,
так как вывод, который он делает, названным
фактом не оправдывается. Штейнталь, разумеется, не думал,
что возможно чисто психическое взаимодействие,
как бы действие психической энергии на расстояние,
но, повторяя это в своем ответе Паулю, он этим не заставил
Пауля отказаться от своего упрека. Однако если Пауль
действительно имел в виду не ту банальную истину,
что психическая энергия одного индивида не может действовать
непосредственно на психическую энергию другого
индивида, тогда он должен признать, что само взаимодействие
здесь носит какие-то специфические черты,
мимо которых проходит этническая психология, но которых
не мог не почувствовать Пауль в своей работе по
исследованию языка и к которым он здесь апеллирует.
Пауль сам разъясняет свою мысль: как бы мы ни представляли
себе причинную связь между различн
...Поділитися у соцмережах
