Жанр: Политика
ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА И БЕЗОПАСНОСТЬ том 2.
...авящая элита заинтересована в существовании
повышенной международной напряженности, например, для того, чтобы отвлечь
внимание общества от внутренних проблем, переключив его на внешние.
Так, в 1982 г, накануне очередных парламентских выборов правительство
Великобритании, возглавляемое тогда М Тэтчер, чувствовало себя не очень уверенно
из-за серьезных неурядиц в экономике. Ему требовалась ситуация, которая
повернула бы внимание потенциальных избирателей к существованию внешней угрозы
- не очень серьезной, но задевающей национальные чувства британцев и
вместе с тем дающей возможность правительству продемонстрировать свою твердость,
способность "в трудный момент" защитить национальные интересы Великобритании;
в конечном счете, показать, что страна сталкивается с проблемами, поважнее
внутриэкономических, и лишь данное правительство способно их разрешить.
Тут и подоспел конфликт между Великобританией и Аргентиной из-за
Фолклендских островов, захваченных тогда военным режимом Буэнос-Айреса. Нет
сомнения, что эту проблему можно было легко урегулировать политическим путем,
экономическим нажимом, апелляцией к Совету Безопасности ООН и т.д. Однако по
внутренним соображениям Лондон отдал предпочтение военному решению. Армада
его военных кораблей победоносно завершила операцию против нескольких сотен
аргентинских солдат и плохо подготовленного к сражениям с бывшей владычицей
морей аргентинского флота. На волне всеобщего патриотизма, в ореоле спасительницы
от позорного унижения, Тэтчер выиграла не только сражение за Фолкленды,
но и очередные парламентские выборы.
ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ И ВНЕШНИЙ МИР
При всем многообразии внутренних факторов, влияющих на поведение
страны во внешнем мире, в том числе и по вопросам войны и мира, решающее
значение имеет характер политической системы государства. Например, тоталитарный
режим, с одной стороны, видит внешний мир как приложение своих
идеологических (наиболее адекватных, с его точки зрения) доктрин, которые он
и пытается навязать ему силой. С другой - ему нужна международная напряженность,
чтобы ситуацией "враждебного окружения", "осажденного лагеря"
оправдывать "железную дисциплину", подчинить воле партии или вождя личные
интересы. Все это обеспечивается государственной машиной, ограничением
прав и свобод, всеобщим контролем над умами и поступками людей. И если
внешняя напряженность спадает, то тоталитарные государства принимают пожарные
меры для ее нагнетания. Так, в середине 70-х годов режим Л. Брежнева,
напуганный перспективами ограниченного открытия советского общества в случае
реализации принятого в Хельсинки Заключительного акта, начал развертывание
ракет средней дальности "СС-20", нацеленных на Западную Европу, сорвав
начавшуюся ранее разрядку международной напряженности.
Тоталитарные системы, не терпящие социально-политической конкуренции
как внутри страны, так и за ее пределами, объективно стремятся к унификации
внешнего мира по своему образу и подобию, к установлению мирового господства
("лишь преобладание социализма в планетарном масштабе полностью
сделает человечество безопасным и счастливым") или, как минимум, к созданию
своей империи. СССР, даже официально исповедуя доктрину мирного сосуществования,
тем не менее, вел дело к "победе социализма во всем мире". Когда же
это "победное шествие" испытывало заминку или возникала угроза движения
вспять, Москва без колебаний применяла насилие "для достижения своих целей
на международной арене" (Финляндия - 1940 г., Венгрия - 1956 г., Польша -
1956 г., Чехословакия - 1968 г, Афганистан -1979 г.). Точно так же вела себя
фашистская Германия.
В свою очередь авторитаризм, концентрирующий власть в руках одного
человека или структуры, не признающей принципа разделения властей, снижающий
роль представительных институтов, оппозиции, партий, ассоциаций,
видит, как правило, во внешнем мире и внешней политике средство укрепления
авторитета конкретной личности, данной группы, органа власти. Поэтому поведение
авторитарного лидера на международной арене мало предсказуемо, ему
свойственны стремление бросать вызов окружающему миру, авантюрные акции,
цель которых убедить подданных в собственной международной значимости. И
если этой цели лучше служит война, то подобный режим без особых колебаний
развязывает ее. (Так было в 1982 г., когда Аргентина захватила Фолклендские
острова, ряд арабских государств до сих пор не признает Израиль, Ирак развязал
агрессию против Кувейта в 1990 г. и т.д.).
Несомненно, военная авантюра в Чечне потребовалась российскому истеблишменту,
склонному к авторитаризму, чтобы прикрыть неудачи в экономической
модернизации страны. А югославский президент С. Милошевич просто
спровоцировал натовские бомбардировки своей страны, чтобы удержаться у
власти. Гибли люди, разрушалась инфраструктура, обеспечивающая жизнеспособность
общества, зато народ сплотился вокруг своего "любимого" вождя.
В противоположность этому демократический (либерально-демократический,
начавшийся утверждаться в странах Запада после первой мировой
войны, но особенно после второй) режим базируется (в идеале, конечно) на легитимном
волеизъявлении народа, представительных органах управления, соблюдении
неотъемлемых прав свободы личности, данных ему от рождения, уважении
права меньшинства, превращающего легальную оппозицию в непреложный
элемент системы. Решая конфликты, возникающие в обществе, мирным путем,
на основе права, существующих законов, установлений, традиций, институтов,
демократический режим имеет тенденцию рассматривать и внешний мир
как сферу неизбежных компромиссов (стыковки национальных интересов десятков
государств, равноправного их взаимодействия, неизбежности (в общих интересах)
их взаимной сдержанности и приспособления друг к другу в соответствии
с принципом "живи и жить давай другим".
ДЕМОКРАТИИ НЕ ВОЮЮТ ДРУГ С ДРУГОМ
Наверное поэтому в политическом мышлении Запада в последнее десятилетие
утверждается понимание, что нынешние демократии, как правило, не ведут
войн друг против друга - не вообще войн, ибо эти страны могут быть втянуты в
них тоталитарными или авторитарными режимами, могут вынуждаться предпринимать
превентивные акции в случае угрозы в той или иной форме их безопасности;
речь идет именно и прежде всего об исключении войн друг против друга. Нередко
эти два различных суждения - 1) демократии вообще не ведут войн и 2) не
ведут войн друг с другом - отождествляются, возможно, и неосознанно.
Между тем в 1939 г. известный американский политолог К. Стрейт, предлагая
создать союз (направленный против фашизма) тогдашних демократий в составе
15 государств, подчеркивал: "Ни одна из этих демократий в последние 100 лет не
воевала друг с другом" . Во всяком случае, многие исследователи, эксперты, политики
ныне склонны видеть в этом тенденцию (наверное, еще рано говорить об этом
как о закономерности) развития современных международных отношений.
В ряде случаев подобное видение ситуации становится концептуальной
основой международного курса отдельных стран. Так, американские исследователи
Х. Фарбер к Дж. Гоуа отмечали: нынешняя администрация США исходит
из того, что "внешняя политика демократий формулируется иначе, чем другими
государствами. Наиболее впечатляющий среди ее базовых принципов - осознание,
что демократические государства крайне редко, если вообще, ведут войны
против других демократических стран" . Б. Клинтон, уже будучи президентом,
не раз заявлял, что согласен с утверждением, что "демократии редко, если вообще,
воюют друг с другом" . Политолог Дж. Леви (а также многие другие) отмечал,
что этот вывод "как никакой другой, близок к тому, чтобы рассматривать
его как закономерность международных отношений, подтвержденную эмпирическим
анализом" . Эмпирическим он называется потому, что сделан на основе
изучения конкретного поведения многих демократий за определенный период
времени. Правда, автор не уточняет, о какой демократии идет речь: о демократии
вообще, включал афинскую, или о буржуазно-демократической, возникшей
на раннем этапе капитализма, или о нынешней либеральной демократии, сложившейся
в нашем веке?
В самом деле, если исследовать период истории после первой мировой войны,
то нетрудно обнаружить, что в этот промежуток времени, отмеченный становлением
современной цивилизации, в мире фактически не было войн между государствами,
достигшими определенного уровня развития и утверждения демократии.
Хотя между ними часто возникали конфликты, противоречия, нередко
весьма напряженные, и тогда их отношения вступали в полосу кризиса, но войны
имели место либо между государствами, представлявшими тоталитарные или авторитарные
режимы, либо между ними и странами либеральной демократии, как
правило (которое - не без исключений), по инициативе первых, а не последних.
Эта отличительная черта демократических государств получила дальнейшее подтверждение
и наибольшее развитие после второй мировой войны.
Следует сразу подчеркнуть, что это утверждение справедливо как тенденция,
которая не бывает без исключений; в самом деле в ряде случаев истоки военных
конфликтов можно толковать и так и эдак. Например: была ли американская
вовлеченность во вьетнамскую войну инициативой Вашингтона, его ошибкой,
или это была неизбежная его реакция на попытки тогдашнего Ханоя силой
навязать югу страны социалистическую систему?
Военная операция НАТО против Югославии, начатая в марте 1999 г., вряд ли
вписывается в эту тенденцию. Режим Милошевича, проводивший "этнические чистки"
в Косово, относится, скорее, к разряду авторитарных, чем демократических.
Отмеченная же выше тенденция касается отношений между демократиями. Другой
вопрос - в какой мере антигуманные действия Милошевича оправдывают антигуманный
ответ НАТО. История выяснит, в конце концов, кто изгнал из Косово
миллион албанцев - сербские войска или натовские бомбардировки. Но к демократии
в данном аспекте и те и другие имеют отдаленное отношение.
Еще одним фактом, временами порождающим сомнение в приведенном
выше утверждении, был военный конфликт между Грецией и Турцией из-за
Кипра, причем обе страны входили в НАТО, полагающей себя организацией демократических
государств. Правда, конфликт этот имел место в 1974 г., когда в
обеих странах у власти находились военные хунты.
Наиболее убедительным подтверждением тезиса о том, что демократии не
воюют друг с другом, представляется история, развитие, становление Европейского
Союза (ЕС). Включая в себя страны либеральной демократии (что является
главным критерием возможности войти в него), строя взаимоотношения своих
членов на ее принципах (основные решения в ЕС до сих пор принимаются консенсусом,
на основе компромисса, хотя это и не всегда продуктивно), ЕС не
только исключил возможность для его участников использовать военную силу
друг против друга, но и значительно снизил традиционную (историческую) конфликтность
между Францией и Германией, Францией и Англией, Англией и Ирландией,
Данией и Германией и т.д.
ИСТОКИ СТРАХА - ТАНКИ ИЛИ РЕЖИМ?
Советский Союз постоянно внушал Западу страх, но его истоки шли не
только от ядерной мощи СССР, концентрации десятков тысяч танков в центре
Европы, но и (возможно, даже в большей мере) от его тоталитарной политической
системы, идеологически запрограммированной на окончательную победу
коммунизма в мировом масштабе. Эти западные страхи стали исчезать еще при
М. Горбачеве, когда в Советском Союзе начали утверждаться гласность и развертываться
процесс демократизации общества и государства. Те же советские
танки еще стояли в центре Европы, в ГДР (а также в Польше, Венгрии, Чехословакии)
еще находилась мощная советская военная группировка, однако политические
элиты Запада уже менее были склонны видеть в меняющемся СССР источник
военной угрозы для себя. В 1990 г, в Париже на европейском саммите
руководители стран - членов НАТО и ОВД подписали краткую декларацию, в
которой обе стороны провозгласили, что не считают более друг друга врагами.
По мере дальнейшего изменения политической системы Советского Союза его
военное присутствие в Восточной Европе сокращалось автоматически и вскоре
было ликвидировано окончательно.
Многие политические лидеры Запада (начиная с Р. Рейгана и кончая
Ж. Шираком) вполне осознанно полагают, что его безопасность ныне и на перспективу
в значительно" мере зависит от того, удержатся ли Россия, ее партнеры
по СНГ, страны Восточной Европы на демократической волне, приведет ли этот
процесс, в конечном счете, к утверждению в них подлинной либеральной демократии,
не пойдет ли процесс демократизации здесь вспять, к возрождению авторитарных
тенденций. Вряд ли есть основания сомневаться в том, что Запад
вполне искренне поддержал и продолжает поддерживать процесс демократизации
и экономических реформ в России, ибо помимо всего прочего это в интересах
его собственной безопасности.
В одном из посланий по вопросам национальной безопасности американского
президента конгрессу об этом говорится достаточно определенно: "Если мы
сможем помочь укреплению демократических преобразований и проведению рыночных
реформ в России (и в других новых независимых государствах бывшего
СССР), мы сможем трансформировать существовавшую ранее угрозу в сферу дипломатического
и экономического партнерства" . Объяснима в связи с этим и настороженная
реакция политиков и общественных деятелей Запада на парламентские
выборы в России осенью 1993 г., отмеченные прорывом в Государственную
Думу ультранационалистов и сторонников реставрации прежнего режима. Не
меньшее беспокойство Запада вызвали и президентские выборы 1996 г, в ходе которых
Б. Ельцин, считавшийся Западом (насколько искренне - другой вопрос)
гарантом продолжения демократических реформ в России, столкнулся с серьезным
вызовом левой оппозиции, собравшей более 40% голосов. И совсем не случайно
ряд западных экспертов высказывал опасение, что мучительный (изобиловавший
деформациями) процесс приобщения бывшего советского общества к новой
системе ценностей, политической системе и рыночной экономике может негативно
сказаться на отношении масс не только к отдельным "демократам", но к
демократии вообще (что в общем-то и произошло).
МЕЖДУНАРОДНОЕ СООБЩЕСТВО ИЛИ ОБЩЕСТВО?
Почему же государства либеральной демократии не ведут войн друг против
друга, какова внутренняя логика этого явления, его побудительные мотивы?
Представляется, что ряд обстоятельств социального, структурного, исторического
порядка работает в этом направлении Демократия, как правило, внутренне устойчивее,
она имеет более глубокие гуманитарные и социальные корни в обществе,
нежели тоталитарный или авторитарный режим. В странах либеральной демократии
взаимоотношения ее субъектов - личности, общества, государства (власти)
- регулируются правовыми нормами поведения, законами, традициями и
прецедентами, всеми или значительным большинством признаваемыми в качестве
необходимых: для того, чтобы избежать гоббсианской "войны всех против всех",
и потому исполняемыми. И это делается не только потому, что существует силовое
принуждение (власть), но и потому, что это удобно и, в конечном счете, более
выгодно самому обществу, так как предупреждает его от конфликтов, губительных
для него самого, делает его более жизнеспособным и динамичным, направляя
его энергию на созидание, а не на разрушение. И свои отношенья с другими
странами развитые демократии хотели бы строить на подобной же основе.
Необходимость такой перемены вызывается и тем, что в международных
отношениях такой властной вертикали нет, как нет (и вряд ли появится в обозримом
будущем) и единой верховной власти над десятками суверенитетов, нет
мирового правительства, которое бы поддерживало определенный порядок, соблюдение
общепринятых норм поведения в международной среде. Тем не менее
развитые демократии, их идеологи верят, что мировое сообщество может в
принципе достичь всеобщего консенсуса относительно правил и норм взаимного
поведения (в известной мере, они уже кодифицированы в Уставе ООН, Хельсинкском
акте, документах СБСЕ и ОБСЕ, Римском и последующих договорах
ЕС и т.д.), гарантирующих его от саморазрушения и пагубных катаклизмов, порождаемых
анархизмом (неуправляемостью) международных отношений, сбоями
в системе существующего силового мирорегулирования. Конечно, для этого
необходимо, чтобы в этой системе появились соответствующие условия и уровень
осознания полезности или нужности подобного мирового порядка.
На данном же этапе готовность более широко и последовательно придерживаться
в своих взаимоотношениях определенных норм, а не силы, проявляют,
прежде всего, страны, разделяющие ценности либеральной демократии. Поэтому
между ними в первую очередь складывается нормативная система международных
отношений, исключающая использование военной силы друг против друга.
Они создают специфическую зону, группу государств, использующих в отношениях
между собой эти нормы и ценности, прежде всего.
Важно и другое. Общество, исповедующее демократию, основано на реформизме,
компромиссе, консенсусе, иначе говоря, на негласном общем договоре
между управляемыми и управляющими, балансе интересов различных его социальных,
политических, национальных, профессиональных, возрастных групп.
С помощью своих институтов и механизмов оно разрешает мирными способами
возникающие в обществе конфликты на базе существующего права, прибегая к
насилию лишь в разумных пределах и в тех случаях, когда кто-либо отказывается
соблюдать действующие нормы, имеющие формы закона. Оперируя в рамках
существующей системы, оно не допускает - в общих интересах - ее подрыва
или разрушения, поэтому подобное общество (и государство) стабильно и обладает
внутренними импульсами к развитию по восходящей. В конечном счете,
основанный на согласии характер внутреннего функционирования общества и
государства оказывает решающее воздействие и на его внешнее поведение
В самом деле, государство, решающее свои внутренние проблемы без
применения танков, на основе правовых норм и пользующихся доверием институтов,
стремится к тому же и в своей внешней политике. В результате принципы
взаимоотношения силы и слабости, методы, механизмы разрешения конфликтов,
позитивно зарекомендовавшие себя во внутренней жизни, сознательно или бессознательно
экстраполируются демократиями во внешний мир, прежде всего в
систему отношений с теми, кто руководствуется той же шкалой ценностей. Собственно
говоря, идеи взаимной безопасности государств, коллективной безопасности,
коллективной обороны - это проекция во внешний мир внутреннего
способа разрешения конфликтов, характерного для реформистского, демократического
общества. Базируясь на политической культуре общества, демократия в
большей мере стремится найти консенсус, баланс интересов, компромисс во
внешнем мире, объективно она привержена международному праву.
Хэдли Булл, одна из наиболее ярких фигур британской школы международных
отношений, утверждал, что в условиях анархической внешней среды мировой
порядок может быть установлен лишь в том случае, если международное
сообщество перерастет в международное общество, которое должно стать продолжением
внутреннего, национального правопорядка во внешней среде. Для этого
надо, чтобы государства в своих взаимоотношениях, в своем поведении на международной
арене руководствовались теми же принципами, которым они следуют
внутри своего общества, принципам либеральной демократии. То есть
принципы функционирования демократического общества должны быть имплантированы
в международную среду, стать общим внутренним и внешним правом.
Государства на мировой арене должны подчиняться международным законам,
нормам, постоянно ощущая неотвратимость наказания, если они будут нарушать
их. По мнению X Булла, международное общество создает ситуацию, когда соблюдение
норм международного права белее выгодно, чем их нарушение .
Демократия уважает не только волю большинства, т.е. тех, на чьей стороне
в данный момент сила, но и инакомыслие, интересы меньшинства, т.е. тех,
кто сегодня слаб. Таким образом, она признает неизбежность различных и противоречивых
интересов, но считает их столкновение не помехой (подобно конкуренции
в рыночной экономике), а необходимым элементом политической системы,
стимулирующим развитие и прогресс общества. Поэтому демократическое
государство рассматривает себя не как орудие классовой борьбы, созданное для
утверждения власти одной политической группы над другой, а как инструмент
достижения консенсуса в плюралистическом обществе, гарантирующий соблюдение
достигнутого согласия, кодифицированных норм взаимоотношений. Демократия,
основывающаяся на воле большинства и необходимости уважать мнение
меньшинства, признании оппозиции, как правило, исключает (во всяком
случае, должна исключать) навязывание своего видения мира, происходящих в
нем процессов, в конечном счете, своего руководства - другим народам. Поэтому
у демократического государства фактически нет моральной мотивации
для насильственной экспансии, образования какого-то центра силы, который бы
диктовал другим народам, как им надо обустраивать свою жизнь. Конечно, обо
всем этом можно говорить лишь как о чем-то возникающем в международной
жизни, а не как об утвердившейся закономерности, работающей без исключений.
Во всяком случае, утверждению либеральной демократии сопутствовали
естественный конец колониализма и начало попыток создать международную
коллективную безопасность.
В становление подобной системы вносит свой вклад и рациональное
(прагматическое) мышление. Не все богатые страны - развитые демократии, но
все развитые демократии - более зажиточные страны, нежели мир за их пределами.
Более того, их общества согласны в том, что их нынешнее благосостояние
- результат развития рыночной экономики и следствие реализации идей
либеральной демократии, заложенных в их политическую систему. Из этого следуют,
по крайней мере, два фундаментальных вывода для граждан таких обществ.
Первый сводится к тому; что благосостояние и здоровье нации (Западная
Европа, например, никогда не жила так зажиточно, как последние полвека) было
достигнуто главным образом в послевоенный мирный период, отмеченный отсутствием
войн, прежде всего, между самими демократическими государствами,
прошлое которых было омрачено острым соперничеством. Второй вывод заключается
в том, что, будучи странами зажиточными, эти государства понимают: в
случае войны между ними (а это не только богатые, но и сильные в военном отношении
страны) им, в отличие от стран бедных (которые надеются что-то приобрести
в результате войны), есть, что терять. Эти рациональные моменты в
подходе демократий к проблемам войны и мира опять-таки в большей степени
осознаются (и соответственно применяются) в системе отношений с себе подобными.
За пределами же этой системы такого рационального взаимопонимания
достичь более трудно.
ЗОНА МИРА КАК ОСНОВА БЕЗОПАСНОСТИ
Если утверждение, что демократии не ведут между собой войн, справедливо,
то следствием подобного развития ситуации является возникновение в
системе международных отношений обширной зоны мира, сформировавшейся
из государств, которые могут не опасаться агрессии со стороны друг друга. И
хотя эта зона охватывает далеко не весь мир, но ее значение велико как для входящих
в нее государств, так и для других - в качестве полезного примера. Это
означает, что участники этой зоны мира могут отныне не опасаться, по крайней
мере, друг друга и, следовательно, снять с себя часть бремени по обеспечению
собственной безопасности, направив эти ресурсы в другие сферы, в том числе и
на поддержку развития демократии в других странах.
По подсчетам американских профессоров М. Зингера и А. Вилдавски, сделанным
еще в 1995 г, в эту зону мира уже в качестве полноправных участников
входят 22 государства либеральной демократии (на самом деле, видимо, больше,
поскольку авторы считали только страны - члены ООН; таким образом, из этого
числа выпала, например, Швейцария) с общим населением в 820 млн. человек
и уровнем годового дохода на душу населения между 10 и 22 тыс. долл. (Португалия
и Греция на одном полюсе, Соединенные Штаты - на другом). Помимо
них в резерве этой зоны мира или на подходе к ней (согласно оценке тех же авторов)
находится еще 77 государств, отнесенных к категории утверждающейся
демократии, с населением 2 млрд. человек. То есть всего в этой орбите насчитывается
99 стран (Россия в их числе) из 185-ти входящих в ООН, в которых проживает
2,8 млрд. человек из 5-миллиардного населения планеты. Из ведущих
стран в это число не были включены КНР, Индонезия, большинство арабских
стран, государства Индокитая, закавказские и среднеазиатские государства -
бывшие советские республики .
По мнению ряда политиков и экспертов, расширение зоны мира и сужение
зоны нестабильности, силовых решений, военных конфликтов и войн отвечает
интересам международной безопасности. Более чем 25 стран в Центральной и
Восточной Европе, бывшем Советском Союзе Латинской Америке и Восточной
Азии только за минувшие 10 лет провели свободные " выборы и создали демократическое
общество на конституционной основе. Таким образом, расширение
зоны мира фактически означает, во-первых, увеличение числа государств либеральной
демократии, во-вторых, неизбежность при этом широкомасштабного
процесса демократизации, в-третьих, сокращение числа государств, готовых
воевать друг с другом. Все три обстоятельства, в свою очередь, порождают ряд
вопросов, неоднозначных интерпретаций.
МОЖНО ЛИ НАВЯЗАТЬ ДЕМОКРАТИЮ СИЛОЙ?
Если увеличение числа демократий - в интересах мирового сообщества и
международной безопасности, если оно сужает круг государств, готовых использовать
военную силу для разрешения между собой возникающих противоречий, то
означает ли это, что существующие демократии могут навязывать во имя высшей
цели (силой, хотя и необязательно военной) свою систему ценностей другим стран
...Закладка в соц.сетях
