Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...- одна форма, в
которой живет индивидуальность, - обладает объективностью,
то другая форма, долженствование, обладает ею в не меньшей
степени.
176
Рационалистическая этика могла бы еще попытаться представить
оценку действия в качестве индивидуальной таким образом,
что для всей полноты частичных содержаний этого действия,
для всех определенностей, исходящих из его индивидуальной
жизни, каждый раз находился бы особый общий закон;
из совместного действия или сведения этих законов воедино
составилось бы тогда якобы определенное установление норм.
Именно категорический императив, уровень абстракции которого,
по крайней мере в принципе, возвышается над всеми отдельными
априорными установлениями этоса, вынужденный
все-таки, если он хочет быть конкретным, делиться на отдельные
максимы, как будто может мыслиться охватывающим все
элементы деяний, не оставляя вне себя ни один из них. Это
было бы точной аналогией теоретической науки, усматривающей
в действительном объекте суммирование или равнодействующую
всех тех законов, которые значимы для каждого отдельного
определения этого объекта. Между тем указывалось,
что таким образом невозможна всесторонняя детерминация
даже самого простого реального объекта, ибо каждый объект
содержит столь необозримое число свойств и отношений, что
ни один составленный нами ряд понятий и законов не может
исчерпать его: нам надлежит удовлетвориться односторонними,
частными, бесконечно многое не учитывающими определениями
вещей. Это прежде всего относится к попытке вывести
нравственное требование к моменту жизни во всех его сложностях
из общих законов, применимых к каждому отдельному
фактору этого момента. Однако более существенно то, что эта
познавательно-критическая мысль не проникает еще достаточно
глубоко. Количество определений реальности может быть действительно
таково, что попытка понятийно-закономерного установления
ее полноты окажется несостоятельной; однако в
принципе числу факторов целостности могло бы соответствовать
такое же число понятий и законов. Но между характером
действительности и характером наших понятий существует различие,
вследствие которого понятия никогда не могут достигнуть
действительности. Определения реальной вещи обладают
непрерывностью, текучей постепенностью перехода друг в
друга, которые делают их совершенно недоступными нашим
твердо установленным понятиям и их расширению в законы
природы. Искусственная попытка проложить мост между ними
ведет не только к количественной неполноте, но и к изменению
характера и формы. Желая подчинить действительность понятиям,
нам придется (по не исследованному здесь праву) допустить
превращение скольжения и непрерываемых корреляций в
вещах и между ними в резко отделенные друг от друга множества,
непрерывное сделать прорывным, повсюду остановить
бесконечный поток отношений к ближайшему и отдаленнейшему.
И очевидно, что такое изменение в наибольшей степени
разъединяет факторы вещей, когда речь идет о подчинении
понятиям и познании законов живого существа. Ибо поскольку
его представляют себе как субъект, который остается неизменным
при всех происходящих с ним изменениях, эти изменения
обретают совершенно особую непрерывность, и определения
единого в этом смысле существа проявляют полноту и близость
отношений, невозможных в механизме. Это делает вычленение
и фиксирование отдельных детерминант формы реального
органического существа и происходящих в нем процессов в
высшей степени неадекватным. Естествознание может брать
на себя ответственность за это, исходя из того, что его цель и
его априорности направлены на самодостаточное царство понятий
и законов, нуждающееся лишь в символическом отношении
к реальности. Но поскольку этика значительно ближе к жизни
в ее непосредственности, благодаря этой теоретической аналогии
становится очевидным, насколько сущностная форма "общего
закона", постулирующего отдельное содержание, чужда сущностной
форме жизни, которой надлежит приблизить к нему свою
действительность, насколько любое нагромождение таких законов
не может соответствовать движению и многообразию жизни
- не вследствие количественной недостаточности, а из-за отличия
в принципиальной форме того и другого.
Следовательно, объективность прежнего типа и в таком виде
не может удовлетворять требованиям, возникающим при познании
долженствования как категориально собственной, тотальной
формы душевной жизни вообще. Однако поскольку эта
форма притязает на полную объективность, она отвергает не
только произвол и ненадежность, но и распространенный и догматически
главный смысл практического субъективизма - собственный
эвдемонический интерес как последний те\о?'. Ибо
на субъекта определенная таким образом этическая жизнь вообще
не оказывает влияния. Если с давних пор утверждалось,
что подобная жизнь не может вести к собственному счастью, то
это правильно уже потому, что счастье здесь всегда мыслится
как цель действий, тогда как фундаментальное этическое движение
вообще определяется не целью, а растущей из собствен'
Цель (греч.).
ного корня жизнью (даже если ее содержания всегда предстают
в форме цели). Если же это правильно так же и потому, что
счастье являет собой отражение действий в субъекте, тогда как
этические действия никогда не идут таким обходным путем, а
следуют стремящемуся вперед направлению жизни, то в исключении
эвдемонистического мотива следует видеть лишь часть
значительно более принципиального определения. Исходя из
этого определения, было бы неверно формулировать вырастающее
из самой жизни, идеально возвышающееся над ее действительностью,
но происходящее из нее самой требование,
которое знает себя как противоположность "общей" легитимации
его отдельного, рассмотренного для себя содержания, -
неверно было бы определять это требование как "совершенствование
собственной личности". Ибо хотя это несомненно
является объективной ценностью, и она была бы не только отдельным
содержанием долженствования, рядом с которым,
именно потому, что оно отдельное, априорное данное, на той
же ступени права стоят и другие, но в этом заключалась бы та
наивная недифференцированность, которую мы порицали выше,
- что исходящее из индивидуальной жизни образование
идеала должно своим содержанием возвращаться к ней. Оно
может, не отрицая свой источник и побуждаемое им, входить в
социальные, альтруистические, духовные, художественные образования
и видеть в них свою конечную цель; жизнь во многих
случаях завершает свой исконно собственный идеал, питаемый
только ее индивидуальным корнем, отдаляясь от самой себя,
отказываясь от самой себя. Если обязательно хотеть называть
это совершенствованием собственной личности, то это может
быть только названием, а не этически решающей конечной целью,
так как необходимая здесь санкция может быть дана не
terminus ad quern, а только terminus a quo, движущимся вместе
с самой жизнью идеалом ее самой.
Такая витализация и индивидуализация этоса настолько чужды
эгоизму и субъективизму (что полностью противоречит всем
мыслительным соединениям, право которых я отрицаю, и их наивному
догматизму), что они не только не приносят никакого ослабления
нравственных притязаний, а напротив, скорее ограничивают
область "смягчающих обстоятельств". Многие наши деяния,
которые, рассмотренные изолированно, могут считаться простительными
грехами, обретают свое полное значение, когда нам
становится ясно, что к этому нас побуждало все наше существование,
и что они определят, быть может, все наше существование
в будущем, - критерий, который может относиться только к данной
индивидуальной жизни и при обобщении ее с другими, не полностью
тождественными моей жизни, совершенно бессмыслен. И
далее: мы ответственны не только за то, что повинуемся или не
повинуемся существующему закону, но уже за то, что этот закон
для нас значим; ибо он значим для нас только потому, что мы
являемся этими определенными людьми, бытие которых посредством
каждого совершенного деяния как-то модифицируется и тем
самым в каждый момент модифицирует ускользающий от него
идеал долженствования. Скудную, в сущности, мысль Ницше: можешь
ли ты желать, чтобы это твое деяние повторялось бесчисленное
число раз, - я заменяю следующей: можешь ли ты желать,
чтобы это твое деяние определило всю твою жизнь? Ибо,
что оно это совершает, становится несомненным, как только мы
отказываемся от разделения жизни на не связанные друг с другом
"действия". Такое развитие долженствования соответствует
развитию теоретических ценностей. То, что нам нечто представляется
истиной, зависит от всего комплекса признаваемых нами в
этот момент принципов, методов и содержаний опыта, связь которых
с новым познанием его легитимирует. Но как только это произошло,
присоединившийся элемент тем или иным образом изменяет
прежнее состояние, и редко чисто количественно: этот
новый элемент будет, вероятно, содержать какие-либо определения
наряду с теми, которые привели к его принятию посредством
упомянутых критериев, и эти определения, поскольку он принят
как целое, будут считаться истиной и модифицировать тотальность
истины. Таким образом, следующее, ищущее свою легитимацию
положение найдет область критериев изменившейся. В принципиальной
формулировке это означает: каждая признанная истина
изменяет условия, исходя из которых она сама была признана истиной.
Это относится и к развитию долженствования в нашей жизни.
Как только что-либо возникает в качестве нравственного требования,
сформированного в ходе нашей жизни в соответствии с
ее проходившим до этого течением, масштабами, содержаниями,
это течение перестает быть прежним и предъявляет следующему
моменту этической жизни другие условия возникновения и значимости,
отличные от тех, при которых возник и достиг значимости
только что модифицированный момент. Это, конечно, создает трудности
в этическом решении; по сравнению с ними решение такого
рода настолько же легче при господстве общезначимого закона,
раз и навсегда твердо устанавливающего определение норм, как
ориентация жизни при патриархальном деспотизме по сравнению
с ориентацией ее при автономии свободного человека. По
мере того как изменившееся формирование жизни выступает в
качестве долженствования, по мере того как абсолютность требования
становится в этом смысле исторической, а историческое -
абсолютным, строгость норм уходит глубоко под тот пласт, в котором
этика до сих пор искала ответственность человека, искала
ответа на вопрос, действует ли он соответственно принятому долженствованию.
Теперь этого недостаточно, ибо долженствование
есть наша собственная жизнь (под категорией идеальности) и, так
же, как это происходит под категорией реальности, каждый момент
прожитой до сих пор жизни участвует в формировании, в
обусловленности каждого актуального долженствования. В кантовской
этике долга человек ответствен только за свои действия.
Долг ему дан, он находит его как нечто незыблемое, чему он следует
или не следует, содержание которого не подчинено его решению.
Тем самым с него снимается значительно более тяжкая
ответственность за то, что он вообще делает это своим долгом.
Логика категорического императива, которой надо только следовать,
освобождает от творческого момента нравственного с его
опасностями и ответственностью. Вследствие того что Кант рассматривает
действие только с точки зрения ценности его замкнутого
в себе, направленного только на себя содержания (ибо его
исключительная оценка убеждения также совершается в атомистической
концентрации в действие), целостность жизни становится
суммой дискретных единичностей. Поскольку это все-таки не
удовлетворяет ощущаемую ею действительность жизни, ибо ее
непрерывное единство стремится как-то проявиться, она неизбежно
отходит в "чистое Я", в точку или функцию содержания, по ту
сторону изменения и многообразия. Чистое Я - коррелят картины
жизни как простой последовательности отдельных действий,
каждое из которых составляет тотальность, несущую за себя ответственность.
Этому противостоит мое понимание, которое не
делит жизнь на Я как пустой процесс и на отдельные, полные содержания
действия, а видит форму ее единства непосредственно
в том, что она выражает себя в меняющихся содержаниях или,
вернее, в переживаниях и свершениях. Поэтому жизнь в целом
несет ответственность за каждое действие, а каждое действие -
за всю жизнь; содержания в качестве пережитых непрерывны, ибо
каждое из них есть лишь вершина, до которой в данный момент
поднялась жизнь. Наряду с operari sequitur esse' значимо также
esse sequitur operari". Каждое действие оказывает воздействие
на - более не определяемое - основание, из которого наши
' Бытие следует за действием (лат.).
" Действие следует за бытием (лат.).
действия вообще поднимаются. Поэтому уже в долженствовании
каждого отдельного действия заключена ответственность
за всю нашу историю.
Этим завершается образ непрерывности жизни в ее обеих,
представленных здесь координированными, формах. Если, как я
указывал, жизнь характеризуется тем, что она как целое есть и ее
отдельный момент, и несравненность ее единства состоит именно
в том, что полная противоположность этих моментов по своему
содержанию не препятствует им представлять жизнь личности
во всей ее полноте, в том, что каждое наше действие есть
"жизнь", -то обусловливающее присутствие всего прошедшего
в актуальном долженствовании есть лишь другое выражение этого.
И также только другое выражение, простирающееся в иное
измерение, есть то, что мы в каждом отдельном долженствовании,
противостоящем нам как сформулированный закон, чувствуем:
так нам надлежит вести себя в данном случае, ибо мы в качестве
людей в своей целостности должны вести себя определенным
(хотя он и не может быть формулируемым) образом. В долженствовании
также целое определяет часть, живет в части. Такой
индивидуально-всеобщий закон, вероятно, не может быть фиксирован
в понятиях, этого достигают лишь отдельные предписания,
возникающие при столкновении с отдельными данностями и
ситуациями. Однако поэтому закон индивидуального этического
тотального поведения не менее значим и действен, чем его подобие
в области действительности: он определяет особый стиль и
ритм личности, ее манеру поведения, которая превращает каждое
ее проявление, вызванное факторами данности, в нечто неповторимое,
ей присущее. Хотя мы никогда не схватываем это в
чистом выражении, а обнаруживаем лишь в материально-отдельном
поведении как его способность формообразования, мы знаем,
что в этом заключено глубочайшее назначение бытия индивида.
Что целостность долженствования индивидуальной личности
полностью каждый раз определяет должное для нее, есть лишь
этическое выражение того, что жизнь в каждый данный момент
есть ее целостность. Таким образом учитывается все многообразие
этических ситуаций и эволюций, а также единство, постоянство,
следствие нравственного требования, - все то, чего этика
общих законов предполагала достигнуть лишь в механическом,
сохраняющемся во времени постоянстве некоторых содержаний
в области нравственных ценностей (и даже форма общего закона
есть в этом смысле содержание и должна перейти в таковое).
Следовательно, на основе того, что индивидуальный закон
(впрочем, называть ли то, что здесь имеется в виду, этим или
каким-либо иным словом, безразлично) вообще поворачивает
направление долженствования, ведет его не от содержаний
жизни, а от процесса жизни, он расширяет нормативное требование
как бы в двух измерениях, выводя его за пределы области,
которую отвел ему Кант и в сущности вся моральная философия.
Все меняющееся, по своему смыслу единичное, скользящее
в непрерывности жизни без определенных границ, не
поддающееся как подчинению предсуществующему закону, так
и понятийному сублимированию в общий закон, - над всем этим
теперь возвышается долженствование, так как оно само есть
жизнь и сохраняет форму ее непрерывности. Именно потому,
что требование не противостоит жизни как застывшее, раз и
навсегда данное, все, что мы когда-либо делали и что должны
были делать, есть условие, при .котором наша этически-идеальная
жизнь поднимается до вершины должного. Подобно тому
как удар пульса живого существа обусловлен всеми ударами
его пульса в прошлом, ничто не может быть потеряно и в этом
процессе, который делает ответственными за все то, чем мы
когда-либо были, что мы когда-либо делали и должны были
делать, не только деяние, но и долженствование каждого мгновения.
Этим завершается наконец дифференцирование, как бы
освобождение элементов, о сплаве которых в этике Канта так
много говорилось на этих страницах: что индивидуальным может
быть только действительное, а не идеально-нормативное,
а законным только общее, а не индивидуальное, -таковы связи,
расторжение которых было совершено на этом длинном пути,
для того чтобы связь индивидуальности и законности могла
осуществиться.
Примечания
' Более ранние варианты 11-IV глав вышли в "Логосе". II глава лишь
расширена и мало изменена, тогда как обе последующие, хотя и сохраняющие
основные мотивы, должны рассматриваться как новые работы.
Решающее же здесь то - в публикации отдельных глав это не
могло проявиться, - что все они объединены метафизическим понятием
жизни, изложенным а первой главе, и проявляют свой последний
смысл как части его возможного раскрытия.
' Присутствие смерти в жизни может служить символической мотивировкой-
наряду с другими- того, что не существует несомненного
права называть Божество "живым". Пусть даже это прекрасное и, быть
может, неизбежное представление, в своей последней основе оно не
менее антропоморфно, чем представление о старце, гуляющем в час
вечерней прохлады по райским кущам. Его мыслят живым, потому что
это представляется единственной возможностью общения с ним. В
конце концов жизнь или одушевленность - специфический вид существования,
и мыслить ее "высшей" и рассматривать все вообще сущее
исключительно с точки зрения альтернативы чисто материального
и живого-одушевленного, просто потому, что мы, люди Земли, другого
не знаем, представляется мне ограниченностью, последняя сублимация
которой заключена во всех тех метафизиках, которые провозглашают
абсолютным "дух" или "жизнь". Конечно, мы бы ничего не
выиграли, определив Бога как сверхживое: даже самая осторожная
попытка позитивного определения превышает права нашего мышления.
Но ничто не препятствует нам, более того, все дает нам право
удалить от абсолюта ограниченность понятия жизни и души, невзирая
на то, что она является границей всей нашей возможности. Даже попытка
найти нечто, освобожденное от этой ограниченности, в понятии
"ценности" не привела бы к более оправданному определению божественного
абсолюта, ибо реализация ценностей без такой основы, как
жизнь, душа, дух, представляется мне просто словом. Более удовлетворяющей
можно было бы считать шеллинговскую абсолютную "индифференцию",
если бы он сразу же не дал ей распасться на полюсы
"природа" и "дух" и не заключил бы ее тем самым опять в альтернативную
узость нашего случайного опыта. Большего как будто
достигает Спиноза, придавая Богу бесконечные атрибуты, из которых
постигаемы только два - мышление и протяженность. Однако он понимает
их как реальные определения божественной природы, что в последовательном
пантеизме лишено противоречия, но в применении к трансцендентному
Богу означало бы антропоморфизм. Отрицательная теология
мистики в этом отношении более свободна и глубока, чем вся предшествующая
и последующая догматика и философия религии.
' Это, разумеется, чисто спекулятивная мысль, подобно сказанному
раньше о "жизни" Бога; однако вся эта область настолько темна
для нас, - уже то, как из организованности материи могла подняться
душа, настолько безнадежно непостижимо, что спекуляция может претендовать
здесь на терпимость. Правда, такое право обосновано лишь
в том случае, если речь идет не о чисто интеллектуально-комбинационной
игре мыслей. Спекуляция может быть символом, даже неотчетливым
и отдаленным, внутренней данности, направленности, созерцания,
субъективным выражением бытия, которое в качестве такового
есть какая-либо объективность, а не просто произвол.
* Здесь следует особо подчеркнуть, что конечная цель всех этих
понятийных синтезов - не реальное значение идеи бессмертия. Это
метафизическое острие имеет здесь лишь эвристический смысл -
сделать прозрачной структуру идеально синтезированных в нем элементов
сущности и ценности. С идеей бессмертия как утверждаемой,
доказанной, модифицированной, опровергаемой, для большинства современных
людей связан только антикварный интерес; о праве или
неправе как этой, так и противоположной точки зрения дискуссия здесь
вестись не будет. Однако если мысль о бессмертии - только образ
фантазии, ее мотивы и основа находятся в области реального, и эти
элементы упорядочиваются необычным образом именно в идею бессмертия.
Они позволяют поэтому производить, исходя из этой идеи,
анализы и синтезы, высшая просветительная ценность которых зак184
лючается не в самом воображаемом фокусе, а в свете, падающем из
него на более сущностные душевные и метафизические факторы.
' Формы нашего мышления во всяком случае не допускают ничего
другого. Мы вполне можем себе представить, что мира вообще нет; но
если есть бытие, то его исчезновение в ничто мы также не можем себе
представить, как его возникновение из ничто. И вера в то, что Бог сотворил
мир во времени, не может не исходить из того, что Бог должен
для этого быть. Если Он существует от века, то есть невозникшее бытие,
которое в принципе могло бы быть и бытием мира; если же утверждать,
что "Он создал сам себя", то дерзкая воля мстит за желание
проникнуть с помощью наших человеческих понятий в недосягаемую
область абсолютной немыслимостью такого выхода, сколь ни применим
он поэтически. Определенность бытия не может подчинить нас; но
если сущее вообще положено, то факт, определяемый нами абстрактным
понятием бытия, для кахздого ясного мышления (правда, только
для нашего мышления) несомненно основан на невозникновении и непреходящести.
Энтропии бытия не существует.
" Кант очень хорошо понимал невозможность санкционировать долженствование
содержанием долга. Но он настолько подчинен категории
цели, что пытается совершить смелый поворот и превратить нравственность,
соответствие долженствованию в целом, в конечную цель
жизни. Одно то, что он вновь связывает ее с рационализмом "общего"
закона, делает освобождение нравственного от каждого характера как
средство иллюзорным. Ибо оно вновь становится только средством
конечной цели: для того чтобы помочь обрести существование логизированному,
рационально закономерному миру. С точки зрения этого
последнего мотива и категорический императив не категоричен действительно,
а зависит от того, хотим ли мы или должны ли мы иметь
логический мир, ибо категорический императив легитимирован только
как средство этого мира - совершенно так же, как истинность кантовской
теоретической априорности обусловлена тем, что мы признаем
значимость опытного знания, и становится несостоятельной, как только
мы по каким-либо причинам или без всяких причин отказываем этому
знанию в признании. И здесь тот факт, что действование по своему
индивидуально-нравственному содержанию бесчисленное множество
раз подчиняет нас более высоким, более общим целям, заставляет
нас подчинить долженствование как таковое той далекой идеальной
цели и обосновать его сущность, исходя из этого подчинения, т.е. чегото
ему трансцендентного. Этические принципы делятся в зависимости
от ответа на вопрос, выходит ли долженствование в качестве этического
из жизни или приходит к жизни, - последнее утверждает также
"мораль разума". Ибо понятием "автономии" она скрывает только свою
предпосылку, что разум нашей самости есть как-то трансформированная
в нас, представляемая нами логика содержаний, которая идеально
или метафизически в свою очередь автономна, т.е. находится вне
этой самости, которой она предписывает свою "конечную цель".
Проблема судьбы.
Печальным фактом является то, что философия, по собственному
и по общему мнению притязающая на истолкование
жизни в целом и ее глубин, почти не касается
некоторых могущественных сил жизни. Кто превзошел в
постижении любви Платона и Шопенгауэра, давших к тому же
весьма односторонние ее толкования? Если бы предмет философского
исследования соизмерялся с приходящими от самой
жизни формой и могуществом, то теория и метафизика любви
считались бы, по крайней мере, столь же важными, как теория
познания или метафизика искусства.
Этим странным фактом объясняется то, что мы не задаемся
вопросом о "переживании". Что означает это особое
отношение жизни к вещам и событиям, посредством коего
они, так сказать, растворяются в жизни, ассимилируются ею,
тогда как целью его, в отличие от познания, оказывается не
образ и представление, но сами моменты жизненного процесса?
Эти проблемы никак не решить средствами одного
психологического анализа. Но то, что подобные душевные
события, как любовь и переживание, наделены действительным
бытием, требует философского толкования - если философия
вообще хоть в каком-то смысле притязает на "жизненную
мудрость".
В не меньшем пренебрежении оказалось и понятие судьбы.
Правда, с тем отличием, что тут чье бы то ни было понимание
сразу высвечивает проблематичность объективной - не только
психологической - структуры нашей жизни. Тут мы сразу
понимаем (как и в случае любви и переживания), насколько не
вписываются в категории "теории" и "практики" жизненные
проблемы (даже если эти категории применяются к чувствам и
эстетическим ценностям). Поэтому мое толкование понятия
судьбы можно расценивать как скромную попытку подойти к
таким жизненным явлениям, которые должны были бы стать
высшим предназначением философии.
Такое пренебрежение со стороны философ
...Закладка в соц.сетях
