Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...ет
оказывается всего лишь средством для достижения солипсистской
цели, - что, пожалуй, бесспорно может считаться самой
решительной противоположностью любви к этому предмету.
И этим противоречием чревато не только употребление в
качестве средства человека, якобы любимого, но и вообще втор208
жение в область любви категории телеологической. Для всех
этих трансвитальных царств в некотором роде печатью и приговором
государевым оказывается свобода от связи целей и
средств в целом. Подобно тому как Шопенгауэр то же самое
говорит об искусстве, утверждая, что оно "всегда у цели", так
обстоит дело и с любовью. Даже если она чего-то желает или
домогается, она, оставаясь только самою собой, не может использовать
для этого технику целеполагания и приискания
средств, т. е. прием, в плену которого пребывает всякая чувственность,
стремящаяся лишь к самоудовлетворению.
Напротив, кажется весьма и весьма вероятным - в пользу
этого свидетельствует и физиология, - что чувственность, как
и все другие элементы, изначально укорененные в только-жизни,
тоже оказывается перенесенной через порог подлинной
любви; иначе говоря, если подходить к этому с уже затронутой
стороны, в широком русле единого эротического потока пульсирует
и эта жила, лишь задним числом, посредством изолирующих
понятий, но не в самой действительности жизни обособленная
от других. Если называть "эротической натурой" такую,
где, с одной стороны, уже полностью совершилась метаморфоза
жизненной энергии в самодостаточный, трансцендентный
по отношению к только-жизни слой любви, но слой этот, со своей
стороны, витализирован и снабжен кровью всего бесперебойно
поступающего тока жизненной динамики, то имеются эротические
натуры, как вполне нечувственные, так и весьма чувственные.
Различия в этой физически-психической данности
индивидуализируют эротику, не затрагивая принципиальной
одинаковости ее жизненного решения.
Но вот что она, конечно, совершенно отвергает, так это интерес
к продолжению рода. Подобно тому как любящий человек
в качестве любящего порывает со всеми собственно целевыми
отношениями, гедонистическими, эгоистическими, и даже
если цель моральна и альтруистична, они могут замыкаться
только на то его состояние, которое есть состояние сущее, не
деятельное, - так и родовое целевое отношение чужда ему.
Он является не промежуточным, но конечным пунктом, точнее,
его бытие и само-чувствие находятся вообще по ту сторону пути
и конечного пункта, по ту сторону бытия-средством и обращения-в-средство,
подобно содержанию религиозной веры и произведению
искусства; разве что в двух последних случаях оформленность
в постоянное образование делает более отчетливой
дистанцию относительно телеологии жизни, чем в случае с
любовью.
209
Потому-то, может быть, и различим трагический обертон в каждом
великом влюбленном, в каждой великой любви, и в последней
- тем более внятно, чем полнее отрешилась она от рационального
жизненного процесса, и тем более неизбежно там, где
любовь вновь склоняется к нему и смешивается с ним, как это
происходит в семье. Трагедия Ромео и Джульетты обусловлена
мерой их любви: этому ее измерению нет места в эмпирическом
мире. Но поскольку именно из него она пришла и ее реальное
развитие должно вплетаться в его условности, она с самого начала
обременена смертельным противоречием. Если трагизм - это
не просто столкновение противоположных сил, идей, волений или
востребованностей, но, напротив, если то, что разрушает жизнь,
произрастает из некоей последней необходимости самой этой
жизни и трагическое "противоречие с миром" есть в конце концов
противоречие с самим собой, - то, значит, им обременены все
обитатели этого слоя, называемого "идеей". Не то придает трагические
черты надмирному или против мира направленному,
что мир не может его вынести, одолевает и, может быть, уничтожает,
- это было бы только грустно или возмутительно; но дело
в том, что именно из этого мира, где оно не находит себе места,
впитало оно в себя силы возникновения и существования в качестве
идеи и носителя идеи.
И в этом - причина трагических черт у чистой, вырвавшейся
из потока жизни эротики: в том, что возникла-то она именно
из этого потока, что наиподлиннейший ее закон исполняется
тогда, когда она производит свое иное, чуждое и даже противоположное
себе. Вечная красота Афродиты восстает из преходящей,
развеивающейся пены бурного моря. Беспрестанно производящая,
беспрестанно рождающая жизнь, опосредствующая
всякие два гребня своих волн притяжением полов, испытывает
теперь насильственный поворот вокруг оси, в результате которого
это притяжение становится любовью, т.е. поднимается в
царство безразличия к жизни, чуждости ко всему ее производству
и опосредствованию. Все равно, оправдано ли это идеей
или оправдывает идею; все равно, восстанавливает ли обратно
любовь связь с жизнью и в качестве реальности получает
особое значение для продолжения рода - по собственному ее
смыслу, она ничего не знает об этом интересе, она является и
остается той определенностью состояния субъекта, которая
необъяснимым, лишь переживаемым образом усиливается относительно
иного субъекта, обнаруживая, что центральна для
себя она сама, а не сохранение и продолжение рода и не надобность
произвести некоего третьего.
Но все же пришла она из этой родовой жизни, чем-то вроде
самопротиворечия, саморазрушения веет от любви, коль скоро
она как идеальное самостояние отщепилась от родовой жизни
в смысловой разобщенности с нею. Трагическая тень падает
на любовь не из недр ее самой - эту тень отбрасывает родовая
жизнь. Своими собственными силами и ради их целесообразного
развертывания она устремляется ввысь, к расцвету
любви; но в тот самый миг, когда распускается цветок любви,
он посылает свой аромат ввысь, в сферу свободы, по ту сторону
всякой укорененности. Правда, вопрос о трагедии с разрушением
и смертельным исходом не стоит. Однако то противоречие,
что наряду с жизнью или над нею, желающей быть всеохватной,
находится нечто чуждое ей, оторванное от ее творческого
потока, пожинающее собственные плоды блаженства и
неблагополучия, - но что зерно-то берется именно отсюда, из
глубинного воления или старания или, может быть, точнее, долженствования
самой этой жизни, что это отчуждение от нее есть
ее последнее таинство, - вот из-за этого, пусть не агрессивного
отрицания жизни, которое есть самоотрицание, и звучит пред
вратами любви тихая трагическая музыка.
Быть может, трагизм любви заключен уже в ее чистой самости,
ибо существует противоречие между чувством, остающимся
непременно внутренним для ее носителя, и схватыванием другого,
в-себя-включением-и желанием слиться воедино, в процессе,
происходящем между Я и Ты, который даже эта последняя
инстанция не может предохранить от постоянного возобновления.
Но здесь речь идет о другом трагизме, тень которого
отбрасывает на любовь родовая жизнь: любовью эта жизнь сама
себя трансцендировала, своими собственными силами породила
измену себе, подняла наверх слой, который, возможно,
еще находится в пределах ее космически-метафизического
смысла, поскольку ведь жизнь есть именно больше-"чем"-
жизнь, но в котором она изменяет своему закону: быть большежизнью.
Приключение
Каждая часть наших действий и нашего опыта имеет
двойное значение: она вращается вокруг своего центра
и содержит столько широты и глубины, радости и
страдания, сколько ей придает ее непосредственное переживание;
но одновременно она является и отрезком жизненного
процесса и есть не только заключенное в границы целое, но и
член организма. Обе эти ценности определяют каждое содержание
жизни в его многообразной конфигурации: события, которые
по своему значению могут быть очень сходными, оказываются
весьма различными по своему отношению к жизни в
целом; и наоборот, при таком различии, которое даже не позволяет
их сравнивать, они могут быть совершенно одинаковы
по своей роли в качестве элементов общего существования.
Если одно из двух незначительно отличающихся друг от друга
переживаний ощущается как "приключение", а другое как таковое
не ощущается, то это происходит вследствие их различного
отношения к нашей жизни в целом.
Форма приключения в самом общем смысле состоит в том,
что оно выпадает из общей связи жизни. Под целостностью
жизни мы понимаем то, что через ее отдельные содержания,
как бы резко и непримиримо они ни отличались друг от друга,
совершает свой круговорот единый жизненный процесс. Сцеплению
звеньев жизненной цепи, чувству, что через все эти противоположные
движения, эти изгибы, эти узлы тянется единая
непрерывная нить, противостоит то, что мы называем приключением;
это действительно часть нашего существования, к которой
непосредственно примыкают находящиеся перед ней и
после нее другие его части, - но вместе с тем эта часть существования
по своему глубокому значению находится вне непрерывности
остальной жизни. И все-таки она отличается от просто
случайного, чуждого, касающегося лишь поверхностного
слоя жизни. Выпадая из связи жизни, приключение как бы именно
посредством данного акта - это постепенно станет ясно -
вновь попадает в нее; это чуждое нашему существованию тело
тем не менее как-то связано с центром. Внешнее, следуя далеким
и непривычным путем, становится формой внутреннего.
Вследствие такой душевной настроенности, приключение принимает
в воспоминании оттенок сновидения. Каждому известно,
как легко мы забываем сны, ибо они также оказываются вне
осмысленной связи целостной жизни. Называемое нами "грезящимся"
не что иное, как воспоминание, связанное меньшими
нитями, чем остальные переживания, с единым непрерывным
процессом жизни. Мы в известной степени локализуем нашу
неспособность ввести переживание в этот процесс посредством
представления о сновидении, в котором будто бы происходило
пережитое нами. Чем авантюристичнее приключение, чем более
чисто, следовательно, оно выражает свое понятие, тем
ближе оно к сновидению; в нашем воспоминании оно подчас
настолько далеко отодвигается от центрального пункта Я и связываемого
им процесса жизни в целом, что нам легко представить
себе приключение как пережитое другим; его отдаленность
от целого, его чуждость ему находит свое выражение в нашем
ощущении, будто то, что мы пережили, связано не с нами, а с
другим субъектом.
Приключение имеет в значительно более определенном
смысле, чем другие содержания нашей жизни, начало и конец.
В этом состоит его свобода от переплетений и сцеплений, оно
обладает собственным центром. Мы ощущаем, что событие дня
и года кончилось, тогда или потому, что началось другое, они
взаимно определяют свои границы, и в этом формирует или
высказывает себя единство жизни.
Приключение же как таковое по самому своему смыслу не
зависит от предшествующего и последующего, определяет свои
границы независимо от них. Именно там, где непрерывная связь
с жизнью столь принципиально отвергается, - или ее, в сущности,
даже незачем отвергать, ибо нам изначально дано здесь
нечто чуждое, ни к чему не примыкающее, некое бытие вне определенного
ряда, - мы говорим о приключении. Оно не связано
с взаимопроникновением, с соседними отрезками жизни,
которые превращают жизнь в целостность. Приключение подобно
острову в море жизни, определяющему свое начало и свой
конец в соответствии с собственными формирующими силами,
а не как часть континента - в зависимости от таких сил по эту
и по ту ее сторону. Эта твердая отграниченность, посредством
которой приключение возвышается над общей судьбой, носит
не механический, а органический характер. Так же, как организм
определяет свою пространственную форму, исходя не из
того, что он справа и слева наталкивается на препятствия, а
следуя движущей силе изнутри формирующейся жизни, и приключение
кончается не потому, что начинается нечто другое;
его временная форма, его радикальное завершение есть полное
выражение его внутреннего смысла. Это прежде всего
объясняет глубокую связь между приключением и художником,
а быть может, и склонность художника к приключениям. Ведь
сущность художественного произведения заключается в том,
что оно вычленяет из бесконечных непрерывных рядов созерцания
и переживания некий отрезок, освобождает его от всякой
связи с тем, что находится по эту и по ту его сторону и придает
ему самодостаточную, как бы определенную и сдерживаемую
внутренним центром форму. Общей формой художественного
произведения и приключения является то, что они как часть
существования, входящая в его непрерывность, все-таки ощущаются
как целое, как замкнутое единство. И вследствие этого
то и другое при всей односторонности и случайности их содержаний
ощущаются так, будто в каждом из них каким-то образом
выражена и исчерпана вся жизнь. И не менее полно, а совершеннее
это происходит потому, что художественное произведение
вообще находится вне жизни как реальности, а приключение
- вне жизни как непрерывного процесса, связывающего
каждый элемент с соседними ему элементами.
Именно потому, что художественное произведение и приключение
противостоят жизни (хотя и в очень различном значении
этого противостояния), и то и другое аналогичны целостности
самой жизни так, как она предстает в кратком и сжатом
переживании сна. Поэтому искатель приключений - самый
яркий пример неисторического человека, существа, пребывающего
в настоящем. Он, с одной стороны, не определен прошлым
(что связано с его противоположностью старости, - это будет
рассмотрено ниже), с другой - для него не существует будущего.
Весьма красноречивым примером этого факта служит то,
что Казанова, как мы узнаем из его мемуаров, несколько раз в
течение своей полной эротических приключений жизни серьезно
намеревался жениться на той женщине, которую он в данный
момент любил. Ничего более противоречащего натуре Казановы
и его образу жизни, внутренне и внешне невозможного
нельзя себе представить. Между тем Казанова был ведь прекрасным
знатоком не только человеческой природы вообще,
но, очевидно, и собственной, и хотя он должен был понимать,
что не выдержит брак и двух недель и что самые бедственные
последствия этого шага совершенно неизбежны, - но опьянение
моментом (причем я хотел бы поставить акцент больше на
момент, чем на опьянение) как бы полностью поглощало перспективу
будущего. Потому, что он был полностью подвластен
чувству настоящего, он хотел вступить на будущее в связь, которая
именно вследствие его подвластной настоящему натуры
была невозможна.
Изолированное и случайное может обладать необходимостью
и смыслом - именно это определяет понятие приключения
в его противоположности всем сторонам жизни, которые
только вводят на ее периферию покорность велениям судьбы.
Приключение становится таковым лишь посредством двойного
смысла - оно есть образование, в себе установленное посредством
начала и конца некоего значимого смысла и со всеми
своими случайностями и своей экстерриториальностью по отношению
к континууму жизни оно тем не менее связано с сущностью
и назначением своего носителя в широком, возвышающемся
над рациональными рядами жизни значении и в таинственной
необходимости. В этом проявляется близость искателя
приключений к игроку. Игрок, правда, зависит от бессмысленного
случая; однако поскольку он рассчитывает на его благосклонность,
считает обусловленность своей жизни этим случаем
возможной и реализуемой, случай предстает ему в тесной
связи со смыслом. Типичное для игрока суеверие не что
иное, как осязаемая и изолированная, но поэтому и ребяческая
форма этой глубокой и всеохватывающей схемы его жизни, согласно
которой в случайности заключен смысл, заключено необходимое,
хотя и не соответствующее законам рациональной
логики значение. Посредством суеверия, которое заставлялет
игрока с помощью примет и магических средств втягивать случай
в свою целевую систему, он лишает случай его недоступной
изолированности и ищет в нем протекающий по законам,
правда, фантастическим, но все-таки законам, порядок. Таким
образом, искатель приключений исходит из того, что случай,
находящийся вне единого, подчиненного некоему смыслу жизненного
порядка, все-таки этим смыслом как-то охвачен. Он
привносит центральное чувство жизни, которое проходит через
эксцентричность искателя приключений, и именно в далекой
дистанции между своим случайным, извне данным содержанием
и единым, придающим смысл центром существования
создает новую, полную значения необходимость своей жизни.
Между случайностью и необходимостью, между фрагментарностью
внешних данностей и единой значимостью изнутри развивающейся
жизни в нас идет вечный процесс, и крупные формы,
в которые мы заключаем содержания жизни, суть синтезы,
антагонизмы или компромиссы этих двух главных аспектов.
Приключение-одно из них. Если профессиональный искатель
приключений создает из бессистемности своей жизни некую
систему жизни, если он ищет голые внешние случайности, исходя
из своей внутренней необходимости, и вводит в нее эти
случайности, он лишь делает макроскопически зримым то, чем
является сущностная форма каждого "приключения" даже для
неавантюристического по своему характеру человека. Ибо под
приключением мы всегда имеем в виду нечто третье, находящееся
вне как просто внезапного события, смысл которого остается
для нас внешним, - он и пришел извне, - так и единого
ряда жизни, в котором каждый член дополняет другой для
создания общего смысла. Приключение не есть смешение обоих,
а особо окрашенное переживание, которое можно толковать
только как особую схваченность случайно-внешнего внутренне-необходимым.
Однако в некоторых случаях все это отношение охватывается
еще более глубоким внутренним образованием. Как ни
основано приключение на различии внутри жизни, жизнь в качестве
целого также может ощущаться как приключение. Для
этого не надо быть искателем приключений или пережить множество
приключений. Тот, кто обладает такой установкой по
отношению к жизни, должен чувствовать над ее целостностью
некое высшее единство, как бы сверхжизнь, которое относится
к ней, как непосредственная тотальность жизни к отдельным
переживаниям, служащим нам эмпирическими приключениями.
Может быть, мы принадлежим к метафизической сфере, может
быть, наша душа живет в трансцендентном бытии таким образом,
что наша сознательная земная жизнь не более чем изолированный
отрезок некоей неизреченной связи совершающегося
над ней существования. Миф о перевоплощении душ представляет
собой, быть может, робкую попытку выразить этот
сегментный характер каждой жизни. Тот, кто ощущает на протяжении
всей реальной жизни тайное вневременное существование
души, которая связана реальностями только как бы издалека,
воспримет жизнь в ее данной и ограниченной целостности по
отношению к той трансцендентной и единой в себе судьбе, как
приключение. Этому как будто способствуют известные религиозные
настроения. Там, где наш земной путь рассматривает216
ся лишь как предварительная стадия в выполнении вечных законов,
где признается, что Земля для нас лишь преходящее
пристанище, а не родина, там перед нами, очевидно, лишь особая
окраска общего чувства, согласно которому жизнь как целое
есть приключение. Этим только выражено, что в жизни концентрируются
симптомы приключения, что она находится вне
подлинного смысла и неизменного процесса существования и
все-таки связана с ним роком и тайной символикой, что она -
фрагмент и случайность и все-таки, имея начало и конец, завершена
как художественное произведение, что она подобно
сновидению соединяет в себе все страсти и так же, как оно предназначена
быть забытой, что она как игра отделяется от серьезности
и тем не менее как va banque' игрока стоит перед альтернативой
наибольшего выигрыша или уничтожения.
Синтез великих категорий жизни, особой формой которого
является приключение, совершается междуактивностью и пассивностью,
между тем, чего мы достигаем, и тем, что нам дано.
Правда, в приключении такой синтез позволяет ощущать противоположность
этих элементов особенно сильно. С одной стороны,
в приключении мы насильственно вовлекаем в себя мир.
Это становится особенно очевидным из различия с тем, как мы
обретаем его дары в труде. Труд находится как бы в органическом
отношении к миру, он постоянно развивает его материал и
силы, обрабатывая их для целей человека, тогда как отношение
приключения к миру не органическое; оно приходит как завоеватель,
быстро пользуется представившимся шансом, независимо
от того, извлекаем ли мы этим гармоническое или
негармоническое приобретение для себя, для мира или для
отношения между тем и другим. Но, с другой стороны, в приключении
мы брошены на волю случая без защиты, без резервов
- в большей степени, чем во всех тех отношениях, которые
связаны множеством мостов со всей нашей жизнью в мире
и поэтому защищают нас от хаоса и опасностей предуготовленными
способами уклонения и приспособления. В переплетении
деятельности и страдания, в котором проходит наша
жизнь, достигают своего напряжения элементы, ведущие одновременно
к овладению, чему мы обязаны лишь собственной
силе и присутствию духа, и к полной покорности властям и шансам
мира, способным нас осчастливить, но и уничтожить. В том,
что единство, в котором мы ежеминутно пребываем, сочетая
' В карточной игре термин, означающий решение все поставить на карту
(франц.).
активность и пассивность в нашем отношении к миру, - это единство,
собственно говоря, и есть в известном смысле жизнь, - доводит
свои элементы до столь крайнего обострения, и тем самым,
будто они являются лишь двумя аспектами одной и той
же таинственно нераздельной жизни, заставляет глубже ощущать
себя как единство, и состоит одно из удивительных очарований,
служащих для нас соблазном в приключении.
Нечто большее, чем рассмотрение того же основного отношения
под другим углом зрения, происходит, когда приключение
представляется скрещиванием момента уверенности с моментом
неуверенности, присущими жизни. Уверенность, которую
мы, оправданно или неоправданно, ощущаем в нашей вере
в успех, придает нашим действиям качественно особую окраску:
напротив, если мы не уверены, достигнем ли мы той цели, к
которой устремились, если мы знаем о своем не-знании успеха,
то это ведет не только к качественному снижению уверенности,
но означает также внутреннее и внешнее изменение наших
практических действий. Другими словами, искатель приключений
относится к неопределимому в жизни так, как мы относимся
к тому, что может быть с уверенностью определено.
(Поэтому философ - искатель приключений в области духа.
Он предпринимает безнадежную - но поэтому не бессмысленную
- попытку выразить в познавательных понятиях жизнь
души, ее настроенность по отношению к себе, к миру, к Богу.
Он рассматривает эту неразрешимую задачу так, будто она
разрешима.) Там, где сплетения непознаваемых элементов рока
делают сомнительным успех наших действий, мы обычно ограничиваем
использование наших сил, сохраняем открытым путь
отступления, делаем, как бы пробуя, отдельный шаг. В приключении
мы действуем прямо противоположно: мы делаем ставку
на колеблющийся шанс, на судьбу и неопределенность, мы
ставим все на карту, рушим мосты за нашей спиной, вступаем в
туман, исходя из уверенности, что путь при всех обстоятельствах
должен привести нас к цели. Таков типичный фатализм
искателя приключений. Конечно, и для него темный покров судьбы
не более прозрачен, чем для других, но он действует так,
будто для него он прозрачен. Своеобразная решительность, с
которой он покидает прочные устои жизни, создает в известной
степени для своего оправдания чувство уверенности в неминуемом
успехе, которое обычно связано только с прозрачными
вследствие своей определяемости событиями. Это лишь
субъективная разновидность фаталистической убежденности в
том, что неведомая нам наша судьба неминуемо нам предназначена,
что искатель приключений считает себя уверенным в
своей подчиненности этому непознаваемому; поэтому трезвому
человеку часто представляются безумными действия искателя
приключений, ибо, чтобы иметь смысл, они должны исходить
из того, что непознаваемое познается. О Казанове принц
де Линь сказал: "Он ни во что не верит, разве только в то, что
наименее вероятно". Очевидно, что в основе этого лежит искаженное,
или во всяком случае "авантюристическое", отношение
между известным и неизвестным. Коррелятом этому служит,
без сомнения, скептицизм искателя приключений - то, что
он "ни во что не верит": для того, кому невероятное представляется
вероятным, вероятное легко становится невероятным.
Искатель приключений полагается, правда, в некоторой степени
на собственную силу, но прежде всего на свое счастье, в
сущности же на странным образом недифференцированное
единство того и другого. Сила, в которой он уверен, и счастье,
в котором он неуверен, субъективно соединяются в нем в чувство
уверенности. Если сущность гения состоит в обладании
непосредственным отношением к тайным единствам, которые
посредством опыта и рассудочного расчленения распадаются
на совершенно обособленные явления, то гениальный искатель
приключений, руководствуясь неким мистическим инстинктом,
пребывает в той точке, где мировой процесс и индивидуальная
судьба еще как бы не дифференцировались друг от друга; именно
поэтому в искателе приключений часто легко проявляется
своего рода оттенок "гениальности". Эта особая констелляция,
в которой он делает такой же предпосылкой своих действий
самое ненадежное, неопределяемое, как другие люди - только
определяемое, объясняет "уверенность лунатика", проявляемую
искателем приключений в своей жизни; своей непоколебимостью
по отношению к каждому опровержению она доказывает
фактами, насколько глубоко эта констелляция коренится
как предпосылка в жизни подобных натур.
Если приключение - форма жизни, которая может быть
осуществлена в непредсказуемой полноте содержаний жи
...Закладка в соц.сетях
