Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
..., но особенными и незаменимыми.
Современное стремление к отличию доходит здесь
до такой степени, что отбрасывает прежнюю свою форму. Основополагающее
влечение остается прежним: через все Новое
время происходит поиск индивидом самого себя, точки опоры
и несомненности, нужда в которой становится все больше вместе
с неслыханным расширением теоретических и практичес197
ких перспектив, вместе с усложнением жизни. Именно поэтому
такую точку не удается найти в какой бы то ни было внешней
для души инстанции.
Все отношения с другими людьми оказываются, в конечном
счете, только остановками на пути, по которому Я движется к
себе самому. Я может сравнивать себя с другими, поскольку в
своем одиночестве еще нуждается в такой поддержке; оно может
стать настолько сильным, чтобы претерпевать одиночество,
и тогда множество других существует лишь для того, чтобы каждый
видел в них просто меру своей неповторимости, меру индивидуальности
своего мира.
Этот идеал звучит уже у Лессинга, Гердера, Лафатера и
достигает полноты художественного выражения в "Годах учения
Вильгельма Мейстера". Здесь впервые изображается мир,
который целиком опирается на своебразие принадлежащих ему
индивидов, - только ими он организуется, только через них
развивается. Этому не мешает то, что фигуры в нем типичны.
Сколь бы часто они ни повторялись в реальности, внутренний
смысл каждого состоит как раз в отличии от других, с которыми
нас сталкивает судьба. Ударение жизни и развития делается
не на равенстве с другими, но на абсолютном своеобразии.
Здесь мы имеем дело с абсолютной противоположностью идеала
свободной и равной другим личности, который Фихте, собирая
воедино все духовные устремления XVIII в., однажды
сформулировал следующим образом: "Разумное существо в
конечном счете должно быть индивидуумом, но не тем или иным
особенным индивидуумом". Заостренной ему антитезой звучит
формула Фридриха Шлегеля, в которой говорит новый индивидуализм:
"Как раз индивидуальность представляет собой изначальное
и вечное в человеке; на личность возложено куда
меньшее".
Эта форма индивидуализма нашла своего философа в
Шлейермахере. Для него нравственная задача заключается в
том, чтобы человечность всякий раз представлялась особенным
образом. Конечно, каждый индивид является синтезом составляющих
вселенную сил. Но каждый формирует из всего
этого материала некий совершенно неповторимый облик. Осуществление
этой неповторимости, заполнение им самим положенных
пределов - вот нравственная задача: каждый призван
реализовать собственный, только ему присущий первообраз.
Через Шлейермахера приходит к мировоззрению великая всемирно-историческая
мысль: не равенство, но различие людей
становится нравственным требованием.
198
Этот индивидуализм можно назвать качественным, в противоположность
нумерическому XVIII века, либо индивидуализмом
единственности, в противоположность индивидуализму
единичности. Романтизм был тем широчайшим каналом, по
которому новый индивидуализм перетекает в сознание XIX века.
Гёте дал ему художественное, Шлейермахер - метафизическое
основание, тогда как романтизм заложил фундамент чувства,
переживания. Поначалу романтики, вслед за Гердером,
обратились к конкретности, неповторимости исторической реальности;
в этом смысле Новалис готов был трансформировать
свой "собственный дух" в бесконечное число других духов.
Но романтик в первую очередь вслушивается своим внутренним
ритмом в несравнимое, особенное, чувствует резкие
качественные контрасты тех элементов и моментов, которые
данная форма индивидуализма находит в составных частях
общества. Романтическая душа ощущает бесконечный ряд
противоположностей, каждая из которых в любое мгновение
переживается как абсолютная, законченная, самодостаточная,
чтобы в следующий миг превратиться в иную. Самим собою
индивид наслаждается лишь в инобытии, в бытии другим. "Тот,
кто прилепился к одному пункту, является просто разумной устрицей",
- говорил Фридрих Шлегель. Жизнь романтика переводит
на язык протеевского потока противоположностей - настроения
и задачи, убеждения и чувства - рядоположенность
социальных форм; здесь каждый находит смысл своего существования
только в отличии от другого, в личностной неповторимости
своего существа.
В бесчисленных внешних и внутренних сферах и в бесконечных
превращениях эти великие силы современной культуры
тяготеют к равновесию: стремление к самостоятельной личности,
несущей в себе весь космос, даже в изоляции находящей
ту отраду, что в глубочайшем природном своем ядре она
равна всем другим; и стремление к единственности, отличию
от другого, которое в своей обособленности обнаруживает взаимный
обмен благами, - ими каждый обладает только по отдельности,
- и такой обмен вовлекает их в органическое взаимодействие.
В общем и целом можно было бы сказать, что индивидуализм
свободной, мыслимой как принципиально равной
другим, личности утверждается в рационалистическом либерализме
Франции и Англии, тогда как качественная неповторимость
в большей мере является делом германского духа.
Обе стороны приняли участие в формировании экономических
принципов XIX века. Учение о свободе представляет собой
основание свободной конкуренции, доктрина личностных отличий
лежит в основе принципа разделения труда. Либерализм
XVIII века поставил индивида на его собственные ноги, и теперь
он может идти как угодно далеко, пока способен себя нести.
Теория оставляет природе вещей заботиться о том, чтобы
из неограниченной конкуренции одиночек проистекала всеобщая
гармония интересов; на пользу целому идет безоглядное
стремление индивидов к прибыли. Такова метафизика, с помощью
которой оптимистическое видение природы XVIII века социально
оправдывало свободную конкуренцию.
В индивидуализме отличий индивидуальность углубляется
вплоть до неповторимости сущностей и свершений, к которым
призван человек. Вместе с тем выступает метафизика разделения
труда. Оба великих принципа - конкуренции и разделения
труда - переплетаются и взаимодействуют, выступая как
проекции на экономику метафизических аспектов социального
индивида. Неограниченная конкуренция и специализация индивидов
в разделении труда имеют такие последствия для внутренней
культуры людей, что уже не кажутся наилучшими средствами
ее развития.
Быть может, помимо хозяйственной - единственной доныне
реализованной - формы их взаимодействия имеется еще
одна, более высокая форма, образующая сокровенный идеал
нашей культуры. Мне хотелось бы верить, что идеи свободной
личности и неповторимой личности еще не являются последним
словом индивидуализма. Видимо, необозримый труд человечества
над самим собой принесет новые, еще более многообразные
формы, в которых личность будет утверждать себя и
доказывать ценность собственного бытия. И если в счастливые
периоды это многообразие упорядочивается в гармонии,
то все же противоречие и борьба не являются просто препятствием
для этого труда. Именно они побуждают к раскрытию
все новых человеческих сил и ведут к новым творениям.
Фрагмент о любви.
Что любовь относится к великим формообразующим категориям
сущего - это скрывают и определенные реальности
души, и определенные виды теоретических
представлений. Несомненно, что любовный аффект несчетное
число раз смещает и искажает тот образ своего предмета, который
должен признаваться объективным, и постольку общепризнано,
конечно, что этот аффект - "формообразующий";
но он притом явно не может считаться согласованным с другими
формирующими силами духа. Ведь что здесь, собственно,
происходит? Теоретические факторы - как предполагается -
вызвали "истинный" образ любимого человека. К нему только
присоединяется, как бы добавляется эротический фактор, одни
стороны усиливая, другие вытесняя, все перекрашивая. Итак,
здесь изменяется уже существующий в своей качественной определенности
образ, причем его теоретический уровень не теряется
и категориально новое образование не создается.
Эти модификации, которые уже возникшая любовь привносит
в объективно правильное представление, не имеют ничего общего
с тем первичным творением, которое показывает любимого
человека именно как любимого. Человек, которого я созерцаю и
познаю, человек, которого я боюсь или чту, человек, которому дало
форму произведение искусства, - это всякий раз особое образование.
Если за человека, как он "есть в действительности", мы
станем признавать лишь того, кто постигается рассудком, а все
названные модусы будем считать всего лишь многообразными
положениями, в которые мы внутренне ставим эту неизменную
действительность, то этим мы обязаны тому преобладающему
значению, какое имеет для нашей практической деятельности
именно интеллектуальный образ. Фактически все эти категории
согласованы по своему смыслу, все равно, когда и при каких обстоятельствах
они становятся действительными. И к ним относит201
ся любовь, поскольку она творит свой предмет как совершенно
самородное образование.
Конечно, в соответствии с временным порядком, человека сначала
нужно увидеть и узнать, прежде чем он станет любимым. Но
с этим уже существующим человеком тем самым ничего не совершается,
однако в субъекте творчески созидающей становится совершенно
новая категория. Если другой есть "мое представление",
то с тем же правом он есть и "моя любовь" - не такой
неизменный элемент, который бы входил во все возможные конфигурации,
включая и конфигурацию "быть любимым", а любовь
бы еще известным образом прилагалась к нему, - но исконное
единое образование, прежде не существовавшее.
Задумайтесь только о том же явлении в религии: Бог, которого
любят, именно поэтому - иной бог, чем тот, у которого
были бы все те же свойства, всегда предполагающиеся самим
понятием о нем, но который не был бы любим. Даже если он
любим из-за определенных своих свойств или действий, эти
"основания" любви находятся все же в ином слое, чем сама
любовь, и они, одновременно с целым его сущности, восчувствуются
в принадлежности к вполне новой категории, коль скоро
любовь действительно наступает, в противоположность категории,
занимаемой ими при возможном ненаступлении нашей
любви, даже если в обоих случаях этим основаниям одинаково
"верят". Но и в данном обосновании нет никакой нужды. Экхарт
определенно заявляет, что нельзя нам любить Бога ради
того или иного особого качества или повода, но любить его
можно исключительно потому лишь, что он есть именно Он. Это
недвусмысленно открывает, что любовь есть категория необоснованная
и первичная.
Она именно такова, поскольку определяет свой предмет в
его полной и последней сущности, поскольку она творит его как
вот этот, прежде не существовавший предмет. Как сам я, любящий,
есмь иной, чем прежде - ибо любит ведь не та или иная
из моих "сторон" или энергий, но весь человек (что еще не должно
означать видимого изменения всех обычных внешних проявлений),
- так и любимый в качестве любимого есть иное существо,
восходящее из иного apriori, чем человек познанный
или вызывающий страх, безразличный или уважаемый. Так
только и оказывается любовь абсолютно связанной со своим
предметом, а не просто ассоциированной с ним: предмет любви
в своем категориальном значении наличествует не до нее,
не лишь посредством нее. Отсюда только становится вполне
ясно, что любовь, а в более широком смысле - все поведение
любящего как такового - есть нечто совершенно единое, не
могущее быть составленным из иных, обычно наличествующих
элементов.
Мне кажется чрезвычайно важным признать любовь (das Liebe)
имманентной, я бы сказал, формальной функцией душевной
жизни, функцией, которая тоже, правда, актуализуется идущим
от мира импульсом, но ничего заранее не определяет касательно
носителей этого импульса. Это чувство более полно,
чем многие другие, может быть - большинство других, связано
с всеохватывающим единством жизни. Множество наших
чувств наслаждения и боли, уважения и презрения, страха и
заинтересованности поднимаются и живут на сильном удалении
от той точки, где соединяются течения субъективной жизни,
или, точнее: в которой они, как центре, возникают. Даже там,
где мы "любим" неодушевленный предмет, вместо того, чтобы
квалифицировать его как нужный, приятный или красивый, мы
предполагаем центральное, хотя и весьма отличное по силе
ощущение, которое он в нас возбуждает, в то время как эти
оценки больше соответствуют периферическим реакциям. В
конечном счете наличие заинтересованности, ощущений, внутренних
переплетений наряду с любовным чувством неверно определять
как дифференциацию областей души; напротив, я полагаю,
что при всех обстоятельствах любовь есть функция относительно
недифференцированной целостности жизни, а эти случаи указывают
только на меньшую степень ее интенсивности.
Любовь всегда есть рождающаяся из самодостаточности
внутренней жизни динамика, которая, правда, благодаря своему
внешнему объекту может быть переведена из латентного в
актуальное состояние, но, в буквальном смысле слова, не может
быть вызвана: душа владеет или не владеет ею как последним
фактом, мы не можем обнаружить за нею какого-либо
внешнего или внутреннего движущего начала как чего-то большего,
чем причины-повода. В этом состоит глубочайшее основание
того, почему совершенно бессмысленно требовать от нее
какого-либо удостоверения ее прав. Я даже не вполне уверен,
что ее актуализация всегда зависит от некоторого объекта; не
есть ли то, что называют томлением или потребностью в любви,
глухое беспредметное напряжение, порыв, особенно юности,
к чему-то, что можно было бы любить, - не есть ли это уже
любовь, которая движется еще только в самой себе, в некотором
роде - холостой ход любви.
Реальная возможность, априорная заложенностьтой формы
поведения, которая называется любовью, при определен203
ных обстоятельствах позволит наполниться жизнью начальной
стадии ее действительности и донесет ее до сознания как темное
общее чувство еще прежде, чем привходящее возбуждение
определенным объектом приведет ее к совершенному проявлению.
То, что наличествует это безобъектное, как бы вновь
и вновь обращающееся в себя напряжение порыва - чисто внутренне
рождаемый первый слабый звук любви, но все-таки - уже
ее звучание, - именно это является самым решительным свидетельством,
удостоверяющим чисто внутреннюю центральную
сущность события любви, часто скрываемую неясным способом
представления; словно бы любовь есть некий род приходящей
извне захваченности или приневоленности (впрочем, и
так она может выступить в субъективном или метафизическом
слое), для чего самый подходящий символ - "любовный напиток";
словно бы это не род так-бытия, определенной модификации
и самонаправленности жизни как таковой; словно бы она
приходит от своего объекта, в то время как в действительности
она идет к нему.
Но этот внутренне определенный тип и ритм жизненной динамики,
каковым представляет себя любовь (так что человек является
любящим, подобно тому как он сам по себе добр или зол,
возбужден или задумчив), имеет свою полярность. Ибо любовь
есть то чувство, которое - не говоря о чувствах религиозных -
связано со своим предметом теснее и безусловнее, чем любое
другое. С каким накалом восстает она из субъекта, с таким же и
нацеливается на объект. Главное здесь то, что между субъектом
и объектом не оказывается никакой инстанции более общего рода.
Если я кого-то уважаю, то это опосредствуется общим до известной
степени качеством досточтимости, которое вкупе со своей
специфической формой плотно прилипает к образу этого человека,
покуда я его уважаю. Так в образ человека, которого я боюсь,
вплетаются вызываемый им ужас и его причина, и даже человека,
которого я ненавижу, в большинстве случаев в моем представлении
не оставляет причина этой ненависти - вот в чем одно из
различий между любовью и ненавистью, опровергающее тривиальное
утверхэдение об их формальном тождестве. И несмотря
на увещевание Экхарта, все отношение души к Богу чуть ли не
целиком связано с характером его свойств: благостью и справедливостью,
властью и отцовской заботой, - иначе в этом увещевании
не было бы нужды.
Но любви свойственно исключать опосредствующее, всегда
относительно общее качество своего предмета, которое, например,
и позволило, чтобы возникла любовь к этому предмету, ис204
ключать его из уже возникшей любви. Тогда она наличествует как
интенция, непосредственно и прямо направленная на этот предмет,
и обнаруживает свою подлинную и уникальную сущность именно
в тех случаях, где она продолжает жить, даже невзирая на недвусмысленное
отпадение причины своего возникновения. Лишь
там, где речь действительно идет о чистой любви к Богу, правильна
формула Экхарта, но она правильна для всякой любви,
ибо любовь оставляет позади себя все те свойства любимого,
которые послужили ее возникновению. Экстатические выражения
любящих, что, мол, любимый для него - это "весь мир", что "кроме
него ничего нет" и тому подобное, означают только позитивную
перелицовку той исключительности любви, с какой она, будучи
событием насквозь субъективным, прямо охватывает свой предмет,
точно и без посредников. Насколько я понимаю, нет другого
такого чувства, благодаря которому абсолютная интимность
субъекта так чисто приживалась бы к абсолютности его предмета,
причем terminus a quo и terminus ad quern', при всей непреодолимости
антитезы, так безусловно подчинились бы одному течению,
которое нигде не будет расширено промежуточной инстанцией
- даже если такая инстанция первоначально направляла
течение и все еще, к примеру, акцидентально, поддерживает запасной
соединительный канал.
Эта констелляция, включая бесчисленные градации между
переменчивостью и наивысшей интенсивностью, формально одинаково
переживается применительно к женщине или другу, идее
или вещи, отечеству или Богу. Это должно быть зафиксировано
прежде всего, если есть намерение структурно прояснить более
узкое ее значение, появляющееся на почве сексуальности. Беспечность,
с какой в обыденном мнении половое влечение связывают
с любовью, выстраивает, быть может, один из самых обманчивых
мостов среди психологического ландшафта, более чем богатого
такими сооружениями. А поскольку это обыденное мнение
проникает и в принимающую вид научной психологию, то достаточно
часто возникает искушение представить, что эта последняя
попала в руки мясников. С другой стороны, конечно, нельзя просто
отвергнуть существование такой связи.
Наша половая возбужденность существует в двух смысловых
слоях. За непосредственно субъективным состоянием влечения
и вожделением, его осуществлением и ощущением наслаждения
стоит, как итог всего этого, продолжение рода. Вдоль
по непрерывно передающейся зародышевой плазме течет
' Исходный пункт и конечный пункт (лат.).
жизнь своим необозримым путем, пронизывая все эти стадии
или будучи переносима ими от места к месту. Как бы ни было
недостаточно понятие цели и средства, как бы ни было оно опутано
мелочной людской символикой, несообразной таинственному
совершению жизни, мы должны все-таки назвать эти стадии
средством, которым жизнь пользуется в целях сохранения
рода, поскольку она уже не вверяет достижение этой цели некоему
механизму (в более широком смысле слова), но обращается
к душевным опосредствованиям.
Невозможно сомневаться, что из них без скачков развивается
и любовь. Ибо ведь ни типичное совпадение периода полового
влечения с периодом пробуждения любви не может быть
совершенно случайным, ни страстный (хотя и не исключительный)
отказ от всякой иной половой связи, кроме как с любимым,
и столь же страстное стремление именно к ней не были
бы иначе понятны. Здесь должна существовать генетическая,
а не только ассоциативная взаимосвязь. Влечение, направленное
первоначально как по своему общему, так и по своему гедонистическому
смыслу на другой пол как таковой, по мере
дифференциации его носителей, видимо, все больше индивидуализирует
свой предмет, стремясь в пределе к его сингуляризации.
Влечение, правда, отнюдь не становится любовью благодаря
одной только индивидуализированности; с одной стороны,
эта индивидуализированность может быть гедонистической
изощренностью, с другой стороны, - витально-телеологическим
инстинктом подбора подходящего партнера для производства
наилучшего потомства. Но, без сомнения, она создает
формальную установку и, так сказать, рамки для той исключительности,
которая составляет сущность самой любви, когда
ее субъект обращает ее на множество предметов. Для меня
несомненно, что первый факт или, если угодно, предварительная
форма любви образуется внутри того, что самым общим
образом называют "притяжением полов". Жизнь совершает
метаморфозу, принимая и этот образ, гонит свое течение вверх,
до уровня этой волны, как бы независимо не возвышалась ее
вершина. Если рассматривать жизненный процесс вообще как
расположение средств, служащих одной цели-жизни, и обратить
внимание на простое фактическое значение любви для
продолжения рода, то и она окажется одним из тех средств,
которые жизнь готовит для себя и из себя самой.
И тем не менее: в тот миг, когда это достигнуто, когда естественное
развитие стало любовью, дабы любовь опять стала
естественным развитием, - в этот самый миг картина испытывает
превращение; коль скоро любовь наличествует в этом телеологически-родовом
смысле, она уже есть также и нечто иное,
потустороннее этому статусу. Правда, она все еще является
любовью, но любовью особого вида, и потому действительная
динамика, естественно развертывающийся процесс жизни существуют
теперь ради нее, а она оказывается смыслом и пределом,
совершенно неподвластным этой телеологии, и даже - поскольку
связь тут продолжает оставаться, - в сущности, переворачивает
ее: любящий ощущает, что жизнь теперь должна
служить любви, она, так сказать, есть тут для того, чтобы
пополнять ее ресурсы своей силой.
Страстная жизнь порождает в себе вершины, которыми она
соприкасается со своим иным строем и которые в момент этого
соприкосновения некоторым образом отторгаются от нее, дабы
существовать теперь полномочно, во имя собственного смысла.
И тут тоже имеют силу слова Гёте, сказавшего, что все в
своем роде совершенное превосходит свой род. Жизни, всегда
в некотором смысле производящей, свойственно порождать
больше жизни, быть больше-жизнью; но ей свойственно также
и порождать на стадии душевной нечто, что есть больше, чем
жизнь, быть больше-чем-жизнью. Тут она исторгает из себя
образования, познавательные и религиозные, художественные
и социальные, технические и нормативные, которые представляют
избыток сверх процесса жизни и того, что ему служит.
Образуя собственную, соответствующую их предметному
содержанию логику и систематику ценностей и становясь автономными
в своих границах областями, они снова предлагают
себя жизни в качестве ее содержания, обогащая и усиливая ее.
Но зачастую они затвердевают, образуют запруду и меняют
собственную направленность и ритмику жизни, как тупики, в
которых она выдыхается. Эти ряды, которые должны называться
"идеальными", оказываются, таким образом, в неожиданном,
доходящем до противоречия отношении к жизни, которая все
же вновь реализует их в себе. Глубиннейшая проблематика
состоит здесь в том, что идеальные ряды в целом происходят
от жизни и охватываются ею. Ибо они выходят из самой жизни,
ее подлиннейшая сущность состоит в том, чтобы переступать
себя, творить из себя то, что не есть она сама, творчески противопоставлять
свое иное своему ходу и своей законности.
Мне кажется, что это отношение - как производство, соприкосновение,
корреляция, гармония и борьба-духа к потустороннему
для него, отношение, которое все же является фор207
мой его внутренней жизни, - эта трансценденция, проще всего
обнаруживающая себя в факте самосознания, самого-себяобъективирования
субъекта, есть первичный факт жизни, поскольку
она есть дух, и первичный факт духа, поскольку он есть
жизнь. И трансценденция дана не только там, где духовные
содержания кристаллизуются в идеальную прочность; но еще
прежде достижения этого агрегатного состояния жизнь, пребывая
в себе самой более плотно, может вырастить из себя, над
собой такие слои, в которые уже больше не течет ее специфически
природный, жизненно-целесообразный поток.
В одном из таких слоев, как мне кажется, и обитает любовь,
психологически - в непрерывно опосредствованной, парящей
приподнятости над страстной жизнью и в окружении ее метафизического
смысла, но по своей интенции, самозаконности,
саморазвитию - столь трансцендентно ей, как трансцендентно
объективно логическое познание представлениям души или
как трансцендентна эстетическая ценность произведения искусства
той возбужденности, с какой его создают или им наслаждаются.
Но более позитивно определить содержательные
характеристики любви в этом чистом само-собой-бытии, чем
при помощи прежней попытки отклонить составленность ее из
инородных элементов, - это задача, быть может, неразрешимая.
Отграничить любовь от того слоя, в котором протекает -
сексуально направляемая - жизнь, так трудно еще и потому,
что именно любовь отнюдь не изгоняет из своего собственного
слоя чувственность. Часто приходится слышать, будто эротика
и чувственность исключают друг друга, но я не вижу для этого
утверждения никаких оснований. В действительности же исключают
друг друга любовь и изолированная чувственность, полагающая
чувственное наслаждение самоцелью. Ибо, конечно,
тем самым, с одной стороны, разрывается то единство, которым
окрашено бытие субъекта, поскольку он любит, с другой
же стороны, та индивидуальная направленность, с какой любовь
всякий раз захватывает свой и только свой предмет, сходит
на нет в пользу совершенно неиндивидуального наслаждения,
предмет которого может быть репрезентирован, в принципе,
чем угодно, а поскольку по существу своему репрезентировано
чем-то другим может быть именно средство, то этот предм
...Закладка в соц.сетях
