Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...аковости формы или функции, совершенно
не соответствует действительному положению дел;
внутреннее знание об идентичности индивида при полной, глубоко
уходящей изменяемости есть основной факт, перед которым
до сих пор оказываются несостоятельными все попытки
165
придать ему аналитическую понятийность. Следовательно,
лишь в том случае, если характер жизни связан с мотивом, согласно
которому отдельное деяние есть полное выражение всей
жизни, это деяние может принимать участие в "возможности
быть иным". Но этот мотив все-таки связан с постоянно возникающим
представлением, что, хотя мы в рамках целостности
жизни свободны, единичное детерминировано. Это только выражение
того, что и долженствование есть тотальность, из
которой отдельное деяние не может быть обособлено в точно
очерченной самостоятельности.
Если в этом смысле постигнуто отношение каждого понятийного,
временного, феноменального ограничения к целостности
процесса индивидуальной жизни, то окажется, что оно
значимо для каждой категории, под которой может проходить
единство этого процесса: как действительность индивидуальной
жизни вообще возвышается до ее реальности в настоящем,
так и ее долженствование вообще - до ее долга.
Тем самым мы выступаем против всех усилий выводить
долженствование из материи или из формальных отношений
его собственных содержаний. Разумеется, каждое
долженствование живет ими, они - предмет долженствования.
Разница лишь в том, на что направлено их долженствование,
какая инстанция дает им этический выбор и этические
акценты. Тем, что решение здесь ищут в своеобразно определенном
понятии жизни, не исключается значение содержаний.
Такое долженствование, познанное как форма каждой индивидуальной
жизни, действительность которой координирована, познана,
принимает все возможные, внешние ему сцепления, значительно
меньше предрешая их широту, чем это может быть
достигнуто категорическим императивом и его связью с требованием
всеобщности; ибо все социальные и судьбоносные, все
разумные и религиозные, все, происходящие из тысячи условий
среды, связи, требования, импульсы действуют на саму
жизнь; в соответствии с тем, как наполняется и формируется
ими жизнь, определяется ее долг. Поскольку же жизнь протекает
в индивидах, следование ее моральным нормам по ее внутреннему
принципу индивидуально. Таким образом, отождествление
закона и общего закона, господствующее в этике, а в кантовской
этике доведенное до чистой абстракции, не обладает,
быть может, логической или само собой разумеющейся необ166
ходимостью, на которую оно претендует. Если я и вывожу с
величайшей точностью то, что мне надлежит сделать, из объективных
отношений вещей и из законов, возникших вне меня, -
в конечном итоге или прежде всего это должен сделать я, это
относится к сфере моего долга, образ моего существования
будет в зависимости от выполнения или невыполнения этого
более или менее ценным. Если этот смысл индивидуальности,
который не означает качественную несравнимооть, не будет
признан - выведение долга из незаменяемого, ни с чем не смешиваемого
пункта единства, или, что здесь то же самое, из целостности
живого Я как актуального момента определенной таким
образом идеальной жизни, -то я не вижу, как можно прийти
к подлинной ответственности, следовательно, к глубине этической
проблемы.
Чтобы сделать это более глубоким и отчетливым, необходимо
прежде всего повторить, что долженствование вообще не
предопределяется целью. Мы должны не потому, что того требует
цель, а исходя из нашего внутреннего чувства; долженствование
как таковое не есть телеологический процесс. Это
не относится, конечно, к содержанию долженствования, которое
всегда выступает под категорией цели: не раз нам приходится
служить средствами для целей, которые выходят за пределы
самого незначительного единичного существования и
перед лицом которых наши самоцели вообще не принимаются
во внимание. Однако то, что мы должны служить этим целям,
что этого требует от нас категория долга, - не зависит от цели,
которой мы служим действительностью нашего действования.
Правда, рассмотренное, исходя из внешних, окружающих нас
сил, это также не автономное, а телеологическое действие:
общество, государство, церковь, профессиональная или семейная
среда возлагают на нас обязанность совершать жертвенные,
самоотверженные поступки, в качестве средств для достижения
их целей. Но потому, что это от нас требуется, оно
еще не есть нравственно должное, ибо в качестве требования
нравственное не отличается от несправедливого. Следовательно,
решение, что одно требование дожно быть для нас долгом,
а другое нет, не может, не попадая в circulus vitiosus' исходить
из целей, которым служит содержание требования, а может быть
положено только как выросший из глубины жизни, хотя полностью
выходящий за пределы ее действительности, факт. Нравственное
в действовании не может как таковое быть средством - VM
' Порочный круг (лат.).
ни стремится его содержание превратить нас просто в "средство"
внутри социальных, культурных, духовных, религиозных
рядов, - без того чтобы оно было отделено от корня
своей сущности и растворено в связи отдельных объективных
событий^.
Можно с полным правом признавать любое число санкций
рационального, предметного, социального характера: моим
долгом действование становится только с включением в определенные
всем моим существованием ряды долга. Ведь никто
не может назвать хотя бы одно действие, один общий закон,
непризнание которых мы в известных обстоятельствах сочтем
нашим долгом, - следовательно, нет ни одного закона, надЧтобы понять, насколько этот основной мотив всего субъективного
далек от всякого произвола, всякой случайности, -надо
обратиться к дифференциации обычно соединенных понятий.
До сих пор санкция нравственного требования зависела от следующего
решения: есть ли оно то, что представляется должным
в субъективном сознании, в личностном, основанном на
совести решении, или приходит от объективного, от надиндивидуального
положения, выводящего свою значимость из своей
объективно-понятийной структуры. Я же считаю, что помимо
такой альтернативы есть третье: объективное долженствование
именно этого индивида, требование, поставленное егожиз'
Переход в другой род. Здесь: логическая ошибка (греч.).
нью, исходя из его жизни, которое в принципе независимо от
того, считает ли он сам его правильным или нет. Здесь вновь
требуется новое деление и новый синтез понятий: индивидуальное
не должно быть субъективным, объективное - сверхиндивидуальным.
Решающее понятие - объективность индивидуального.
Если определенно индивидуализированная жизнь
существует как в полном смысле объективный факт, то и ее идеальное
долженствование существует как объективно значимое
таким образом, что истинные и ошибочные представления об этом
могут быть постигнуты данным и другими субъектами.
Приведу для доказательства анализ простого примера.
Представим себе антимилитариста, уверенного в том, что война
и военная служба - нечто абсолютно пагубное и злое и что
тот, кто отказывается от долга защищать отечество, может делать
это не только с чистой совестью, но и суверенностью, что
он совершает правый и безусловно требуемый поступок. Если
же его поведение осуждается и выполнение требования отечества
провозглашается нравственным долгом, совершенно независимо
от того, как он к этому относится, - то не знаю, как
отрицающий "заблуждающуюся совесть" найдет решение в
этой ситуации. Ведь ссылаться на государственный порядок и
salus publica' совершенно недостаточно. Ибо то, что государство
существует как власть, для которой важно выполнение ее
требования, а не внутренние переживания субъекта, от которого
оно ожидает выполнения этого требования, само по себе еще
не есть нравственное требование к нему. И даже если бы вокруг
этого человека стояли все объективные земные и неземные
силы и обратились к нему со своими притязаниями, - ведь
осуществить их надлежит ему и, для того чтобы его действия
носили нравственный характер, они должны исходить от него,
представлять собой коренящееся в его бытии долженствование;
то, что приходит в качестве требования извне, пусть даже
это внешнее идеально и ценно, может служить лишь материалом
подлинно нравственного долженствования и должно быть
легитимировано им как нравственное для него самого. На этой
основе, не допускающей компромисса или уступки, я тем не
менее считаю, что упомянутый антимилитарист морально обязан
нести военную службу, хотя его субъективно-нравственное
сознание ее и не признает. Ибо индивидуальность, которая живет
в форме долженствования, ведьне есть антиисторическая,
свободная от материала, состоящая лишь из так называемого
' Общественное благо (лат.).
"характера" личность. Она определена и тем (или включает
это в себя как неэлиминируемый момент), что данный человек
- гражданин определенного государства. Все, что его окружает
и что пережито им, сильнейшие влечения его натуры и поверхностные
впечатления, - все это формирует протекающую
жизнь личности и из всего этого вырастает как действительность,
так и долженствование. "Не только врожденное, но и
обретенное есть человек" (Гёте). Извне человеку может быть
предъявлено лишь требование нести военную службу; то, что
выполнение этого требования - его долг, одобряет ли он его
или нет, происходит из совершенно необозримого, не подлежащего
разъединению вхождения государственно-национальных
сил и ценностей в его индивидуальное существование, из
которого поэтому долг нести военную службу может подняться
как чисто объективная надстройка или пристройка к его действительности.
Знает ли он об этом долге, признает ли, отрицает
ли его, для этого столь же безразлично, как для действительности
его существа, правильно или неправильно он о ней
судит. Для краткого выражения обычной практики достаточно,
конечно, объявлять военную службу нравственным долгом "потому,
что государство ее требует". Однако для последнего вопроса
этики, происходящего из подлинной ответственности человека,
этого недостаточно. Здесь это требование государства действует
лишь поскольку принадлежность к государству настолько вошла
в действительное бытие или жизнь индивида, что долженствование,
в качестве которого идеально-этически проходит эта жизнь,
включает в себя выполнение этого требования, - но тогда требование
совершенно независимо от йсего субъективного.
Решающим является, однако, что индивидуальная жизнь не
есть нечто субъективное; не теряя каким-либо образом своего
ограничения данным индивидом, она в качестве этического долженствования
абсолютно объективна. Ложное срастание индивидуальности
с субъективностью должно быть так же устранено,
как срастание общности с законностью. Благодаря этому
понятия становятся свободны для образования нового синтеза
между индивидуальностью и законностью. Если бы по ту сторону
жизни и ее индивидуального течения была устранена установленная
общая закономерность без того, чтобы занявшее
ее место полностью носило характер объективной закономерности,
мы не увидели бы в нем соответствующего выражения
как идеальной, так и реальной этической действительности.
Речь может идти только об индивидуальном законе, который
столь же далек от субъективизма и анархии, как притязающий
на это общий закон, выведенный из понятийного основания
права. Существующее здесь положение можно представить
себе на примере очень распространенного в русском обществе
типа. В русской литературе мы встречаем множество людей -
от "Героя нашего времени" до "Санина"' - отказывающихся
от всего объективного, от всякой фактической связи, от всякого
подчинения высшему и всеобщему; жизнь этих людей на всем
ее протяжении чисто индивидуальна, но их сознание и воля
очень редко подчинены индивидуальному закону. Чувствуя себя
вправе отвергать все объективное, значимое вне их индивидуальности,
они оказываются по другую сторону той альтернативы,
о которой говорит Кант и вся общерациональная мораль: в
беспомощности, которая грозит индивидуальности, как только
она становится просто субъективностью.
Раньше я показал, что общий этический закон, даже в его
высшей формальной заостренности в качестве категорического
императива, может быть направлен только на отдельное,
твердо очерченное своим содержанием действие. Соответственно
этому содержанию (которое, конечно, не обязательно
должно быть осуществлено, но может быть только интенцией
доброй или злой воли) действие получает от стоящего над ним
закона его понятийно подтверждаемую оценку. Значимое и решительно
суггестивное в этом суждении - объективность, которую
оно придает этической области, столь легко воспринимаемой
как колеблющаяся и сомнительная, сколь только субъективно
определенная. Поскольку ее регулятивы исходят не из
неконтролируемой глубины субъекта и совершенно не связаны
со скользящим, понятийно едва фиксируемым течением жизни,
здесь решительно и решающе выступает объективность
нравственного определения. Так же как в теоретической области
общезначимость познания свидетельствует лишь о том, что
оно объективно истинно, здесь моральная общность значимости
и признания сводится к объективному значению и конфигурации
содержаний жизни. Под "объективным" я понимаю, конечно,
не отношение к чему-либо внешнему, а то, что факторы
этического поведения - импульсы и максимы, внутренние движения
и ощущаемые последствия - фигурируют в качестве
объективных элементов, представляющих фактическое содержание,
из которых логически следует отношение к высшей обязательной
норме. Значение и отношение практических содержаний,
идейно обособленных от индивида, в котором они реа'
Герой одноименного романа М.П. Арцыбашева (1907). - Ред.
лизованы, отпускают от себя нравственную необходимость определенных
типов поведения. Так как это с понятийной необходимостью
относится к каждому, в котором существуют условия
для этого, то следующее заключение представляется оправданным:
там, где общезначимость закона непосредственно
ощущается, представляется логически возможной или действительной,
это знак того, что данный закон вывел эту необходимость
из предметных содержаний практического мира. Если
связь практического закона с возможной или действительной
общностью на первый взгляд как будто свидетельствует о подавлении
одного многими, нивелировании особенного типическим,
то в основе этого не должна лежать социальная - или, как
Шлейермахер определяет это у Канта: политическая - мотивация;
напротив, условия и содержания практики поднимаются
до идеальной, понятийно выражаемой самостоятельности по
ту сторону их индивидуальных носителей, и логика морали развивает
из них те формы, в которых должны проходить эти содержания.
Рассмотренная таким образом общезначимость, требуемая
категорическим императивом для максимы отдельного
действия, есть лишь симптом или знак постижения того, что действие
"правильно" в чистом объективном смысле его содержания.
Таков смысл того, что Кант объявляет свою формулу
значимой не только для всех людей, но и для всех возможных
разумных существ. Императив, значимый для всех людей, имел
бы в последней метафизической абсолютности лишь индивидуальное
значение, ибо человечество есть индивидуальное образование.
Только если он объективен, он действительно надиндивидуален.
Остается, правда, проблематичным, имеет ли
право на существование кантовское отождествление объективности
и соответствия разуму и не есть ли этот предположительно
не человечески обусловленный разум вполне человеческий
и исторический. Однако, оставляя это в стороне, совершенно
ясно, к какой принципиальной практической установке, являющейся
одной из великих бесконечно значимых позиций духа,
относится это этическое определение, которое исходит из надиндивидуального,
поднятого над жизнью объективного содержания
действования. В своей также принципиальной противоположности
оно является убеждением, которое карает деяние
потому, что оно по своему содержанию относится к караемым в
принципе деяниям, но не того, кто его совершил и есть лишь
сам по себе безразличный носитель караемого деяния; таково
же убеждение в области педагогики, которое придает все значение
усвоению учебного материала, тому, чтобы воспитанник
обладал известной суммой объективных знаний, тогда как его
"образованию" как совершенствованию духовного жизненного
процесса, для которого все обучение - вне его технической
необходимости - лишь средство, внимание не уделяется; таково
и убеждение в области медицины, согласно которому к
болезни применяют догматически предписанные средства, рассматривая
ее как вычлененную из постоянно-живой связи всего
тела в качестве строго определяемого образования, а не в
ее связи с организмом в целом, с функциями которого она связана,
- следовательно, лечат болезнь, а не больного. Разумеется,
такое изолирующее объективирование содержаний жизни,
придающее им для себя осмысленную самодостаточную вещественность,
есть необходимая стадия в развитии культуры.
Она позволяет, быть может, недоступные на другом пути познание
и специальную обработку важных областей. Однако
столь же необходима и последующая стадия: растворение вновь
этих застывших, как бы субстанциализированных овеществлений
в текучие отношения, в общие функциональные связи единства
жизни, к которому они относятся. Теперь возникает задача:
познать и выработать в этом более флуктуирующем, более
богатом проблемами, содержащем в себе собственно необозримые
факторы способе созерцания чистую и прочную объективность,
которую можно требовать и обрести в историческом
развитии разве что лишь посредством отдельного обрамления и
понятийного фиксирования этих вещественных содержаний, - это
несомненно является одним из самых всеобъемлющих и глубоких
мотивов мировой истории духа.
Это определяет весь изложенный здесь поворот от морали
рационального общего закона к морали индивидуального закона.
Я не отрицаю величие, силу и историческую необходимость
этической ценности, которая подчиняет объективному закону
чистое практическое предметное содержание, представленное
в безграничном множестве людей и независимое от характера
их индивидуальной жизни, вневременное в жизни или противостоящее
ей, - объективно отдельное объективно всеобщему.
Не идет здесь также речь о прогрессе от теоретически несовершенного
к теоретически более значительному; достигнута,
что соответствует сущности философии и особенно этики, известная
стадия в истории духа, для основной настроенности и
центральной установки которой одно толкование генетического
смысла и нравственного права является более соответствующим,
"более истинным", чем другое. Логическая доказуемость
распространения ценности объективности на долженствование,
как на форму, в которой протекает индивидуальная жизнь, здесь
во внимание не принимается. Но я не вижу и логического основания,
почему полная объективность не может быть присуща
закону, рожденному из собственной целостной жизни того, для
кого он значим. Данность этой индивидуальной жизни есть посылка
столь же строгого и возвышающегося над всяким субъективным
произволом следования долженствованию; лишь количественное
выражение этой объективности состоит не в значимости
для любого числа жизней, а только именно для этой индивидуальной
жизни.
Своего рода аналогией можно считать индивидуальный закон
в, так сказать, морфологической связи внешнего и внутреннего
начала в человеке. Мы даже проблематично не знаем общего
закона, который позволил бы вывести из какого-либо данного
внешнего начала необходимость определенного внутреннего
закона как его функцию. Тем не менее мы уверенно чувствуем,
что то и другое не случайно по отношению друг к другу,
что так-бытие одного прочно связано с так-бытием другого, -
хотя эмпирически ни тело, ни душа не формируются по этому
личностному закону, ибо на них мощно и неравномерно воздействуют
внеличностные силы. Он относится в известной степени
к тем законам, о которых Гёте говорит, что в явлении встречаются
лишь исключения из них; сделать его отчетливо ощутимым
вне этих исключений, хотя и не формулируемым, важнейшая
задача искусства индивидуализирующего портрета. Этот
закон во всяком случае столь же индивидуален, как человек
вообще, и с такой необходимостью соединяет данное тело с
данной душой, будто эти внутренне-внешние качества в их принадлежности
друг другу исчисляемы по значимой для всех случаев
формуле.
Понятие индивидуального закона нуждается в решительном
установлении того, что вопрос о прежде всего бросающемся в
глаза смысле индивидуальности - бытие другим и особенным,
качественная несравнимость отдельного человека, - здесь не
ставится. Речь идет не о единственности, а о своеобразии, в
форме которой проходит каждая органическая и особенно душевная
жизнь, о росте из собственного корня. Что с понятием
индивида связано столько ошибочного и несостоятельного,
объясняется именно тем, что содержание этого понятия видят
обычно только в специфическом различии, которым индивид
отличается от того общего, что он разделяет с другими индивидами.
Однако это не касается индивида в действительности его
сущности; она составляет живое единство, в которой сравнимые
и несравнимые элементы полностью координированы,
сплетаются и совместно действуют без внутреннего различия
в рангах. Индивид есть весь человек, а не то, что остается после
того как его лишили всего того, что имеют и другие. Правда,
в известном смысле качественную единичность отрицать
нельзя, и именно потому, что каждое отдельное долженствование
представляет, как мы знаем, всю личность, и вся ее жизнь,
пусть в ней даже много общего с жизнью других, все-таки ощущает
в себе двойную несравнимость. Во-первых, в глубочайшем
пласте своей личности, который каждый недоказуемо, но
неопровержимо ощущает как то, что он ни с кем не может делить
и никому не может сообщить, качественное одиночество
личностной жизни, изолированность которой ощущается в зависимости
от степени самосознания. И наряду с этой как бы
точечной, удалившейся в не-экстенсивность жизни индивидуальностью
мы чувствуем также индивидуальность всего нашего
существования в целом: даже если в ряде отдельных его
отрезков индивиды совпадают - тотальность жизненного процесса
с действительно всеми внешними и внутренними определениями
и событиями никогда не повторяется. Области сравнимости,
содержания которых доступны общим законам действительности
и требованиям, находятся в средних пластах личности;
ее внутренне центральное и феноменально-тотальное
начало носит отпечаток несравнимого, лишь единожды существующего.
Как бы то ни было, названной здесь автономии долженствования
это не касается, ибо неодинаковость с другими
так же не может ее обусловить, как не может - вопреки
утверждению Канта - обусловить ее одинаковость с другими.
То и другое находится в одной плоскости, ибо долженствование,
возвышающееся над индивидуальной жизнью, - или, вернее,
как эта жизнь - по своему внутреннему смыслу находится
по ту сторону всякого сравнения, независимо от того, к какому
результату оно приведет. Качественная дифференциация этического
поведения вообще совсем не настолько противоположна
принципу общего закона, как может показаться. Ведь можно
мыслить такой общий закон, соответственно которому каждый
должен вести себя совершенно иным образом, чем другой. (Такова
направленность этики Шлейермахера и этики романтиков
вообще.) Однако так как этим предписывалось бы, хотя и in abstracto'
определенное и извне приходящее содержание действования,
это был бы в принципе иной закон, не индивидуальный,
' Абстрактно (лат.).
который по отношению к содержаниям действий совершенно
не предрешен и перед которым стояла бы вся неизмеримость
их тождественности и нетождественности. Разрез должен быть
произведен иным образом, не привычным: он должен проходить
не между одинаковостью или общностью и индивидуальностью
в смысле бытия особенным, а между содержанием и
индивидуальностью в смысле жизни. Ибо вопрос состоит в том,
должно ли определение нормы исходить из того, откуда приходит
действование, из жизни, или из того, куда действование направлено,
из идеальной сферы вне жизни, из содержания. И
третье, об установлении которого здесь идет речь, состоит в
следующем: определение, исходящее из terminus a quo, из жизни,
не заключает норму в естественно-реальную причинность, - сама
эта жизнь протекает не только как действительная, но и как
идеальная, как долженствование, и не нуждается в том, чтобы
извлекать этическое требование из сферы вне себя (такой внешней
сферой по отношению к тотальности жизни оказался и "разум"),
а включает его в себя как собственный процесс развития,
безразличный по отношению к тому, который проходит как
действительность.
Поэтому такой принцип имеет равную значимость как при
одинаковости существ, как ее обусловливает общий закон, так
и при их неодинаковости, которая делала его совершенно неприменимым.
Поэтому он полностью исключает мотив, посредством
которого индивид так часто пытается, основываясь на
материальном праве или неправе, уклониться от общего закона
со следующими оговорками: он ведь не такой, как другие, он
не входит в рамки общей схемы, к его случаю неприменимо то,
что применимо для всех остальных и т.д. Это больше не может
иметь значение; если ты и другой, то это не изымает тебя в
большей степени, чем всех остальных из действия идеально
предписанного долженствования, так как оно следует из твоей
собственной жизни, а не из содержания, которое обусловлено
возможностью обобщения, и может поэтому не распространяться
на твой случай. Там, где индивидуальность и закон противостоят
друг другу, индивид всегда может сказать: закон мне не
подходит, это не мой закон. Однако исключает возможный здесь
произвол именно индивидуальный закон; он полностью основан
на том, что индивидуальность совсем не есть субъективность
или произвол: если действительность
...Закладка в соц.сетях
