Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...ин индивид, проходящий в этой жизни
бесконечную длину времени, так как каждый последующий,
' Свойствах, облике (лат,).
112
характеризованный той же формой функционирования и строго
индивидуализированный в своей единственности индивид
есть продолжение предыдущего, в глубочайшем смысле "единый"
с ним. Продолжает жить после смерти тогда не душа в ее
историко-реальной субстанциальности, а безвременная форма
сущности, которая предстает то в одном, то в другом комплексе
действительности; ее особое назначение состоит только
в том, что эти комплексы образуют один, проходящий во времени
ряд, расчленяемый смертью отдельных реальностей на
периоды, подобно тому как процесс нашего мира в целом обладает
индивидуальностью (по своей обусловленности пространством,
причинностью, понятийным построением и т.д.),
которая осуществляется только в одном прохождении времени
одного ряда. Пусть эта мысль не менее фантастична, чем другие
модальности перевоплощения душ, но такая непрерывность
сменяющих друг друга индивидов, соединенных проходящим
через них всех, независимым от условий времени законом сущности,
который один индивид передает другому, представляется
мне более глубокой и свободной от противоречий. Теперь
через совершенно различные тела проходит не одна и та же
остающаяся неизменной "душа", а совокупности сущностей,
каждая из которых вводит все свои элементы во взаимодействия,
демонстрирует общую, независимую от всех условий
времени форму именно этих взаимодействий, для себя ощутимый
"habitus" своих витальных функций; таким образом они
образуют неограниченного во времени и несравненного в своей
единичности индивида, чьи отрезки жизни отмечены рождением и
смертью отдельных индивидов с их неограниченной ареной отклонений
для содержаний жизни, способностей, качеств.
Здесь возникает значительно более реалистическая по своему
характеру аналогия, которая, правда, не лишает мысль о
перевоплощении душ ее невероятности, но все-же несколько
смягчает ее удивляющую нас нелепость. Индивид, единство
которого состоит в одинаковом законе сущности бесконечно
разнообразных, примыкающих друг к другу индивидов, находит
свое подобие в жизненном процессе каждого из них. Душа каждого
человека проходит на своем пути от рождения до смерти
через неизмеримое число судеб, настроений, крайне противоположных
эпох, которые с точки зрения их содержаний представляют
собой совершенно чуждые друг другу явления. И всетаки
индивидуальность субъекта создает из них единый образ:
так же, как голос человека остается неизменным, какие бы различные
слова он ни произносил, и основная окраска, основной
ритм, основное отношение всего пережитого им в этой жизни
остается как бы априорным законом формы его действий и страданий,
который переживает окончание каждого отдельного содержания
и в качестве индивидуальности целого переходит на
следующее.
Поэтому проходящая через многие тела и жизни душа не
что иное, как Душа единой жизни "с большой буквы"; перевоплощение
душ - не что иное, как гротескное распространение,
радикальное и абсолютное становление известных опытов каждодневной,
релятивистской жизни. Если мы уясним себе различия,
которые создаются в нас прохождением этой жизни между
рождением и смертью, то дистанция между ними покажется
нам подчас не меньшей, чем та, которая существует между
некоторыми человеческими и животными существованиями.
Каждой полной движения жизни подчас свойственно чувство,
что полюсы ее деятельности коснулись границ не только человеческого,
но и вообще мыслимого бытия, что она включает в
себя не только противоречия - в противоречии стороны еще
коррелятивно связаны друг с другом, - а отдаленные, недоступные
прикосновению безразличия, которые в конечном итоге
охватываются лишь чисто формальным единством жизни,
быть может, непосредственно не доступным постижению законом
сущности, и тем фактом, что эти содержания примыкают
друг к другу в непрерывном течении, во временном постоянстве
жизненного процесса. Прежде всего это обнаруживается в
отдельных отрезках типичного развития: лепечущий ребенок,
мужчина на вершине своей деятельности, дряхлый старик -
как же можно видеть в этих явлениях единство, если не исходить
из того, что через них протекает один поток жизни, который,
однако, неспособен дать их содержаниям единство и сравнимость;
если допустить, что переселение душ существует как
факт, то этот поток жизни без большого, во всяком случае без
фундаментально иначе направленного напряжения может вобрать
в свою формальную непрерывность несколько более отдаленные
содержания одного человека и другого, даже человеческого
и животного начала. Между рождением и смертью
мы бесчисленное число раз ощущаем себя "ставшим другим"
- физически, душевно, судьбоносно - и при этом чувствуем
одну и ту же "душу", которая проходит через все это, не меняя
ничего в своей структуре как душа; иначе было бы непонятно,
каким образом она назавтра привносит в туже душевную жизнь
нечто, прямо противоположное единичное. Нечто пребывает в
нас неизменным, когда мы являем себя мудрецами, затем глупцами,
животными, затем святыми, блаженными, а затем отчаявшимися.
(При этом пребывать - плохое, застывшее выражение,
принятое за неимением другого для обозначения поведения
живого существа; оно не исчерпывается нашей неизбежной
понятийной альтернативой - пребывание и становление
другим, а есть некое единое третье по ту ее сторону, которое
может быть только пережито, но не определено.) Механически
определенное образование становится иным, как только меняется
одно из его определений; ибо в нем нет реального внутреннего
единства, которое связывало бы воедино эти определения;
даже если тогда, когда его определения более не вполне
идентичны прежним, оно определяется из понятийно-технических
оснований как "одно", то в действительности оно уже
не это одно, а другое. Но с живым, в точном смысле слова с
одушевленным существом дело обстоит иначе. Мы представляем
себе, что оно могло бы действовать, определяться иначе,
даже быть иным, не теряя своей идентичности, так как носителем
всего этого является пребывающее, стоящее по ту сторону его
отдельных определений и действий Я. Поэтому только о человеке
можно, вероятно, сказать, что он мог бы быть иным, чем он
есть, тогда как любое другое существо уже не было бы в этом
случае "оно". В этом пункте заключена, очевидно, связь мысли о
свободе с мыслью о Я, благодаря ей становится понятно, каким
образом полярность и чуждость многообразных настроенностей
и судеб, решений и чувств суть расходящиеся колебания маятника,
который висит на одной неподвижной точке.
Если обратиться от этой картины нашей действительности
к перевоплощению душ, то она будет выглядеть в нем только
как в увеличительном стекле. Основной таинственный факт
жизни, особенно концентрированный в душе, - то, что существо
всегда иное и все-таки остается одним, в учении о воплощении
душ лишь растягивается на большее расстояние отдельных
моментов, или с точки зрения учения о перевоплощении
душ отдельная жизнь - лишь аббревиатура растягивающегося
на неизмеримые времена и формы существования души,
подобно тому как индивидуальную жизнь можно толковать как
краткое изображение жизни рода или как один день с его множеством
звучаний радости и страдания, с его вибрациями между
ощущениями силы и слабости, с наполненностью и пустотой
часов, сменой созидания и восприятия - как миниатюрное изображение
всей жизни. Различные тела, через которые проходит
душа, суть только как бы материализации и фиксации различных
состояний, которые душа, просто как душа, создает и ощущает
в себе. Судьба души между отдельным рождением и отдельной
смертью и между первым рождением и последней
смертью, как описывает ее учение о перевоплощении душ, суть
символы друг друга - мотив релятивизма жизни и смерти, посредством
которого в начале этой работы была устранена абсолютность
их противоположности, ведет этим толкованием
мифа к свободно конструированной вершине.
Индивидуальный закон
Когда мы определяем объект как "действительный", мы
этим приписываем его содержанию устойчивость, своего
рода абсолютность, которая сама по себе противостоит
всем другим способам представления того же содержания,
- фантастическому или чисто понятийному, устанавливающему
степень ценности или художественному, в качестве
субъективных производных его действительности. При пристальном
рассмотрении, однако, особое преимущественное
положение стоящего под категорией действительности объекта
означает только, что мы обычно воспринимаем его как хронологически
первый и вследствие практических соображений
как наиболее важный и убедительный. Мы должны сначала как
бы пройти через вещи в форме действительности, взять у нихПравда, с одним объектом форма действительности сраслась
настолько органически, что он даже там, где его содержание
подводится под другую категорию, не может освободиться
от нее: с собственной жизнью субъекта. И тот, кто рассматривает
свою жизнь по ее содержанию, в художественном, религиозном,
научном аспекте, ощущает ее одновременно своей действительной
жизнью, ибо эта установка была бы невозможна,
если бы эта жизнь не была действительной, не жила бы действительно.
Все-таки я полагаю, что действительность разделяет
это монопольное положение в отношении ряда переживаний
со второй категорией, под которой параллельно первой и
не сводя ее к ней, мы непрерывно переживаем свою жизнь: с
долженствованием-, его следует понимать не только как этическое,
а как совершенно общее агрегатное состояние создания
жизни, в котором сочетаются также надежды и влечения,
эвдемонистические и эстетические требования, даже капризы
и антиэтические желания, часто одновременно с этическим началом
и друг с другом; по дефиниции логики как нормы, по которой
мы "должны" мыслить, такое сознание жизни получает
даже чисто интеллектуальное значение, - ибо если такое логическое
мышление служит целесообразному проведению безнравственных
намерений, то с этической точки зрения оно несомненно
не должно быть, тогда как с интеллектуальной точки
зрения оно все еще соответствует требованию долженствования.
Чтобы полностью понять долженствование, не надо его
даже в его этическом значении выражать в желаемых образах
и идеалах и составлять его из них- так же как нельзя рассматривать
душевную жизнь под категорией действительности как
последовательность отдельных "представлений", которые ведь
являются лишь выкристаллизованными для логической и дискретной
легитимации содержаниями постоянно текущего процесса
душевной жизни. Обоим представлениям, как этическому,
так и психологическому, присуща в конечном итоге механистическая
тенденция, составляющая целое из частей. Посредством
нее жизнь, которая являет собой непрерывное течение, и ее
долженствование противопоставляются друг другу без возможности
перехода - тогда как жизнь в целом с ее вздымающейся и
низвергающейся полнотой есть жизнь как долженствование - в
позитивном или негативном смысле - так же как она есть действительная
жизнь. Согласно обычному представлению жизнь -
развертывающаяся субъективная действительность, которой
противостоит идеальное требование долженствования, происходящего
из другого порядка, отличного от того, из которого
проистекает жизнь. Но основное понимание должно быть таким:
противостоят друг другу не жизнь и долженствование, а
действительность жизни и ее долженствование. Действительность
и долженствование - в равной степени категории, в которые
сознание вводит нашу жизнь, в которых она переживается.
Нас вводит в заблуждение лишь эта подчеркиваемая, как
будто обязательная связь жизни с действительностью. Конечно,
субъект всегда сознает жизнь такой, какая она действительно
есть; но вместе с тем категориально или совершенно независимо
от этого, - какой она должна была бы быть. Одно в такой
же мере вся жизнь в целом, как другое. Я в равной степени сознаю,
что моя жизнь, сложившаяся именно так, есть действительная
жизнь, но что она, будучи такой или совершенно иной,
есть жизнь, какой она должна быть. В своем беспрерывном течении
она создает свои содержания как в одном, так и в другом
образе. Долженствование не стоит над жизнью и не противостоит
ей, но есть совершенно такой же способ, каким она сознает
себя, каким является действительность. То, что мы таким
образом живем как будто двумя жизнями, никоим образом
не разрушает то, что мы ощущаем как единство жизни. Ибо, что
жизнь течет по разным руслам, что ее глубочайшая сущность
не исчерпывается логической альтернативой единства и множества,
- давно обретенное знание. Даже в том случае, если
мы воспринимаем содержание долженствования как противостоящее
нам, как объективный по отношению к субъекту императив,
это не затрагивает его одинаковое с категорией действительности
положение. Ибо отделение субъекта от противостоящего
ему объекта, происходящее внутри субъекта в его широком
смысле как нечто совершенно объективное, также ведь есть
форма, в которой наше самосознание схватывает нашу действительность.
Я, знаемое и анализируемое, оправдываемое
и подавляемое, понятое и непостигнутое, как Ты, есть ведь
именно то, которое знает и анализирует, оправдывает и подавляет,
понимает и остается самому себе загадкой. Одновременное
бытие субъектом и объектом, это схватывание их противостояния
лишь таким образом представляющим себя единством
жизни, есть общая схема сознающего духа; в нее входит
и жизнь какдолженствование, противопоставляя своему субъективному
прохождению объективное веление, - особый дуализм
жизни как долженствования, подобно тому как сознание собственной
самости есть дуализм жизни как действительности.
Только если мы постигаем долженствование, еще по ту сторону
всех отдельных содержаний, как первичный модус, посредством
которого индивидуальное сознание переживает жизнь в
целом, становится понятным, почему из факта долженствования
никогда нельзя было извлечь, s чем же состоит содержа118
ние нашего долженствования. Все попытки такого рода должны
были потерпеть неудачу по той же причине, по которой из
факта действительности невозможно дедуцировать, чтб же в
сущности действительно. С таким же успехом можно было бы
стремиться вывести из определенной тональности, какая мелодия
в ней возможна или необходима. К тому же эти предложенные
законы морали всегда суть понятийности содержаний,
пережитых как долженствование, перед которыми, однако, расстилается
будущее жизни во всей своей непредсказуемости;
ибо поскольку долженствование также жизнь, его образования
столь же непредсказуемы, как образования действительно пережитой
жизни. Субъективистский характер, приписываемый
долженствованию вообще и моральным принципам в отдельности
не только циническими или скептическими тенденциями,
объясняется, как мне кажется, тем, что долженствование не
признали абсолютно первичной категорией и продолжают искать
его источник и правовое основание в Боге и в Его воле, в
обществе и в его пользе, в разуме и его логических ценностях,
в Я и его правильно понятом интересе и т.д. Действительно же
в этом скрывается круг, состоящий в том, что содержания, которые
категория долженствования сначала вбирает в себя и
которые лишь благодаря этому получают этический или этикометафизический
характер, должны, в свою очередь, сами дать
форму долженствования вообще. Ни одно из этих обоснований
долженствования не оказалось достаточным и на продолжительное
время удовлетворяющим. Бытийность долженствования
так же не может быть выведена, как бытийность действительности.
Ибо если считать, что последняя, поскольку она носит
земной и эмпирический характер, возникает из воли Бога,
то сначала надо ведь представить себе Бога и Его волю как
"действительные", так что проблема остается в принципе неразрешенной;
определение же действительного как causa sui' в
конечном итоге не более чем остроумный обман, так как причинность
и ее отсутствие, логически исключающие друг друга, насильственно
вводятся здесь в одно понятие, что соответствовало бы в
этике утверждению: обязанность быть обязанным.
Трудность признания объективности долженствования состоит
в том, что не удается освободиться от телеологии его сущности
и тем самым возникают попытки разного рода обоснований
субъективистского толка. Необходимо понять, что долженствование
вообще также не имеет цели, как действительность во'
Причина самого себя (лат.).
обще не имеет причины. Поэтому формулировка - нравственное
должно происходить просто потому, что оно нравственно,
или просто для того, чтобы оно происходило, или потому, что
оно должно происходить, - несмотря на правильное основное
чувство, совершенно неудачна, так как привносит в долженствование
телеологический момент, отсутствующий в первичной и
тотальной сущности долженствования. В свой глубине долженствование
стоит по ту сторону всякой телеологии и ее неизбежного
субъективизма. К этому добавляется опасное ограничение
объективной ценности "действительностью" (в том числе
идеальными законами действительности, математическими и
логическими). Как только признается фундаментальное и основополагающее
значение долженствования как категориального
исконного феномена, все эти нападки на его возможную
объективность отпадают. Что содержания такого долженствования
носят пестрый, случайный, каждый раз психологически и исторически
определяемый характер и не образуют систематического
порядка, - факт, не требующий обсуждения. Но он ничего не
меняет в объективности, которая как бы идеально пронизывает
эти содержания. Как бы часто желания и стремления ни проникали
в область долженствования, мы все-таки, до тех пор, пока они
представляются в их субъективности, строго отличаем их от элемента
долженствования, господствующего полностью или всецело
над элементами именно данной области. Мир долженствования
- по крайней мере нравственного - есть мир требуемого,
требуемость которого обладает объективной значимостью.
Однако я не пытаюсь установить, какое определение решительно
выделяет этическое долженствование из общего объема
того, что вообще должно быть. Ибо целью предпринятого
здесь отнюдь не является выявление "морального принципа",
который дал бы масштаб для установления нравственной ценности
или ее отсутствия в человеческом поведении. Напротив,
определена здесь будет, независимо от того, какое поведение
представляется кому-либо долгом и нравственно добрым, лишь
метафизическая сфера, в которой следует искать слой, служащий
источником такого решения в последней инстанции, чтобы
правильно понять внутреннюю структуру и связь сознания в этическом
феномене. В вопросе о "сфере" я имею в виду следующую
альтернативу: черпает ли нравственная необходимость
свои содержания и их легитимацию из потусторонней для жизни
индивида метафизической реальности, т.е. из общего основанного
на самом себе принципа, который сам по себе не связан
с отдельной жизнью, а противостоит ей как закон, прежде
всего как закон "разума", как нравственная ценность отдельного
действия, которое должно быть совершено потому, что егоЗдесь следует прежде всего остановиться на проблематике,
которая, как было указано в других местах этой
работы, далеко выходит за пределы этической области
и свидетельствует о типичной трагедии духовной культуры. В
самой краткой и общей формулировке она такова: жизнь на ступени
духа создает как его непосредственное выражение объективные
образования, в которых она себя выражает и которые,
в свою очередь, в качестве ее сосудов и форм стремятся вобрать
в себя ее дальнейшее течение, - тогда как их идеальная
и историческая утвержденность, отграниченность и застылость
рано или поздно придут к противоречию и к соперничеству с
вечно меняющейся, стирающей границы непрерывной жизнью.
Эта жизнь непрерывно создает нечто, на чем она ломается, что
ее насилует, нечто, являющееся, правда, для нее необходимой
собственной формой, но уже одним тем, что оно есть форма,
глубоко противоречит динамике жизни, ее неспособности
действительно остановиться. Такова христианская догматика
по отношению к творческому или предающемуся непосредственному
общению с Богом переживанию; таковы "закон и право",
наследуемые как вечная болезнь, так как при дальнейшем
развитии жизни, для которой они вначале были разумом и благодеянием,
они становятся бессмысленностью и мукой; таковы
формы производства, соответствующие силам определенной
стадии в развитии хозяйства, но позволяющие этим силам достичь
в них такой степени, что они действуют как смирительные
рубашки, которые разрываются во внезапных или постепенно
возникающих революциях, -и та же судьба ждет новую, соответствующую
данной стадии форму производства; таков художественный
стиль, в котором счастливо формулируется воля
эпохи в области искусства и жизни и который затем в ходе неизбежного
развития ощущается молодым поколением как невыносимый
академизм и вытесняется либо полярно противоположным
стилем, либо анархией в художественном творчестве,
а также многое другое, происходящее в больших и малых
измерениях. Но это вытеснение форм существующей культуры
есть лишь внешнее явление - и в качесте такового оно давно
стало тривиальным - более глубокого основного отношения.
Оно состоит в фундаментальной противоположности между
принципом жизни и принципом формы, в противоположности,
которая, поскольку жизнь может выражаться только в формах,
в каждом отдельном случае находит свое выражение в борьбе
между только что созданными жизнью формами с теми, которые
она породила прежде как свой образ, свой язык, свое качество.
Как только жизнь сознательно, духовно или культурно,
творчески или исторически себя определила, она вынуждена
существовать лишь в форме собственной, ею непосредственно
созданной противоположности, в форме форм. В этом я вижу
последнюю причину неудовлетворенности и неспокойствия, которые
- рано или поздно, собственно говоря, с момента возникновения
новых форм - проявляются по отношению к ставшему
объективным, получившему твердую форму порождению
жизни, как только оно притязает на то, чтобы вобрать в себя
пребывающую в постоянном течении жизнь, ограничить ее своими
границами, привести ее нормы в соответствие с собой.
Эту общую судьбу образований, которые жизнь породила,
но самим своим порождением противопоставила себе как самостоятельные,
разделяют нормы, принципы, императивы, посредством
которых творческая жизнь утверждает себя как долженствование.
Определяемое часто как чуждость жизни, стерилизующая
дистанция от жизни, утверждение, что они не соответствуют
действительности, конструируют идеалы, которые
ничего общего не имеют и не могут иметь с действительностью,
-я бы не склонен был считать принципиальной трудностью.
Это также основано на непосредственном отождествлении
действительной жизни с жизнью вообще, тогда как последняя,
даже при ее протекании под категорией долженствования,
остается вполне подлинной жизнью. Отклонение этих принципов
от действительности жизни ее не затрагивает, ибо долж122
мое есть автономное образование, коренящееся в той же глубине,
что и действительность. Ни его внутренняя консистенция,
ни его право предъявлять требования к действительности не
страдают от того, что оно не наполнено ею - так же, как из-за
возникшей таким образом дистанции действительность, в свою
очередь, не становится менее реальной. Неудовлетворительность
моральных принципов - вследствие чего этика представляется
едва ли не самой неразработанной из всех. областей
философии - происходит из их внутренней функциональной
противоположности живому долженствованию; эта противоположность
полностью остается в сфере долженствования и вообще
не имеет ничего общего со сферой действительности.
Императивный, объективный тон, который более или менее
резко звучит в содержаниях нашего долженствования, отнюдь
не препятствует нам воспринимать их как волны потока нашей
жизни, как родившихся в непрерывной связи жизни, такой, какой
она должна быть. Но когда мы слышим, что должны всегда
придерживаться золотой середины, или представлять себе
наши действия как общий закон, исходить из наибольшей возможной
пользы наибольшего числа людей, или ежеминутно
преодолевать в себе разумом природу - мы ощущаем, что эти
формулировки возникли, быть может, как следствия глубоких
по своему содержанию этических переживаний, но теперь стоят
как прочные леса постройки и хотят заставить бесконечно
движущуюся, бесконечно дифференцированную в своем долженствовании
жизнь войти в них, тогда как она то переливается
через них, то оставляет их незаполненными. Эта противоположность
не обязательно затрагивает этическое содержание.
Напротив, с этическим содержанием, фиксированным этими
нормами, жизненность долженствования будет большей частью
совпадать, хотя известная противоположность состояний
обоих агрегатов долженствования в принципе создает пространство
для такой противоположности между содержаниями долженствования
и придает ему ту "деспотичность", на которую
жалуется Гёте. При этом речь идет не о сопротивлении, которое
оказывают нравственному требованию наши другие желания,
не о том, что действительность души не хочет пойти на
осуществление должного; речь идет о том, что протекающая в
качестве долженствования жизнь именно потому, что она -
духовная жизнь, не может уклониться от своего собственного
противоречия; оно состоит в том, что формы, которые созданы
ею и в которых она только и может происходить, имеют упроченные
собственной внутренней логикой надвитальные смысл
и состояние, и их притязанию на установление норм жизни сопротивляется
именно эта жизнь как долженствование с ее постоянным
течением, безграничной дифференцированностью,
беспрестанным изменением содержания; она необходимо создает,
чтобы она вообще могла открыться, форму (здесь как
практически необходимый формулированный моральный закон
и надиндивидуальное установление
...Закладка в соц.сетях
