Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...туры в целом. В конечном счете, правда,
и деньги-лишь одна из тех "форм", в которых субъективный
дух объективируется в поисках души самой себя. Поэтому
"Философия денег" должна выполнить программу, поставленную
Зиммелем во введении. Она должна "подвести фундамент
под исторический материализм, который позволит сохранить
пояснительную ценность введения хозяйственной
жизни в число причин духовной культуры, но признать при
этом, что именно эти хозяйственные формы являются результатом
глубоких оценок и течений психологических, даже метафизических,
предпосылок" (там же, S.VIII). Лукач сухо замечает
по этому поводу, что социально-экономические закономерности
теряют свое конкретное содержание и революционную
остроту, как только их начинают понимать как выражение
общей "космической" связи".
В своих резких выступлениях против Зиммеля через поколение
после его смерти Лукач, правда, не касается истории
воздействия, оказанного зиммелевским диагнозом времени,
который не в проследнюю очередь относится и к нему
самому. Влияние Зиммеля вызывалось не только легко воспринимаемыми
формулами, как, например, отставание личной
культуры по сравнению с ростом культуры вещей. Влияние
оказывало и его феноменологически точное описание
современного стиля жизни: "Процесс объективации содержаний
культуры, который... создает между субъектом и его
творениями все растущую чуждость, проникает в конце концов
во внутренние переживания повседневной жизни" (там
же, S. 519). В формах общения, сложившихся .в больших городах,
Зиммель обнаруживает, как и в природе, структурно
сходные с рекламой или с супружескими отношениями сдвиги.
В той мере, в какой отношения социальной жизни овеществляются,
субъективизм освобождает душевные энергии.
При такой фрагментаризованной, бесформенной внутренней
жизни субъектов культурные и социальные объекты превращаются
в отчужденные и одновременно автономные силы.
Деньги могут служить примером этого; они представляют в
чистой абстракции объективность действий, связанных с обменом,
и одновременно служат основой для формирования
субъективности, которая дифференцируется по своим способностям
к расчетам и по своим меняющимся импульсам.
18-2067
545
Основой тех общественных теорий, в которых дан диагноз
времени, и которые, исходя из Вебера, ведут, с одной
стороны, через Лукача к Хоркхеймеру и Адорно, с
другой - через Фрейера к Гелену и Шельски, служит зиммелевская
философия культуры. Макс Вебер развивает в своем
знаменитом "Промежуточном рассмотрении" ("Zwischenbetrachtung")
парадоксальное понимание рационализации, опирающееся
на неокантианские элементы зиммелевского диагноза,
а именно, на конфликтный потенциал дифференцированных
по собственному смыслу сфер ценности и жизненных структур.
Лукач может в книге "История и классовое сознание" ("Geschichte
und Klassenbewusstsein") материалистически постигнуть
деформации буржуазной повседневности и культуры как
феномены овеществления лишь потому, что Зиммель проложил
обратный путь и рассмотрел абстракции отчуждения промышленного
труда как особый случай отчуждения творческой
субъективности от ее культурных объектов". Хоркхеймер и
Адорно также дают в своей теории массовой культуры лишь
вариации на зиммелевскую тему. А в своей "Диалектике просвещения"
("Dialektik derAuferkiarung"), в которой процесс овеществления
принимает облик всеобщности всемирно-исторического
процесса рационализации, они заимствуют тезис Зиммеля:
"По внешней объективности и видимости растущее господство
в самом деле на стороне человека; однако это еще не
означает, что субъективное отражение этого вовнутрь переходящего
значения данного исторического факта не может идти в
противоположном смысле... Утверждение, что, служа природе,
мы господствуем над ней, имеет страшное обратное значение,
что, господствуя над ней, мы ей служим" (там же, S. 549).
В то время как марксисты держатся экспрессивистского идеала
образования, но находят в самостоятельности объективного
духа материалистический смысл, буржуазная критика культуры
шаг за шагом отходит от притязаний философии жизни на
примирение и придает тезису об отчуждении объективного духа
утвердительный характер. Ганс Фрейер и Йоахим Риттер видят
в динамике овеществления культуры и общества лишь оборотную
сторону конституирования сферы, достойной устремлений
субъективной свободы. Зиммель еще скептически относился к
этому "идеалу мучительного разделения", вследствие которого
жизнь "становится все более вещной и безличной, для того
чтобы неовеществляемый ее остаток становился тем более
личной и несомненной собственностью Я" (там же, S. 532). В
этом отношении геленовская критика распространения пустой,
свободной от всех вещных императивов субъективности ближе
Зиммелю. С другой стороны, неоконсервативное прославление
"культурной кристаллизации" (впрочем, выражение, заимствованное
у Зиммеля) указывает уже в сторону функционализма
Луманна, который берет у Зиммеля только превратившиеся
в системы объективации, тогда как сами субъекты становятся
у него системами. Системный функционализм утвердил
"конец индивида", которого Адорно изолирует негативнодиалектически,
чтобы опровергнуть его в качестве самопредопределенной
судьбы.
Обозревая в общих чертах воздействие зиммелевского диагноза
времени, к нему хочется применить то, что Гелен некогда
сказал об эпохе Просвещения: ее посылки мертвы, продолжают
воздействовать лишь ее следствия. В понимании следствий
все стороны как будто едины, пусть даже один осуждает
как негативную тотальность то, что другой восторженно провозглашает
кристаллизацией, пусть один отвергает как овеществление
то, что другой технократически утверждает как предметную
закономерность. Все согласны с утверждением, что
признак модернизма состоит в том, "что объекты обладают
собственной логикой своего развития - не понятийной, не природной,
а лишь логикой своего развития как творений человеческой
культуры - и вследствие этого они отклоняются от того
направления, в котором могли бы подчиниться личностному
развитию человеческих душ". Но Лукач, Хоркхеймер и Адорно
видят в этом роковую плату за капиталистическую модернизацию
общества; Фрейер, Риттер и Шельски - требующее компенсации
дополнительное следствие процесса рационализации
общества; наконец, Гелен и Луманн - достойный похвалы эквивалент
естественного роста больших институтов. Гелен первым
отказывается от посылки, за которую еще держатся другие;
она гласит: конкретная культура может быть создана только
посредством "переплетения" субъективности с вещными
элементами - посредством введения объективаций в процесс
образования и жизненную связь субъектов и примирения души
с ее формами. Луманн может уже предполагать, считая это тривиальным,
что личные и общественные системы составляют
друг для друга окружающую среду.
Этот вывод показывает, что болезненные явления, вокруг
которых некогда разгорелась дискуссия о модернизме,
в конце концов бесследно исчезают, если мы не подвергаем
пересмотру - вместо того, чтобы просто забыть это -
основные понятия философии сознания, перспективу их примирения
и идеал экспрессивистского образования. Из концепции, по
которой душа и формы непосредственно взаимодействуют, а творческий
субъект относится к отчужденным силам своей сущности
только как к объектам, феномены овеществления должны в конце
концов уйти. Они требуют более точного языка, более убедительной
формулировки. Систематически индуцированное формирование
коммуникативно структурированных жизненных связей попадает
в поле зрения только когда очевидный собственный смысл
интерсубъективности нашей повседневной практики понимания
разработан совершенно не метафизически. Культурные и социальные
объекты, если об "объектах" вообще еще может идти речь,
всегда уже погружены в ее среду - так же, как постоянно занятая
образованием и преобразованием в высшей степени непрочная
идентичность "субъектов", которым в одинаковой степени угрожают
насильственные интеграция и разобщение".
Зиммель нам сегодня странным образом одновременно далек
и близок. Близостью он обязан, правда, не только поучительной
истории воздействия его диагноза времени, но и констелляции, в
которой искра философии жизни могла скорее зажечь, чем объяснить.
Зиммелевская философия культуры дает определение "безудержному
подсознательному стремлению (там же, S. 551), которое
гонит современного человека от социализма к Ницше, от
Гегеля к Шопенгауэру, - так же, как три поколения спустя - от
Маркузе к Хайдеггеру и от книги курса к книге конкурса. Зиммель
говорит о трагедии культуры, он вычленяет связанные с современным
стилем жизни патологии из их исторических связей и возвращает
их к присущей самому жизненному процессу тенденции
отчуждения между душой и ее формами. Столь метафизически
глубоко коренящаяся чуждость лишает диагноз времени силы и
мужества сделать политически-практические выводы. Конечно, о
симпатиях Зиммеля догадаться нетрудно. Он упоминает однажды
о начатой Моррисом и Рёскином реформе, цель которой-противопоставить
уродству массового промышленного продукта императив
формы художественного ремесла. А тоска по недифференцированным
обозримым целостностям, которая воодушевляет
эксперименты реформаторов жизни на Monte Verita и в других
местах, соответствует во всяком случае стремлению Зиммеля к
"конкретной культуре". Рудольф Штейнер ведь также его современник.
Но в конечном итоге Зиммель реагирует лишь на одно
движение - движение женщин буржуазного общества за эмансипацию,
возникшее до Первой мировой войны.
Эссе, посвященное проблеме женской культуры, найдет отклик
и сегодня - в тех группах женского движения, которые основывают
свои надежды и притязания на чисто женских, специфически
материнских качествах. Правда, "априорная сущность" женщины,
подчеркиваемая Зиммелем, несвободна и от мужских фантазий;
она обязана, впрочем, смелой онтологизации современных
феноменов. Женщина вновь оказывается ближе, чем мужчина,
полюсу основы существования и субъективности, неисторичности
и пассивности, замкнутости и тотальности. Этим объясняется
интерес Зиммеля к женскому движению: женская культура (не только
лестно характеризованная) представляется ему средством против
отчуждения живой субъективности от застывших объективаций
"мужской культуры", которая без всякого на то права притязает
на общечеловеческое достоинство.
Примечания
' K.Gassen, M.Landmann (Hrsg).Buch des Dankes an Georg Simmel.
Berlin, 1958.
' G.Simmel. Brucke und TQr. Stuttgart, 1957 (с небольшими изменениями
издание появилось позже под названием: Das Individuum und die
Freiheit. Essais. Berlin, 1984).
' P.E.Schnabel. Georg Simmel // D.Kasler. Klassiker des soziologischen
Denkens. Bd.l. MOnchen, 1976, S. 267 ff.
* K.H.Wolff (Ed.) The Sociology of Georg Simmel. Glencoe. III. 1950;
о восприятии в США см.: Schnabel. Op.cit. S.276 ff.
-G.Lukacs. Die Zersturung derVemunft. Berlin, 1955, S. 350 ff.; R.Aron.
Die deutsche Soziologie der Gegenwart. Stuttgart, 1953.
' H.Freyer. Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft. Darmstadt, 1964,
S. 46 ff.
"Th.W.Adorno. Henkel, Krug undfruhe Erfahrung//Adorno. Gesammelte
Schriften. Bd. II.Frankfurt am Main, 1974, S. 558.
' In: G.Simmel. Das individuelle Gesetz. S. 148 ff.
" G.Simmel. Philosophic des Geldes. Berlin, 1977, S. 528.
'" G.Luk^cs. Op.cit. S. 358.
" "Превращение труда в товар является лишь одной стороной далеко
идущего процесса дифференциации, который вычленяет из личности
отдельные содержания, чтобы противопоставить их ей как объект,
обладающий самостоятельной определенностью и движением" (Philosophic
des Geldes, S. 515).
" J.Habermas. Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt am
Main, 1981. Bd. 11, Кар. 8.
А.Ф. Филиппов
Обоснование теоретической
социологии:
Введение в концепцию
Георга Зиммеля.
Фундаментальные проблемы социологии существуют в
ней парадоксальным образом. Они никогда не получают
окончательного разрешения, но это стимулирует
постоянное возвращение к ним, а не отказ от обсуждения.
Самостоятельное значение дисциплины, независимость ее предмета
или метода, или того и другого, от смежных наук, собственный
концептуальный аппарат, способы и критерии объяснения -
все эти вопросы по-прежнему актуальны для теоретического анализа.
Впервые их поставили классики социологии. Не столько результаты
исследований, сколько сами способы такого теоретизирования
поучительны. Ниже мы рассмотрим обоснование теоретической
социологии на примере концепции Г.Зиммеля - одной
из самых влиятельных в классической традиции.
Данная статья не является ни чисто исторической, ни чисто
теоретической. За скобками остается вопрос, можно ли считать
Зиммеля вполне бесспорным классиком. Не затрагивается и
предмет бесконечных дискуссий о том, следует ли, развивая
теорию, продолжать какое-то традиционное направление, или
же использование одного и того же круга идей только блокирует'познание.
Мы предлагаем минимально интерпретирующую
реконструкцию элементарных основ социологии Зиммеля как
широко признанного научного образца. При этом, конечно,
нельзя обойти проблему, как совместить весьма различающиеся
построения трех периодов его творчества. Возможный подход
- принимать за основу лишь самую последнюю версию
как окончательную волю автора. Однако нельзя исключить и
другую возможность, о которой говорил сам Зиммель. В предисловии
к переизданию в 1904 г. книги "Введение в науку о
морали" он писал, что дальнейшее развитие его взглядов представляет
собой в большей степени восполнение, чем простое
отрицание предшествующего. Противоположность установок не
совпадает с альтернативой "истинное/ложное". То, что оказалось
более поздним в индивидуальном развитии теоретика, еще
не обязательно является высшим'. Это позволяет сводить высказывания
разных периодов его творчества в единый текст.
Зиммель всегда придавал большое значение метатеоретическим
вопросам. Уже в первом крупном сочинении "О социальной
дифференциации" (1890) он писал, что, исходя из существующих
наук и подтвержденных теорий, можно "зафиксировать очертания,
формы и цели науки, еще не приступив к ее фактическому
построению"^ Правда, это суждение носит отпечаток первоначальной
позиции Зиммеля, которую принято характеризовать как позитивизм,
сформировавшийся, в частности, под влиянием Дарвина
и Спенсера. Следующий этап его идейного развития связывают
со своеобразным усвоением кантианства, а третий, примерно
с 1908 г. и до конца жизни, выделяется разработкой (под влиянием
Бергсона) собственной версии философии жизни (такую трактовку
эволюции Зиммеля дает М.Ландман^).
В самом широком смысле, исходную методологическую позицию
Зиммеля можно назвать релятивизмом, а последовательное
развитие его взглядов - попыткой преодолеть релятивизм,
который Зиммель применительно к современности определяет
как "склонность к тому, чтобы разлагать единичное и субстанциальное
на взаимодействия..."^ Что касается социальной
мысли, для релятивизма "индивид был лишь местом, где соединяются
социальные нити, а личность - лишь тем особым
способом, которым это происходит"^ В отношении принципов
познания релятивизм состоит в том, "что конститутивные, раз
и навсегда выражающие сущность вещей основоположения
переходят в регулятивные, которые суть лишь точки зрения
прогрессирующего познания"*". Именно в таком качестве уже в
книге "О социальной дифференциации" использовано понятие
взаимодействия. "В качестве регулятивного мирового принципа,
- пишет Зиммель, - мы должны принять, что все находится
со всем в каком-либо взаимодействии, что существуют силы
и переходящие туда и обратно отношения между каждой точкой
и каждой иной точкой мира; поэтому не может быть логического
запрета на то, чтобы вычленить любые единицы и сомкнуть
их в понятие одной сущности, природу и движения которой
мы должны были бы устанавливать с точки зрения истории
и законов"". Дело решают научная целесообразность (внутренние
потребности познания) и интенсивность взаимодействия
(структура объективности), оправдывающая такое выделение.
Соответственно обосновывается и социология как самостоятельная
дисциплина. Взаимодействие "составляет человеческую
жизнь", оно есть даже там, где, на первый взгляд, имеет
место лишь одностороннее воздействие'. Общество же "существует
там, где во взаимодействие вступает множество индивидов"".
Таким образом, все человеческое оказывается вместе
с тем и общественным. Формулируя наиболее радикальным
образом, можно сказать, что "ведь и отдельный человек не есть
то абсолютное единство, коего требует считающееся лишь с
последними реальностями познание... Напротив, он есть продукт
и сумма многообразнейших факторов, о которых как по
качеству их, так и по функции только в самом приблизительном
и относительном смысле можно сказать, что они сходятся в
некоторое единство"'". Более уравновешенное - и более позднее
- утверждение (в предисловии ко второму и третьему
изданиям "Проблем философии истории") состоит в том, что
"человека познаваемого делают природа и история: но человек
познающий делает природу и историю"". В эмпирическом
смысле единство представляет собой взаимодействие элементов,
будь то органическое тело или государство; "даже мир мы
не могли бы называть единым, если бы не влияние каждой его
части на каждую..."'^.
Поэтому социология поступает совершенно законным образом,
когда разлагает "индивидуальные существования", задаваясь
вопросами: "Что происходит с людьми, по каким правилам
они движутся, но не постольку, поскольку они развертывают.целостность
своих доступных постижению отдельных существований,
а поскольку они, в силу своего взаимодействия, образуют
группы и определяются этим групповым существованием"".
Однако проблема тем самым не снимается и выступает
в качестве источника продуктивного напряжения во всем творчестве
Зиммеля, особенно во второй его половине: общество
творится человеком, но становится при этом независимым от
него; человек находится на скрещении социальных взаимодействий,
но не исчерпывается ими.
Уже в ранних работах Зиммель фиксирует тенденцию сводить
все, что происходит в религии, хозяйственной жизни, морали,
технической культуре, политике и т.д., к исторической
ситуации, потребностям и деятельности совокупности людей,
т.е. редуцировать отдельные события к социальному. Но тогда
социология - не что иное, как новое имя для комплекса (как
это тогда называлось) "наук о духе" "*, поскольку эта тенденция
им присуща. Ни филология, ни правоведение, ни психология,
ни наука о политике, ни теология ничего от этого нового
наименования не выиграют. В той мере, в которой вся сфера
общественного оказывается поделенной между другими науками,
становление социологии не может идти подобно тому, как
создавались другие социальные науки"".
Для корректной постановки вопроса необходимо принять во
внимание, что понятие общества у Зиммеля имеет два значения,
нуждающиеся в строгом аналитическом разделении. "Вопервых,
это комплекс обобществленных индивидов, общественно
оформленный человеческий материал, составляющий всю
историческую действительность. Но, кроме того, общество -
это еще и сумма тех форм связи, благодаря которым из индивидов
только и получается общество в первом смысле"". Поэтому,
хотя человечество может быть объектом науки в бесчисленном
множестве аспектов, социология как "учение о 6ытии-обществом
(Gesellschafts-Sein) человечества" относится к
другим специальным наукам, как геометрия - наука о формах
материальных тел - относится к наукам о материи^. "Но общество
в его постоянно реализующейся жизни всегда означает,
что отдельные люди связаны благодаря взаимовлиянию и
взаимоопределению. Оно, таким образом, есть нечто функциональное,
нечто такое, что создается индивидами и претерпевается
ими, и в соответствии с его основным характером следовало
бы говорить не об обществе, но об обобществлении
(Vergesellschaftung)"'°. Обобществление есть та форма, в какой
индивиды, на основании тех или иных интересов, образуют
единство, "срастаются" в единство, говорит Зиммель. "Некоторое
число людей становится обществом не потому, что в каждом
из них существует какое-то предметно определенное или
индивидуально побуждающее жизненное содержание; но только
тогда, когда жизненность этих содержаний обретает форму
взаимовлияния..."".
Понятие обобществления, обобществленности звучит для
нас в таком контексте непривычно. Поэтому имеет с^ысл сделать
небольшое терминологическое отступление. Понятие "Vergesetischaftung"
может переводиться на русский язык только
как "обобществление". Это, разумеется, навевает мысли о
передаче средств производства или иной собственности в руки
общества. Такое же значение ставит на первое место и авторитетный
немецкий словарь^; при этом предлагается лишь одно
дополнительное значение: "sich vergesellschaften" - "объединиться
в торговое общество". Но у Зиммеля речь идет об обществе
как процессе', общество непрерывно порождается взаимодействием;
индивиды соединяются в общество, т.е. "обобществляются".
Не случайно, хотя и очень редко, в работах Зиммеля
проскальзывает понятие социализации: взаимодействуя,
индивиды делаются "общественными".
Социология и должна изучать формы обобществления. Эту
идею Зиммель считал своей важнейшей заслугой в деле обоснования
новой науки. Однако, сформулировав ее впервые в
1894 г. в небольшой статье "Проблема социологии"^, он впоследствии
неоднократно уточнял свою точку зрения. С самого
начала Зиммель акцентировал чисто формальный момент: социология
исследует формы обобществления как таковые, отвлекаясь
от специфических интересов и "содержаний", осуществляющихся
в этих формах. "Особые причины и цели, без которых,
конечно, никогда не происходит обобществление, образуют
некоторым образом тело, материал социального процесса;
но то, что действие этих причин, споспешествование целям
вызывает среди их носителей именно взаимодействие, обобществление,
- есть форма, в которую облекаются эти содержания..."".
Хотя фактически в исторической реальности форма
и содержание сплавлены, социология исходит из того, что
одна и та же форма может быть наполнена разными содержаниями,
а одно и то же содержание выступать в разных формах.
Как всякая наука вычленяет из совокупности взаимодействий
лишь некий момент, так социология исследует то, "что в обществе
является "обществом"".
Однако в это время Зиммель еще не был свободен от психологизма,
который позднее стремился преодолеть. Методы для
изучения форм обобществления, по его мнению, те же, что у
всех сравнительных психологических наук, поскольку и здесь в
основании всего лежат фундаментальные психологические
феномены, первичные психические процессы: поиск и оказание
помощи, любовь и ненависть, чувство удовлетворения и
т.д., относящиеся к взаимному воздействию индивидов и групп".
Поэтому и социология как специальная социальная наука занимается
непосредственным психологическим истолкованием
подлежащих исследованию явлений. Впоследствии Зиммель
дает критику психологизма, в частности, при наиболее широко
развернутом обосновании своего подхода: в первой главе "Проблема
социологии" большой "Социологии"". Подзаголовок
книги недвусмыслен: "Исследования форм обобществления".
Продолжая то направление размежевания с другими социальными
науками, которое было предложено еще в первоначальном
проекте, Зиммель показывает, что понимание ключевой
роли взаимодействия в определении сущности и проявлений
человека приводит к новому "способу рассмотрения во всех
так называемых науках о духе.... Социология, следовательно,
относительно всех существующих наук есть новый метод, вспомогательное
средство исследования..."". Но социология - не
просто метод. Хотя у нее нет особого объекта, однако есть свой
специфический предмет. Она должна иначе рассматривать известные
факты. Точку зрения для такого обращения с фактами
дает различение формы и содержания общества". Через бесчисленные
взаимодействия людей возникает общество. История
и законы всего этого образования представляют собой предметы
общественной науки в широком смысле, уже разделившейся
на отдельные дисциплины. А социология в указанном
смысле исследует только те абстрагированные формы взаимодействия,
"которые не столько вызывают обобществление, сколько,
напротив, сами суть обобществление; общество в том смысле,
какой может использовать социология, есть тогда либо абстрактное
общее понятие этих форм, род, видами которого они являются,
либо та или иная действенная сумма этих видов"^.
Однако родовому понятию общества не соответствует никакая
обширная форма, обнимающая все остальные^. В свою
очередь, формы обобществления даже в обозримом будущем
не удастся разложить на какие-то более простые элементы^.
Поэтому формы как таковые могут быть сопряжены лишь с очень
ограниченным кругом явлений. Иными словами, форма как
феномен редко существует в чистом виде. Например, если просто
говорить о господстве и подчинении, то общие высказывания
об этой форме мало что дадут, а исследование конкретных
особенностей того и другого не может, конечно, иметь столь же
универсального характера. Однако ничто не позволит нам увидеть
общество как "форму форм" (ниже мы еще вернемся к
этому). Позднее в работе "Понятие и трагедия культуры" Зиммель
то же самое скажет о культуре: у нее нет никакого "конкретного
единства формы для ее содержаний", "объективный
дух" бесформен". Следовательно, необходимы некоторые исследовательские
процедуры, определяющие формальный подход
к обществу.
Формы могут быть соотнесены с исторической действительностью
двумя способами. Во-первых, можно рассматривать те
или иные исторические явления, абстрагируя их из всей совокупности
реальности под углом зрения той или иной значимой
тут закономерности. Во-вторых, можно рассматривать те или
иные формы обобществления под углом зрения их конкретного
осуществления^. В сл
...Закладка в соц.сетях
