Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...поминают Спинозу, не забывали его и в данном
случае, возможно, не было бы столь острой полемики между
сионистами и их противниками"". Девиз Спинозы: не смеяться,
не плакать, а понимать. Это очень характерная для Зиммеля
позиция, побуждавшая его воздерживаться от решения даже
жизненно важных вопросов, что неизбежно делало его неудобным
человеком для любой целеустремленной компании.
Третьей причиной, объясняющей академическое аутсайдерство
Зиммеля, можно считать его увлечение социологией. Я уже
говорил, что социология не имела права на жительство в германских
университетах того времени. В 1912 г.Ф.Тённис писал,
что социология не принята в германских университетах "даже
как придаток философии"". Зиммель же был социологом par
excellence, автором множества социологических работ, наконец,
автором первой в Германии (1908 г.), да, пожалуй, и во
всей Европе книги, прямо и однозначно названной "Социология".
Это вместе с остальными названными причинами, несмотря
на всеевропейскую известность Зиммеля как ученого, дела562
ло практически невозможным его вхождение в строго регламентированную
иерархию прусской системы образования.
И наконец, последняя из достойных быть отмеченными причин:
двусмысленность социальной роли Зиммеля. Об этом подробно
пишет Л.Козер". Хотя со студенческих дней Зиммель
определенно избрал академическую карьеру, успешно развивались
лишь его отношения с представителями внеакадемических
кругов. Атмосфера университета эпохи тайных советников
не удовлетворяла человека с острым умом, многообразием
интересов, стремлением к интеллектуальному диалогу. Зиммеля
привлекал мир литературной критики, полубогемных салонов.
Но при этом он не был только модным эссеистом, любимцем
Берлина - он был еще и ученым. И эта двойственность
стандартов, которым он стремился следовать всю свою
жизнь, наложила отпечаток как на стиль его творчества, так и
на его положение в берлинских кругах.
Действительно, требования, предъявляемые научным сообществом
и широкой публикой, весьма различны. Ученый должен
соблюдать научную дисциплину, его изложение - соответствовать
стандартам исследования, он обязан соблюдать существующие
междисциплинарные границы, учитывать достижения
предшественников в соответствующих областях и т.д. и
т.п. Работа Зиммеля, как правило, не удовлетворяла этим требованиям.
Ум его был для этого, если можно так выразиться,
слишком подвижен. Его работы остры по мысли и элегантны по
стилю, но в них часто ощущается некоторая неупорядоченность,
несистематичность изложения. При чтении Зиммеля, как отмечал
один из вдумчивых и любящих Зиммеля читателей, часто
создается впечатление, что "посередине работы ему на ум
вдруг приходила новая идея, масса идей, и он тут же, не останавливаясь,
вписывал их в текст, успевая переварить и усвоить
их лишь в той мере, в какой ему хватало времени заносить
их на бумагу"".
Междисциплинарные границы Зиммелем также не соблюдались.
Он писал одновременно по философии, психологии,
обществоведению, успевая при этом откликаться на вопросы
общественной жизни, он умел в одной и той же работе переплести
точки зрения и подходы, свойственные, скажем, философии
искусства, социологии и психологии. Хотя это вело к интересным
результатам, стандарты при этом нарушались. Даже
сейчас, в период моды на междисциплинарность, такие нарушения
осуждаются, что же говорить о зиммелевском времени!
Ученые требовали одного, широкая публика - совсем дру563
гого. Публика требовала не умения собирать факты и логически
их сопоставлять, затрачивая годы и годы на получение пусть
малого, но надежного результата. Публика требовала новизны
идей, блеска изложения, умения увлечь и очаровать. Всем этим
Зиммель обладал в избытке. И не случаен тот факт, что из 180
статей Зиммеля, опубликованных им при жизни в газетах и журналах,
лишь треть (64) приходится на научные, профессиональные
издания. Остальные 116 увидели свет в либеральных газетах,
литературных и художественных журналах^.
Зиммель, таким образом, обращался к двум аудиториям,
ориентировался одновременно на две группы, располагающие
если не взаимоисключающими, то, во всяком случае, плохо
совместимыми нормативными системами. "Стремясь соответствовать
требованиям неакадемической аудитории, ища одновременно
одобрения со стороны своих академических друзей,
таких как Макс Вебер, Риккерт, Гуссерль, и восхищения со стороны
молодых исследователей, таких, как Макс Шелер и Эрнст
Блох, Зиммель балансировал на опасной грани, как великий
эквилибрист, постоянно имея в воздухе несколько шаров"".
Следующая из этой двойственности маргинальность позиции
также стала одним из факторов, затруднивших его академическую
карьеру.
То, что осложняло Зиммелю жизнь, отравило и его посмертную
славу. Я имею в виду не ""национальный вопрос", а разбросанность
его интересов, фрагментарность изложения, ориентацию
скорее на широкую публику, чем на академические
круги. Он и после смерти долгое время оставался одним из самых
популярных философов и социологов. Но признание этой
популярности всегда сопровождалось обидными оговорками,
касающимися, в первую очередь, стиля его творчества. П.Сорокин
(известный, впрочем, резкостью своих суждений о предшественниках)
находил у Зиммеля лишь "набор логических
несообразностей при отсутствии четкой теоретической конструкции"".
Высоко ценивший Зиммеля Макс Вебер, писавший,
что "в каждой из его работ в изобилии находятся новые, важные
теоретические идеи и тонкие наблюдения", считал все же
его методологию "неприемлемой", а манеру изложения "странной
и неадекватной"". Даже столь глубокий философ, как Ортега-и-Гассет,
сравнивал Зиммеля с философской белкой, прыгающей
от одного орешка к другому, отгрызающей понемногу
от каждого и получающей наслаждение, в основном, от собственной
акробатики.
Лишь через много десятилетий после его смерти, в 60-70-е
564
годы, творчество Зиммеля подверглось радикальной переоценке.
В его трудах стали обнаруживать если не систематичность,
то, во всяком случае, смысловое единство. Релятивизация научного
знания, вызванная новыми идеями в философии науки,
дала возможность иначе взглянуть на зиммелевский метод и
стиль. Выяснилось, что труды его написаны с гораздо более
дальним, чем это казалось, прицелом, и выражают не только
дух времени, но и дух культуры вообще. Но - и это, пожалуй,
самое важное - обнаружились органичность зиммелевского
стиля, глубокое единство формы и содержания его работ.
Фрагментарность изложения - это не всегда недостаток,
писал один из комментаторов, Ч. Аксельрод". Иногда это достоинство.
Бывает фрагментарность и фрагментарность. Об этом
постоянно твердил сам Зиммель. Одно дело - неизбежная
фрагментация индивида в ходе социальной дифференциации
(об этом уже упоминалось выше), когда в деятельность каждой
из групп, в которых участвует индивид, вовлекается лишь его
часть, лишь фрагмент его целостного Я. При этом, согласно
Зиммелю, чем активнее индивид вовлечен в дела группы и чем
полнее и последовательнее он усваивает групповые ценности,
тем более он сводит собственную личность до уровня "общепринятого"
и "общепризнанного", тем ниже интеллектуальный
уровень его деятельности"".
Но бывает фрагментация иного рода. О ней Зиммель пишет
в эссе "Приключение", которое включено и в настоящий сборник.
То, что мы называем приключением, говорит Зиммель, -
это переживание особого рода: с одной стороны, оно "является
частью нашего существования, непосредственно связанной
с другими, предшествующими и последующими его частями, с
другой - оно в глубинном своем значении имеет место вне
привычной жизненной повседневности". Оно представляет собой
как бы отдельно существующий фрагмент нашей жизни,
отделенный от обыденного ее течения. Оно изъято из контекста
жизни, его начало и конец определяются не извне, а изнутри
- спецификой его собственного содержания. Смысл и суть
приключения - в его "отдельности" или "отделенности".
Фрагментарность такого переживания жизни не имеет ничего
общего с фрагментарностью индивида, подавленного общими
ценностями и нормами. Имманентные его характеристики - непосредственность
и целостность восприятия жизни. Непосредственность,
определяемая тем, что уже усвоенный опыт, предвзятые
суждения, воспоминания о прошлом и планы на будущее,
- все это здесь отключается. И целостность, возникаю565
щая в силу того, что начало приключения, его конец, его структура
и закон самодостаточны и чужды привычному, закономерному
течению жизни.
По Зиммелю, человек, воспринимающий жизнь как приключение,
достоин подражания. Он берет жизнь в ее целостности
и непосредственности. Таковы профессиональные искатели
приключений: охотники, путешественники, донжуаны. Но таковым
может быть и ученый, который, полагаясь на свои собственные
силы, пренебрегает опорой на нормы, принятые в научном
сообществе, и каждое научное предприятие превращает в рискованное
приключение. Причем (и здесь уже надо говорить непосредственно
о стиле зиммелевского творчества) если такой
ученый схватывает в ходе своих исследований искомое единство
жизни, он тут же оставляет его, обреченный искать и находить
его повсюду. "Для него не столь важно, - пишет Ч.Аксельрод,
- чтобы каждый фрагмент его работы был конкретизацией
существующей парадигмы или мог быть в терминах этой
парадигмы интерпретирован; гораздо более важно то, что каждый
замкнутый в себе фрагмент подтверждает собственную
основательность и указывает на источник, из которого возникает
единство"^'.
Вряд ли есть смысл доказывать (или оспаривать) справедливость
такой интерпретации творчества Зиммеля, опирающейся
на собственные зиммелевские идеи. Читатель может оценить
ее сам. Давайте спросим себя, добравшись до конца книги:
а где же то произведение, прочтя которое, можно понять,
что такое философия культуры Зиммеля? Да нет такого отдельного
произведения. И в то же время таково каждое из напечатанных
здесь. Читая эти работы одну за другой, убеждаешься,
что за каждым из многообразных предметов, к которым он обращается,
автор видит некоторое единство, столь тесно связующее
эти предметы, что переход, скажем, от религии к ландшафту,
а оттуда к психологии приключения, от последней - к
проблеме пола, затем - к психологии денег, а оттуда - к конфликту
современной культуры не кажется искусственным, не
является свидетельством философской беззаботности или беспринципности.
Зиммель считал философом человека, способного воспринимать
целостность бытия и реагировать на эту целостность.
Вот в чем отличие философа от обыкновенного человека, интерес'
которого всегда направлен на частности, сколь бы масштабны
и значительны сами по себе они ни были. Философ же
всегда чувствует целостную совокупность вещей, самой жизни.
Но, подчеркивает Зиммель, "он вовсе не должен постоянно говорить
о целом, да он, строго говоря, и не может этого делать;
однако, какого бы специального вопроса логики или морали,
эстетики или религии он ни касается как философ, он делает
это потому, что в вопросе этом обнаруживается связь с целостностью
бытия"^.
Именно эта связь с "целостностью бытия", видимой философу,
обнаруживается в любой, сколь бы незначительной она
ни казалась, работе Зиммеля. Чтение их - соприключение.
Примечания
' Spranger Е. Beriiner Geist. Tubingen, 1966, S.44.
' CM.: Lange A. Das Wilhelminische Berlin. Zwischen Jahrhundertwende
und Novemberrevolution. B" 1980.
' Spranger Е. Op.cit., S. 15.
* Ibid., S.15-16.
' Honigsheim P. The time and thought of young Simmel // Kurt Wolff
(ed.). Georg Simmel, 1858-1918. Columbus: Ohio University Press, 1959,
p. 167-169.
"Honigsheim P. 0p.cit.,p.469.
' Simmel G. Deber soziale Differenzierung. Soziologische und psychologische
Untersuchungen. Leipzig, 1890. CM. настоящий том, с. 301-462.
' Simmel G. Einleitung in die Moralwissenschaft. Eine Kritik der ethischen
Grundbegriffe. Berlin, Bd.l, 1892, Bd.ll, 1893.
' Simmel G. Das Wesen der Materie nach Kants physischer Monadologle.
Inaugural Dissertation zur Eriangung der DoMorwurde. Berlin, Philosophisches
FakuKSt der Friedrich-Wilhelm-Universitat zu Berlin, 1881.
'° Simmel G. Philosophic des Geldes. Leipzig, 1900. Цитируется по
изданию: Berlin: De Gruiter, 1960, S. 381.
" Simmel G. Philosophic des Geldes.
" Simmel G. Soziologie. Untersuchungen ueber die Formen der Vergesellschaftung.
Leipzig, 1908.
" Simmel G. Kant. Sechzehn Vorlesungen gehalten an der Beriiner
Universit^t. Leipzig, 1904.
'* Simmel G. PhilosophischeKultur.Gesammelte Essays. Leipzig, 1911.
'- Simmel G. Kant., S.5.
'" Зиммель Г. Кризис современной культуры. Петроград: Начатки
знаний, 1923, С.11.
" Simmel G. Phito.sophie des Geldes. S. 502.
'" Simmel G. Lebensanschauung. Viermetaphysische Kapitel. MOnchen,
Leipzig, 1918. CM. настоящий том, с. 7-185.
19 Simmel G. Rembrandt. Ein kunstphilosophischerVersuch. Leipzig,
1916.
^ Philosophic des Getdes, S.352.
" Rickert H. Philosophic des Lebens. TUbingen, 1921, S.26.
" Huebner-Funk S. Aestetizismus und Soziologie bei Georg Simmel //
Aestetik und Soziologie um die Jahrhundertwende: Georg Simmel., S.44.
" Можно считать, что они правы, но при этом надо учитывать, что
сам Зиммель не противопоставлял метод и стиль, а, наоборот, находил
в них много общего. "Метод имеет много общего с тем, что в области
искусства именуется стилем" (Sirnmel G. Die РгоЫегпе der Geschichtsphilosophie.
MUnchen, Leipzig, 1923, S.157). Сама по себе стилевая дифференциация
во всех сферах жизни, в том числе и в науке, а потому
невозможность однозначного противопоставления метода и стиля, является,
по Зиммелю, характерной чертой современной культуры.
" CM.: Huebner-Funk S. Op.cit., S. 50.
"" Sirnmel G. Der Krieg und die geistigen Entscheidungen. Reden und
Aufsatze. Munchen, Leipzig, 1918.
" Библиографию основных работ Зиммеля (включая русские переводы)
и работ о нем см. в книге: Ионин Л.Г. Георг Зиммель - социолог.
М., 1981.
" Wolff К. Preface // Georg Simmel, 1858-1918, p.XIII.
" Coser L. Masters of sociological thought. Ideas in historical and social
context. New York, 1971, p.211.
" Fechter P. Menschen und Zeiten. Gutersloh, 1948, S.52. Подобного
рода воспоминания о лекторском мастерстве, и шире, об интеллектуальном
стиле Зиммеля имеются и в отечественной литературе. См.
предисловие проф. Святловского к русскому изданию "Конфликт современной
культуры". Пг., 1923.
" См. указ. предисловие В.Святловского.
" Lozinskij S. Simmels Briefe zur judischen Frage // Aesthetik und Soziologie
urn die Jahrhundertwende, S.243.
" История буржуазной социологии XIX - начала XX века, с.160.
" Coser L. Ор. at., р.208.
" Wolff К. (ed.) The sociology of Georg Simmel. New York, 1950, p.XIX.
" Coser L. (ed.) Georg Simmel. Englewood Cliffs, NJ" 1965, p.35.
" Coser L. Masters of sociological thought, p.214.
" Coser L. (ed.) Georg Simmel, p. 148.
" Levine D. (ed.) Georg Simmel on indviduality and social forms.
Chicago, 1971, p. IX.
" Axelrod Ch. Studies in intellectual breakthrough: Freud-Simmel-Buber.
Amherst: University of Massachusets Press, 1979.
"' Simmel G. Soziologie, S.527-535.
*' Axelrod Ch. Op. at., p. 45.
" Simmel G. Hauptprobleme der Philosophic. Berlin, Leipzig, 1913, S.12.
Михаэль Ландман
Георг Зиммель:
контуры его мышления.
Георг Зиммель. Философ и социолог, родился 1 марта
1858 г. в Берлине. Получил образование в Берлине, с
1885 г. приват-доцент. С 1901 г. экстраординарный профессор.
Из-за еврейского происхождения, а также вследствие
своего образа мыслей и манеры изложения, привлечения
многообразных, в том числе современных
феноменов, что превращало его в аутсайдера цеха,
вследствие особо подчеркнутого внимания к социологии,
он, невзирая на значительность книг, переполненные
аудитории, долгое время не получал кафедры; в 1914
г. он был приглашен ординарным профессором в Страсбург,
где он и скончался 26 сентября 1918 г.
Молодой Зиммель исходит из прагматизма, социал-дарвинизма,
эволюционизма Спенсера и принципа дифференциации.
Атомизм Фехнера и "определенная неоднородность"
Спенсера приводят его уже в диссертации о "монадологии"
к проблеме индивидуального. От своих учителей,
Лацаруса и Штейнталя (через них он косвенно связан с Дильтеем,
с которым он, несмотря на множество фактических пересечений,
не был лично знаком), Зиммель рано слышит об "объективном
духе". Поскольку Зиммель на этой первой стадии своей
деятельности не оказывал особого влияния и впоследствии
сам отказался от своих взглядов того времени, эта стадия в
сущности не исследована. Однако сложившиеся тогда формы
мышления, как, например, формы взаимодействия, сохранились
у Зиммеля на потяжении всей его жизни. Поэтому их разработка
может внести существенный вклад в понимание Зиммеля.
Первый шаг к этому сделан в статье Ханны Бёрингер.
На второй стадии своей деятельности Зиммель приближается
к юго-западному неокантианству. Он принимает понятия
ценности и культуры как сферы, лежащей по ту сторону естественной
причинности, становится одним из открывших собственный
ранг "атеоретических" произведений и участвует в
"критике исторического разума". Историк, как полагает Зиммель,
не отражает события, "какими они действительно были"
(Ранке). И он, подобно естественнику, совершает "трансцендентальное
формирование" с той разницей, что это формирование
распространяется не на необработанные содержания, а
на те, которые уже были сформированы в человеческом опыте.
По мере того как он соединяет их по априорным точкам зрения
как "типичное" или "необычное", по понятиям целостности
- как "личность", по сферам - как "искусство", "происходящее"
становится "историей" (подобное встречается уже у
Дройзена), он переходит "порог истории".
Из такого же видения, хотя и возникшего позже, проистекает
мысль Зиммеля (антиципирующая "символические формы"
Кассирера), что различные "миры" практической повседневной
действительности (не обладающей преимуществом) - религии,
философии, науки и искусства, а быть может, и будущих
"миров", сводятся к различным принципам организации нашего
духа, который в каждом данном случае формирует в них совокупость
материалов бытия соответственно особой "формуле".
Каждый из этих миров следует суверенно замкнутой логике,
не может быть сведен к другой и в принципе находится на
одной ступени с другими. Он имеет собственную истину (и собственные
ошибки). Так, философ, например, обладает органом,
реагирующим на единую "целостность" вещей: его полученная
с большой "дистанции" картина не подтверждается картинами
с более близкой дистанции, но и не опровергается ими:
каждое видение оправданно. Человек всегда определяется
несколькими подобными "мирами", но именно поэтому полностью
не определяется ни одним из них. Он вступает тем самым
в конфликты, которые, однако, только и дают фон его жизни.
Также, как Зиммель не сталкивает здесь противоположности,
а координирует их как типичные возможности, он сопоставлял
и противоречащие друг другу философии: в работе "Кант
и Гёте" - механистичность и органицизм, в работе "Шопенгауэр
и Ницше" - отвращение к жизни и жизненный восторг. Не
следует принимать решение в пользу того или другого. Охватывая
их - на это указывают заключительные разделы обеих
книг, -дух обретает большую широту, вновь получает подтверждение
своей формирующей силы. Синтез, который не удается
в сфере объективного, где искали его Гегель, и еще даже
Трёльч, существует в движении между антитезисами, рефлективно
совершается в понимающем субъекте. Философствовать
означает: сохранять противоположности, уметь обращаться с
ними, искать "третье царство", которое не есть их "снятие".
"Проблемы" также не существуют только для того, чтобы быть
"разрешенными". Более важная задача может состоять в том,
чтобы сделать их зримыми, знать их. Скорее, чем философии,
переход может удаться чуду искусства - так, как примиренными
кажутся настроенность между конечным "низшим" и абсолютным
"высшим" у Микеланджело или сама по себе неразрешимая
антиномия между хаотичным в своем течении гераклитизмом
и тектоникой закона у Родена.
На третьей стадии очень сильно влияние Бергсона (начиная
с 1908 г.), который, как и Роден, стал известен в Германии
в значительной степени благодаря Зиммелю. Однако эта стадия
была уже подготовлена работами о Гёте, Шопенгауэре и
Ницше. Зиммель становится "философом жизни". Его основная
мысль заключается в том, что жизнь всегда сама ограничивает
себя в самостоятельно созданных формах и только в этом
ограничении себя осуществляет. На витальном уровне подобной
границей является смерть; она не приходит извне, жизнь
несет ее, зная о ней, в себе, и это заставляет ее входить в сферу
сущего. (Ср. Рильке, с которым, как и с Георге, Зиммель был
дружен, и Хайдеггера.) Чем индивидуальнее существо, тем
больше умирает с ним, тем более оно "способно к смерти".
Наряду с утверждением о врожденной границе смерти ставится
вопрос о трансвитальных формах культуры. Мышление
Зиммеля всегда охватывало также религию и искусство. Философия
жизни у него (как и у Дильтея) одновременно и философия
культуры. Жизнь "трансцендирует" в "повороте оси" свой
собственный процесс; чтобы быть "больше жизнью", вычленяет
из себя "содержащие больше, чем жизнь" институты и образования,
которые противопоставляют себя ей с самостоятельными
притязаниями, но которые она все-таки в более широком
смысле охватывает как свои содержания. Служа первоначально
практическим целям, они стремятся стать "автономными":
астрономией занимаются уже не ради мореплавания, а "ради
нее самой"; социальная роль теряет свое практическое значение,
превращаясь в роль актера, политико-экономическое соревнование
- в игры и спорт, жажда любви - в кокетство. Лишь
когда мы подчиняемся объективным формам, ассимилируем
содержания, обладающие собственной ценностью, материал
жизни становится полной жизнью на человеческом уровне. Культура
- это "путь души к себе самой". При всей автономии культуры
ее последнее оправдание состоит только в том, что, действуя
ретроспективно, она помогает людям достичь развития,
что она их "культивирует".
В ходе исторического процесса в жизни вырастают диффе531
ренцированные потребности. Унаследованные фиксированные
раньше формы не могут уже ее удовлетворить. Тогда ей приходится
изменять или уничтожать застывшие, ставшие неприемлемыми
формы ради новых, более уместных в данный момент.
Сформированное выходит за пределы своей формы. Но часто
этого не допускает тенденция установленных форм к пребыванию.
Вместо того чтобы возвысить жизнь и привести ее к самой
себе, эти формы подавляют ее. Констатированное Марксом
применительно к экономике положение, что "окаменевшие отношения"
господствуют над нами против нашей воли, повторяется,
следовательно, как полагает Зиммель, во всех областях
культуры. До известной степени противоположность напряжения
между течением жизни и ее объективациями может быть
и выражением рациональнбсти и дифференциации культуры.
Однако с начала Нового времени конфликт обостряется еще
тем, что все области продолжают разветвляться по имманентной
логике вещей, против которой ничего нельзя возразить, и
что в ускоряющейся аккумуляции достижение добавляется к
достижению, тогда как одновременно исторический смысл заставляет
нас сохранять в духе то прежнее, которое в других случаях
отбрасывалось. Человек противостоит таким образом чуждой
и сверхмощной "объективной культуре", которая не только
качественно не соответствует больше "субъективной культуре",
являющейся целью его устремлений, но которую он даже
чисто количественно не может соединить с той, поскольку каждая
рецептивность имеет границу плодотворности. Оба поля
антиномически удаляются друг от друга. Логике растущих объективных
областей человек должен противопоставить собственную
логику роста своей личности. В своем развитии она не совершенствуется
культурой, для которой это само по себе ее
цель и которая по-прежнему предъявляет на это свои притязания.
Уже здесь человек- выражая это современным понятием - стоит
перед задачей "редукции сложности". Колеблющееся единство
спонтанности и упроченностей разрушается в "трагедии культуры";
это - трагедия, ибо то, что препятствует культуре осуществить
свое назначение, является не враждебной судьбой, а
происходит из ее собственных лучших сил, из ее глубочайшего
закона.
Если раньше наступление новой жизни на унаследованное
от прошлого распространялось только на определенные формы,
которые надлежало заменить новыми, то сегодня оно направлено
на принцип самой формы. Впервые жизнь пытается
освободиться от формы как таковой и удовлетвориться соб532
ственной динамикой. Зиммель имеет при этом в виду такие явления,
как замена упорядоченной религии мистической "религиозностью",
как экспрессионизм, свободная любовь. Его последний
посвященный этой теме доклад "Конфликт современной
культуры" представляет собой завещание нашему времени, когда
происходит дальнейшее падение институтов и структур.
Как ни решительно Зиммель придает жизни в качестве ее
необходимой противоположной стороны общее и объективное,
он вместе с тем видит в этой утрате формы и позитивное развитие,
ибо в мистически-анархическом доверии верит в способность
силы жизни устанавливать нормы самой себе. Наряду с
ее данностью каждая жизнь содержит вырастающий из ее корня
идеал, только для нее самой значимый "индивидуальный
закон" - "все мы - фрагменты типа, который есть лишь мы
сами". Если предоставить жизнь самой себе, может, правда,
возникнуть опасность, что она предастся своевольной субъективности;
но существует и шанс того, что она откроет в себе как
задание своей глубочайшей сущности этот "индивидуальный
закон" и, следуя ему, окажется еще более строго связанной
им, чем приходящим извне общим законом, в подчинении которому
всегда остается возможность, что он будет изменен применительно
к конкретному случаю. Если общий "нравственн
...Закладка в соц.сетях
