Жанр: Философия
Избранное. том 2. Созерцание жизни
...ующую максимум труда живших раньше и теперь
живущих людей, причем, конечно, совершенно несправедливо
из этой созданной совершенно не индивидуальным трудом ценности
объективного труда выводить особенно высокое вознаграждение
и оценку труда его случайного носителя. Само собою
разумеется, что этого масштаба не точно придерживаются.
Часто подобным же методом оцениваются деятельность,
лишенная этой правовой почвы, вследствие ли внешнего формального
сходства, вследствие ли их исторической связи, вследствие
ли того, что представители этих профессий пользуются
социальною властью, вытекающей из иного источника. Но вообще
вследствие сложности исторической жизни нельзя установить
никакой объективной или принципиальной связи ме)еду
социальными явлениями без того, чтобы не приходилось считаться
с подобными случайностями. В общем, мне кажется,
можно согласиться с теорией, что различные оценки качественного
труда, при равенстве затрат субъективных сил, все-таки
соответствуют различиям в количестве труда, который в непосредственной
форме содержится в соответствующем труде. Таким
путем получает свое временное обоснование теоретическое
объединение экономических ценностей, представляющее
сущность трудовой теории.
Но всем этим уясняется лишь значение общего понятия труда
и теория поэтому опирается на очень искусственную абстракцию.
Могут возразить, что эта теория исходит из типической ошибки,
что труд прежде всего есть труд вообще и лишь затем до известной
степени как определения второй степени его специфические
качества делают его данным определенным трудом. Как будто те
качества, в силу которых мы только и называем данную деятельность
трудом, не входят нераздельно в понятие труда, и все это
разделение и классификация опирается на совершенно произвольно
проведенные границы. Защищать это положение - это все
равно, что утверждать, будто человек был сначала человеком
вообще, а затем в реальном различии от этого сделался определенным
индивидуумом! Конечно, трудовая теория делает эту ошибку
и кладет ее в основание социалистической теории. Понятие
труда, которым мы выше занимались, определено собственно
лишь отрицательно: труд вообще мы получаем после того, как
отбросим от каждого отдельного вида труда все его отличительные
качества. Но получаемый подобным образом труд вообще ни
в коем случае не тождествен, как это можно заключить по соблаз475
нительной аналогии с физическим понятием энергии, которая при
качественной неизменяемости выступает то как теплота, то как
электричество, то как механическое движение; по отношению к
этой энергии возможно дать математическое выражение, которое
в одном основном факте выражало общее у всех этих специфических
явлений и самые эти явления. Человеческий труд, говоря
вообще, не допускает подобного абстрактного и в то же время
определенного формулирования. Утверждение, что труд есть труд
вообще и больше ничего, из которого выводят необходимость
одинаковой оценки всех видов труда, означает нечто такое же не
логическое, абстрактное и бессодержательное, как и теория, что
всякий человек есть человек и поэтому все люди одинаково ценны
и должны пользоваться одинаковыми правами и обязанностями.
Если таким образом хотят вложить содержание в понятие труда,
который в своей общей форме есть скорее слепое чувство,
чем определенное содержание, то тогда необходимо более точное
определение реального процесса, который зовется трудом.
Субстанцией этого процесса, как я уже упоминал выше, выставляют
мускульный труд, и после того как мы выше, доказывая это,
ограничились лишь доказательством, что психический труд ничего
"не стоит", нам остается теперь доказать справедливость самого
утверждения. Должен заранее заметить: я не считаю вообще
невозможным, что когда-либо будет найден механический эквивалент
и для психической деятельности. Конечно, значение
содержания этого эквивалента, его объективное место в логической,
этической и эстетической связи находится абсолютно по ту
сторону всяких психических процессов, подобно тому как значение
слова лежит по ту сторону его физиологически-акустического
звука. Но сила, которую должен затратить организм в виде мозгового
процесса, чтобы мыслить это содержание, принципиально
говоря, может быть также учтена, как и сила, необходимая для
мускульного труда. Если это удастся фактически, то тогда количество
определенного мускульного труда может послужить единицей
измерения и психической затраты сил, и психический труд,
поскольку он вообще является трудом, будет рассматриваться
точно так же, как и мускульный труд, и его продукты будут вступать
с продуктами мускульного труда в простое количественное
отношение ценностей. Все это, конечно, лишь интеллектуальная
утопия, могущая привести лишь к тому, что сведение всякого экономического
труда к затрате мускульного труда отнюдь не только
с догматически-материалистической точки зрения не будет содержать
никакого принципиального противоречия, которое, казалось,
должно вытекать из непримиримого дуализма между психически476
ми и физическими явлениями. Другая теория может несколько
более конкретно приблизить нас к той же цели. Именно, здесь
можно возвратиться к старой теории издержек производства и утверждать,
что ценность всякого субъективного труда измеряется
ценностью средств поддержания существования, - пищи, жилища,
одежды, удовольствий и т.д. - необходимых индивидууму
для произведения данной работы, для возмещения затраченной
на нее силы. Практика может привести или быть приведенной к
тому, что ценности продуктов труда будут относиться друг к другу
как затраты на возбуждение и поддержание затрачиваемой энергии.
В этом специальной применении теория издержек производства
утрачивает свой субстанциальный характер: отдельные ценности
измеряются здесь не точно по издержкам производства, а в
зависимости от них лишь настолько, насколько отношения ценностей
друг к другу соответствуют отношениям между издержками
их производства. Мотивы, которыми оправдывается эта символическая
связь, содержат в себе особое представление об отношении
между физическим и психическим трудом; мы легко можем
представить себе, что в мозгу, как главном органе органического
развития, скоплено очень большое количество энергии. Мозг, очевидно,
в состоянии произвести очень большую работу, чем, между
прочим, объяснится поразительная трудоспособность слабых
мускулов при психическом раздражении их. И сильное истощение
всего организма после психического труда, и упадок сил указывают
на то, что психическая деятельность, рассматриваемая со стороны
ее физического коррелята, потребляет очень много органической
силы. Замещение этой потери не может быть достигнуто
одним только увеличением средств поддержания существования,
в которых нуждается мускульный труд, ибо способность тела принимать
пищу довольно тесно ограничена и при преобладании психического
труда она скорее понижается, чем повышается. Поэтому,
при повышенном психическом труде возмещение потребляемой
силы и возникновение нервного возбуждения может, вообще
говоря, быть достигнуто лишь путем концентрации, утончения и
индивидуализации приспособления жизненных средств и общих
условий жизни. Здесь имеют важное значение два культурно-исторических
момента. Наши повседневные средства питания были
выбраны в такой период, когда все остальные условия жизни сильно
отличались от условий жизни современных интеллигентных
сословий, когда мускульный труд и свежий воздух преобладали
над нервным напряжением и сидячим образом жизни. Бесчисленные
непосредственные и косвенные болезни пищеварения, с одной
стороны, сильное стремление к концентрированной и легко
477
ассимилируемой пище, с другой стороны, показывают, что теперь
широко нарушено соответствие между нашим физическим строением
и нашими пищевыми продуктами. Из этого очень общего
наблюдения видно, насколько справедливо требовать при дифференциации
занятий дифференциации питания, и что это дело
не только дело "Zungen Kultur", но народного здравия дать более
высоко развитому рабочему средства для сверхнормального, более
тонкого и индивидуально приспособленного питания. Более
существенным и вместе с тем более скрытым является то обстоятельство,
что психический труд гораздо более зависит от организации
всей жизни, что он окружен гораздо большей периферией
непосредственных отношенй, чем физический труд. Превращение
физической силы в труд может совершаться, так сказать,
непосредственнее, между тем как психические силы могут проявляться
при условии существования сложной системы физико-психических
настроений, впечатлений, возбуждений, при их определенной
организации, окраске, при определенной комбинации покоя
и движения. Даже среди сторонников принципиального нивелирования
психического и мускульного труда сделалось уже тривиальным
положение, что более высокое вознаграждение психического
труда оправдывается физиологическими условиями его
функционирования. Здесь нас интересует лишь то, что более высокий
эквивалент за психический труд обусловливается не более
высокою ценностью, не более важным значением его содержания
и результата, но лишь психо-физиологией его носителя, в которой
именно кристализовано больше ценности, чем это имеет место
при физическом труде. Этим устраняется принципиальное
различие между способом оценки обоих видов труда, поскольку
они от их terminus ad quern переносятся на их terminus ad quo и
величины ценностей ставятся в зависимость от величины затрат,
необходимых для поддержания рабочей силы трудящегося. Так
как эти затраты чисто внешнего свойства и носят физиологический
характер, то в существенном они одинаковы для мускульного
и мозгового труда, отличаясь лишь степенью утонченности, продолжительности
и т.п.
С этого пункта, с которого только и возможна координация обеих
категорий труда, ведет к сведению всякого труда к мускульному
убеждение, что те средства существования, которые обусловливают
ценность психического труда, производятся, в конце концов,
физическим трудом. Но никакой труд не является чисто физическим,
всякий ручной труд делается целесообразным лишь благодаря
тому или иному содействию сознания, так что и тот труд,
который подготовлял внешние условия для высшего психическо478
го труда, содержал уже в себе элемент психического труда. Ценность
этого последнего - представляющая часть "ценности"
высшего труда, еще не разложившуюся на мускульный труд - в
свою очередь, снова выражается в физическом труде, который
необходим для его возникновения, для его поддержания. Так как
с этим последним снова повторяется то же самое, - только, быть
может, с меньшею примесью психического элемента, - то получается
бесконечный ряд, в котором психический труд и его ценность,
хотя и не могут никогда вполне исчезнуть, но в котором они
отодвигаются все дальше и ценность его все более совершенно,
но никогда абсолютно, может быть выражена в мускульном труде.
' Если таким образом под ценностью труда в вышеобъясненном
смысле понимать затраты на его возбуждение и поддержание и
на возмещение сил, то тогда необходимо расположить ценности
различных видов труда в ряд, в котором бы ценность психического
труда приближалась бы к предельной ценности - нулю, и, в
конце концов "ценность" всякого труда сводилась бы к мускульному
труду.
Замечу; что здесь, конечно, может идти речь лишь о пропорции,
но ни в коем случае не о тождестве между стоимостью
и ценностью труда. "Стоимость" ("Kosten") означает лишь затрату
уже готовых продуктов труда, и если бы ценность вновь
создаваемых продуктов состояла бы лишь из этой стоимости,
то тогда бы всякий труд был бы бессмыслен, так как при подобном
"сохранении труда" была бы исключена всякая возможность
возрастания ценностей. На самом же деле при нормальных
условиях труд всякого рабочего создает большую ценность,
чем издержки производства.
Зависимость между более ценным трудом и более высокими
издержками на его производство обладает своеобразной
особенностью, - она не может быть перевернута. Для того,
чтобы совершить известную сложную работу, необходимо затратить
очень значительные личные усилия, но однако не всегда
достаточно большой затраты сил, чтобы исполнить эту работу;
бездарный человек, хотя бы он и был поставлен в самые
благоприятные и утонченные условия жизни, никогда однако не
сумеет сделать того, что сделает при этих условиях человек
одаренный. Ряд продуктов, таким образом, может быть лишь
тогда постоянной функцией ряда затраченных на них сил, если
последние будут точно соответствовать личным дарованиям.
Если даже принять невозможное, что последние могут быть
точно определены и соответственно с этим в точности определены
необходимые средства существования, индексом которых
будет служить высота производительности, то и тогда мы наткнемся
на неравномерность в условиях содержания, необходимых
для двух лиц, исполняющих одинаковую работу. В этом
заключается величайшее препятствие для установления социального
равенства. Как ни несомненно, что вообще более высокие
психические дарования требуют для своего функционирования
более утонченных условий жизни, все-таки человеческие
дарования в своих требованиях по отношению к условиям
функционирования чрезвычайно различны у разных людей. Из
двух натур, которые способны к объективно одинаковому труду,
один для проявления этой способности будет нуждаться в
существовании совершенно иной среды, в совершенно иных
материальных условиях, совершенно иных побуждениях, чем
другой. Этот факт, приводящий к непримиримой дисгармонии
между идеалом равенства и справедливости и идеалом максимальной
интенсивности труда, еще не обратил на себя достойного
внимания.
Различия в нашей психо-физической организации, в отношениях
между способствующими и препятствующими силами,
в взаимодействии между интеллектом и волей приводят к тому,
что деятельность, являющаяся продуктом личности и окружающих
ее условий, находит в своем первом факторе (личности)
в высшей степени неустойчивый элемент и поэтому, чтобы получать
одинаковый результат, приходится всегда производить
соответствующие изменения и во втором факторе (окружающих
условиях). И при этом, по-видимому, для практического
проявления способностей человека тем значительнее приходится
видоизменять окружающие условия, чем более сложна и
более духовна область деятельности. Лица, раз они вообще
обладают способностью к мускульному труду, занимающиеся
физическим трудом, нуждаются в приблизительно одинаковых
условиях жизни, но где заходит речь о руководящей, ученой,
художнической деятельности, там во всей своей силе обнаруживается
отмеченное выше различие между характером труда
двух лиц, производящих, в конце концов, одно и то же. Таким
образом, пропорция, фактически существующая между ценностями
различных видов труда и стоимостями их воспроизведения
и поддержания носит лишь очень общий, типичный, так сказать,
классовый характер, и она не в состоянии дать точное
определение труда отдельной личности, в особенности в сфере
высших профессий. Здесь, стало быть, и лежит препятствие
для сведения .ценности психического труда на ценность труда
мускульного.
Существует, наконец, еще третья точка зрения, с которой сведение
всякой ценности на ценности мускульного труда утрачивает
свой грубый плебейский характер. Если мы всмотримся ближе,
почему собственно мускульный труд считается ценностью и затратой
сил, то тогда обнаружится, что обусловливается это не чисто
физическим процессом труда. Я не хочу этим повторять уже
сказанное, что физический труд вообще бесполезен, если им не
управляет интеллект, в каком отношении психический элемент
представляет лишь примесь к ценности, сущность же ценности
продолжает обусловливаться чисто физическим трудом; только
физический труд, чтобы быть известным образом направленным,
нуждается в этой психической примеси. Нет, я хочу этим сказать,
что физический труд получает весь свой характер ценности и стоимости
лишь благодаря затрате психической энергии, являющейся
его носителем. Если с внешней стороны всякий труд представляет
преодоление препяствий, формирование материи, которая
не сразу поддается этому формированию, а оказывает сопротивление,
то и внутренняя сторона труда обнаруживает тот же характер.
Труд - это усталость, тяжесть, трудность, а там, где эти свойства
не обнаруживаются, мы не имеем дела с настоящим трудом.
С чувственной стороны труд представляет постоянное преодолевание
импульсов к спокойствию, удовольствию, облегчению жизни,
причем имеет второстепенное значение замечание, что беспрепятственное
подчинение этим импульсам может сделать жизнь
в тягость, ибо тягость неделания чувствуется лишь в очень редких,
исключительных случаях, тогда как тягость труда не чувствуется
лишь в редких, исключительных случаях. Никто поэтому не
согласится взять на себя все тягости труда, не получая за это никакого
вознаграждения. Труд вознаграяадается и за труд требуют
вознаграждения, собственно говоря, вследствие того, что здесь
происходит затрата психических сил, необходимая нам для преодоления
нежелания трудиться и чувства неприятности, связанного
с трудом. Если бы человек исполнял свой труд подобно тому
как дерево цветет или птица поет, то тогда бы с трудом не было
связано никакое эквивалентное вознаграждение. Таким образом
и при мускульном труде вознаграждение обусловливается не его
внешним процессом и не его результатами, а затратой воли, рефлексами
чувств, словом, психическими условиями. Этим пополняется
теория, что всякая ценность и всякое значение предметов и
обладания ими заключается в чувствах, вызываемых ими, что
чисто внешнее обладание ими было бы безразлично и прямо бессмысленно,
если бы с ним не связывались внутренние процессы,
аффекты удовольствия, наслаяадения, расширения своего "я".
ie-2067
Таким образом непосредственность экономических благ с обеих
сторон - и со стороны производителя и со стороны потребителя
- ограничена психическими процессами, которые одни только и
создают существование вознаграмадения за создаваемые продукты.
Подобно тому как всякое обладание вещами, не действующими
на нашу психику, не имело бы для нас ни интереса, ни значения,
точно также не представляла бы ни интереса, ни значения
наша собственная деятельность, если бы она не вытекала из внутренних
побуяедений, неудовольствия, чувства жертвы, которое и
обусловливает требование вознаграждения и величину его. По
отношению к ценности можно поэтому сказать, что мускульный
труд есть психический труд. Исключением из этого, по-видимому,
могут считаться те виды труда, в которых с человеком конкурируют
животные или машины, ибо хотя по внутренним процессам, по
затрате психических сил, этот труд ничем не отличается от всех
прочих, но тот, для кого он производится, не имеет никакого интереса
вознаграждать и за псхическую сторону этого труда, так как
единственно важный для него внешний эффект он может получить
путем чисто физического труда машины или животного, а
более дорогой труд нигде не применяется, раз возможен более
дешевый. Но всмотримся глубже и тогда, быть может, обнаружится,
что и этот труд сводим к психическому. В работе машины и
животного вознаграждается ведь тоже лишь человеческая деятельность,
заключающаяся в изобретении, постройке и управлении
машиной, в разведении скота и уходе за ним, так что можно
сказать, что при конкуренции человеческого труда с машинным
или животным не первый оценивается как последний, но наоборот
- последний рассматривается тоже как психически-человеческий.
Это является лишь применением на практике следствия
из теории, учащей, что и механизм мертвой природы рассматривается
нами, в конце концов, как ощущения силы и напряжения,
сопровождающие наши движения. Мы приписываем внешнему событию
ту или иную силу или даже вообще причину потому, что мы
делаем его зеркалом нашего внутреннего хотения. Подчинение
всего нашего существа природе, рассмотрение его в связи с нею,
становится возможным лишь благодаря тому, что мы раньше привносим
в эту самую природу формы, чувства и импульсы нашей
психики, неизбежно сливая в одном акте привнесение и выведение.
Если мы применим это к интересующему нас практическому
случаю, и деятельность механической и животной силы сведем к
деятельности человека, то тогда, стало быть, стирается принципиальная
граница между человеческим трудом, вознаграждение
которого опирается на психический фундамент, и человеческим
трудом, который вследствие сродства его эффектов с эффектами
внешне-механического труда, казалось, лишен этого фундамента.
Можно таким образом выставить теперь общее положение,
что со стороны ценности различие между психическим и мускульным
трудом не есть различие между психической и материальной
природой, что и при мускульном труде вознаграждение, в
конце концов, требуется за внутренний процесс, связанный с трудом,
за неприятность напрягать силы, за затрату волевой энергии.
Правда, этот духовный элемент, являющийся вещью в себе
по отношению к явлению труда и образующий внутреннюю ценность
последнего, носит не интеллектуальный, а чувственный и
волевой характер, откуда следует, что эта внутренняя ценность
не координирована с ценностью психического труда, а сама ее
обосновывает. Ибо и при психическом труде требование вознаграждения
выдвигается впервые не объективным содержанием психического
процесса, а субъективной руководящей функцией, являющейся
его носителем, - тяжестью труда, затратой энергии,
нужными для производства этого психического содержания. Так
как в силу сказанного, источником ценности являются психические
процессы не только со стороны потребителя, но также со стороны
производителя, то мускульный и "психический" труд получают
общее, можно сказать, моральное обоснование ценности,
устраняющее всякий банальный и грубо материальный характер
в сведении всякой ценности на ценность мускульного труда. Здесь
наблюдается то же самое как и в теоретическом материализме,
который приобретает совершенно иной и гораздо более научный
характер, если защитники его подчеркивают, что и материя его
представление, а не сущность, в абсолютном смысле находящаяся
вне нас и противостоящая душе, что познание этой материи
всецело обусловлено формами и предпосылками нашей духовной
организации. С этой точки зрения, превращающей различия
между физическими и духовными явлениями из абсолютных в
относительные, уже гораздо более логично стремление искать
объяснения духовных явлений в узком смысле этого слова путем
их сведения к физическим. Здесь, как и в практическом вопросе о
ценности, внешнее по отношению к внутреннему должно быть
лишено неподвижности, изолированности, резкого противопоставления,
благодаря чему оно сумеет служить простейшим выражением
и единицей измерения для более высоких "духовных" явлений.
Удастся подобное сведение или нет, во всяком случае, оно,
по крайней мере принципиально, считается с требованиями метода
и основными положениями понятия ценности. Однако, одно
из затруднений, встречаемых в теории трудовой ценности, по-ви483
димому, непреодолимо и вытекает оно притом из совершенно тривиального
возражения, что ведь существует и бесценный, бесполезный
труд. Когда отвечают на это, что под трудом как основой
ценности понимают, конечно, лишь целесообразный, оправдывающий
свои результаты труд, то этим самым признают эту
теорию неудовлетворительной. Если существует ценный и бесценный
труд, то тогда без сомнения существуют и промежуточные
ступени, существуют продукты труда, который содержит в себе
часть, но не весь элемент ценности и целесообразности; таким
образом ценность продукта, согласно предположению, определяемая
заключенным в нем трудом, является большею или меньшею
в зависимости от целесообразности этого труда. Это значит:
ценность труда определяется не по количеству затраченного труда,
а по полезности его результата. И здесь уж не может спасти
нас тот прием, к которому мы прибегли выше, говоря о качестве
труда: более высокий, более тонкий, более духовный труд означает
в сравнении с более низким больше труда, означает скопление
и сгущение того же самого "труда вообще", который в более
разреженном виде, в более низкой степени содержится в грубом
и неквалифицированном труде. Ибо это различие труда носило
внутренний характер, совершенно не затрагивающий вопроса о
полезности, полезность же заранее предполагалась при этом присущей
данному труду. С этой точки зрения труд чистильщика улиц
не менее полезен, чем труд виртуоза-виолончелиста, более же
низкая оценка первого проистекает из его характера простого труда,
из меньшей концентрации в нем рабочей энергии. Но теперь
обнаруживается, что подобное предположение слишком уж просто,
и что различия во внешней полезности труда не позволяют
ставить различия в оценке труда только в зависимости от его внутренних
качеств. Если бы могли уничтожить бесполезный труд или
вернее различия в полезности труда и сделать, чтобы труд был в
той мере более или менее полезен, в какой он более или менее
концентрирован, более или менее поглотил сил, словом, в катай
мере он содержит большее или меньшее количество труда, тогда
бы трудовая теория ценности была справедлива.
Требование рабочего, чтобы пользование ценностью вытекало
бы только из ее создания, чтобы всякий вознаграждался
бы лишь за свой личный труд - не только недостаточно обосновывается
теорией трудовой ценности, но даже вообще может
быть выведено из нее лишь путем ошибочного умозаключения;
ибо, если эта теория и в состоянии доказать, что всякая
ценность есть труд, то отсюда отнюдь еще не следует, что всякий
труд есть ценность, т.е. равная ценность. А между тем она
должна принять это, раз она не хочет ценность труда ставить, в
конце концов, в зависимость от его полезности, вместо количества
затраченного труда. Таким образом, для осуществления
этого требования, необходимы учреждения, которые бы
...Закладка в соц.сетях
