Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...делять поведение индивидов, предписывать им определенные
конечные цели и задачи. Мы имеем, стало быть, техники производства, техники
сигнификации, или коммуникации и техники подчинения. В чем я мало-помалу отдал
себе отчет, так это в том, что во всех обществах существуют и другого типа
техники: техники, которые позволяют индивидам осуществлять - им самим -
определенное число операций на своем теле, душе, мыслях и поведении, и при этом
так, чтобы производить в себе некоторую трансформацию, изменение и достигать
определенного состояния совершенства, счастья, чистоты, сверхестественной силы.
Назовем эти техники техниками себя. Если хотеть проделать генеалогию субъекта в
западной цивилизации, следует учитывать не только техники подчинения, но также и
"техники себя". Следует показывать взаимодействие, которое происходит между
этими двумя типами техник. Я, возможно, слишком настаивал на техниках
подчинения, когда изучал лечебницы, тюрьмы и так далее. Конечно, то, что мы
называем "дисциплиной", имеет реальную значимость в институтах этого типа.
Однако это лишь один аспект искусства управлять людьми в наших обществах. Если
раньше я изучал поле власти, беря за точку отсчета техники подчинения, то
теперь... я хотел бы изучать отношения власти, отправляясь от "техник себя". В
каждой культуре, мне кажется, техника себя предполагает серию обязательств в
отношении истины: нужно обнаруживать истину, быть озаренным истиной, говорить
истину. Своего рода принуждения, которые считают важными, будь то для
конституирования или для трансформации себя". "Техники себя", по мнению Ф., -
это "процедуры, которые, несомненно, в каждой цивилизации предлагаются или
предписываются индивидам, чтобы фиксировать их идентичность, ее сохранять или
изменять соответственно определенному числу целей...". "Техники себя",
репертуары "ведения себя", осуществляющиеся, согласно Ф., в статусе "заботы о
себе", и задают в границах современной западной цивилизации реальную,
расширенную рамку максиме "познай самого себя". (Ср. трактовка поздним Ф. усилий
Платона по созданию концепции "эпимелии" или "заботы о себе". По мысли Ф.,
умение "заботиться о себе" необходимо предваряло политическую деятельность как
"заботу о других".) Их реконструкция и осмысление, с точки зрения Ф., только и
могут способствовать решению проблемы того, "каким образом субъект, в различные
моменты и внутри различных институциональных контекстов, устанавливался в
качестве объекта познания - возможного, желаемого или даже необходимого? Каким
образом опыт, который можно проделать в отношении самого себя, и знание, которое
можно произвести в отношении самого себя, а также знание, которое в связи с этим
формируют, - как все это было организовано через определенные схемы? Каким
образом эти схемы были определены и приобрели ценность, каким образом их
предлагали и предписывали? Ясно, что ни обращение к некоему изначальному опыту,
ни изучение философских теорий души, страстей или тела не могут служить главной
осью в подобном поиске". В русле идей Ф., "история "заботы о себе" и "техник
себя" - это только способ писать историю субъективности; писать, однако, уже не
через разделы между сумасшедшими и не-сумасшедшими, больными и не-больными,
преступниками и не-преступниками, не через конституирование поля научной
объективности, дающего место живущему, говорящему, работающему субъекту, - но
через установление и трансформации в нашей культуре некоторых "отношений к себе"
с их технической оснасткой и эффектами знания". Ф. интересуют в данном контексте
такие наличные в культуре формы ("формы и способы субъективации"), посредством
которых люди самоосуществляются в качестве субъектов того или иного опыта (ср.
различие и одновременное сходство "исповеди" и "признания"). (Ср. тезис Ф.: "до
19 века не было безумия - его создала психиатрия".) Полагая философию
"онтологией настоящего", "исторической онтологией нас самих", Ф. подчеркивал,
что люди суть "исторически определенные существа", при этом субъекты, по мысли
Ф., отнюдь не выступают условиями возможности соответствующего опыта: "...опыт,
который есть рационализация процесса, самого по себе незавершенного, - и
завершается в субъекте или, скорее, в субъектах. Я бы назвал "субъективацией"
процесс, с помощью которого достигают конституирования субъекта, точнее -
субъективности, что является, конечно же, лишь одной из предоставленных
возможностей организации сознания себя". По мысли Ф., "Просвещение" как
культурная установка или "философский этос", предполагавший "постоянную критику
нашего исторического бытия", как раз и задал сопряженную с уяснением этих
процедур познавательную установку: возникает своеобычное философское
"вопрошание", проблематизирующее "одновременно отношение к настоящему, модус
исторического бытия и конституирование самого себя как автономного субъекта". По
мысли Ф., до Канта главным вопросом "критики" было уяснение границ, которые
должно отказываться переступать познание, для него же самого - проблема состояла
в следующем, "какова - в том, что нам дано как всеобщее, необходимое,
обязательное, - доля единичного, случайного и идущего от произвольных
принуждений. Речь... о том, чтобы критику, отправляемую в форме необходимого
ограничения, трансформировать в практическую критику в форме возможного
преодоления": По убеждению Ф., "что разум испытывает как свою необходимость,
или, скорее, что различные формы рациональности выдают за то, что является для
них необходимым, - вполне можно написать историю всего этого и обнаружить те
сплетения случайностей, откуда это вдруг возникло; что, однако, не означает, что
эти формы рациональности были иррациональными; это означает, что они зиждятся на
фундаменте человеческой практики и человеческой истории, и, поскольку вещи эти
были сделаны, они могут - если знать, как они были сделаны, - быть и
переделаны". Ф. как-то отметил, что для Хайдегтера основным вопросом было знать,
в чем сокровенное истины; для Витгенштейна - знать, что говорят, когда говорят
истинно; "для меня же вопрос в следующем: как это получается, что истина так
мало истинна?". (См. Генеалогия, Складка, Тело, Дискурс, Диспозитив,
Постметафизическое мышление, "Смерть субъекта", Трансгрессия, Хюбрис, Эпистема.)
А.А. Грицанов, М.А. Можейко
ФУТУРИЗМ (лат. future - будущее) - идейно-художественное течение в рамках
модернизма в период с 1910-х по 1930-е в Италии и, отчасти, Франции и России.
Основоположник-теоретик - Маринетти; классические представители: У.Боччони, Дж.
Северини, Дж.Балла, К.Карра, Л.Руссоло и др. Эстетическая концепция Ф. опирается
на общекультурные идеи Маринетти о формировании новой цивилизации сращения
человека с техникой ("новый кентавр" - человек на мотоцикле), о замене
художественной программы психологизма программой выражения "чувств и инстинктов
металлов, камней, деревьев", о преодолении диктата логики, дискурса и языка над
свободной ассоциативностью сознания и о "великом смехе", который "омолодит лицо
мира" (см. Маринетти). В отличие от экспрессионизма и кубизма, характеризующихся
пессимистическим восприятием нового века (см. программный тезис кубизма:
"закрыть глаза, чтобы не видеть дракона"), Ф. ориентирован на мажорную оценку
машинной цивилизации и экстраполяцию динамизма техники на эмоциональнопсихологическую
сферу: "мы воспринимаем, как механизмы; чувствуем себя
построенными из стали. Мы тоже машины. Мы тоже механизмы" (Северини). Вместе с
тем, Ф. может быть рассмотрен как закономерный этап в разворачивании
содержательной эволюции модернистской концепции художественного творчества.
Изначальная ориентация модернизма на моделирование в творчестве возможных миров
фундирована в экспрессионизме идей отказа от изобразительности и выражения
сущности объекта "не так, как мы его видим, а так, как мы его знаем"
(Э.Л.Кирхнер). В кубизме эта программа оборачивается эксплицитно объявленной
"войной против зрения" (П.Пикассо), в ходе которой исходная позиция бунта против
вещей (как они есть) сменяется лозунгом слияния с вещью (какой она должна быть):
"уважайте объект" у Пикассо. И если для экспрессионизма характерен поиск
"мифологических первоэлементов мироздания" (Э.Х.Нольде, Ф.Марк, Э.Хаккель,
П.Клее и др.), то для кубизма - не только "изучение структуры первичных объемов"
(Пикассо), но и целенаправленное моделирование реальности: "орфизм" Г.Аполлинера
(как музыка Орфея обладала материальной силой и возвращала к жизни, так, по
мысли Аполлинера, вдохновение художника способно созидать жизненное, т.е.
подлинное бытие - в противоположность видимой "искусственной декорации в
декоративном искусстве"), эксперименты Р. Делоне в сфере моделирования
реальности из элементов света, неопластицизм Мондриана как отрицание
непосредственной пластики ("идеи Платона - плоские") и т.п. Ф. занимает в
означенной традиции особое место, делая радикальный поворот от осмысления
элементов формы к осмыслению элементов движения: по формулировке "Манифеста
футуристической живописи" (1910), "нужно вымести все уже использованные сюжеты,
чтобы выразить нашу вихревую жизнь стали, гордости, лихорадки и быстроты". В
рамках характерного для Ф. течения динамизма движение расслаивается на
составляющие его элементы ("у бегающих лошадей не четыре ноги, а двадцать, и
движения их треугольны" - у Балла), в рамках симультанизма движение схватывается
посредством организации картины с помощью так называемой "линии силы",
демонстрирующей проникновение движущихся объектов друг в друга ("откроем фигуру,
как окно, и заключим в нее среду, в которой она живет" - у Боччони). Однозначная
ориентация на процессуальность движения при абстрагировании как от движущегося
объекта, так и от направления и цели движения ("движение и свет уничтожают
материальность тел", согласно "Манифесту") получает в Ф. ярко выраженную
социальную аппликацию: аксиологический акцент делается на социальном движении
как воплощающем - вне зависимости от своей направленности - обновление и,
следовательно, прогресс (книга Карра "Война - живопись", картины Боччони
"Драка", Руссоло "Восстание", Карра "Похороны анархиста Галле" и др.) - при
абстрагировании от человека в контексте его абсолютной личной ценности и частной
жизни (идея Маринетти об индивиде как "штифтике", обеспечивающем движение
социальной мегамашины, - в противоположность концепции сильной личности;
выражающие - соответственно - эти идеи картины Северини "Бронепоезд" и Боччони
"Единственная форма"). На этой основе происходит историческое смыкание Ф. с
фашизмом: с приходом к власти Муссолини Ф. становится официальной эстетической
доктриной итальянского фашизма, эволюционируя от концептуального педалирования
идеи агрессии ("без агрессии нет шедевра" - у Маринетти) и культивирования
"брутальных портретов Дуче" в начальный период государственного развития фашизма
- до концептуальных прокламаций социального оптимизма ("одна лишь радость
динамична" - в псевдоромантическом манифесте Маринетти "Новая футуристическая
живопись", 1930) и культивации идиллических пасторалей в стиле неоклассицизма в
период стабилизации фашистского правления. В области художественной техники Ф.
сыграл большую роль в становлении абстракционизма ("Выстрел из ружья" и
"Динамические последовательности" Балла, "Сферическое распространение
центробежного света" Северини, более поздние "Манифест абстрактной живописи"
Прамполини и идея "всемирного Ф."), авангарда новой волны, прежде всего,
искусства pop-art ("Памятник бутылке" Боччони, 1913 - как первый художественный
прецедент "деланья вещей") и синтетического искусства (концерт "звуков большого
города" на базе комплексного "шумопроизводителя" Руссоло), и - отчасти -
сюрреализма ("Состояние души" Боччони: "Прощание", "Те, кто остается" и др.).
(См. также Анти-психологизм, Маринетти, Фашизм.)
М.А. Можейко
ХАБЕРМАС (Habermas) Юрген (р. в 1929) - немецкий социальный философ и социолог,
концепция которого выступает рубежной точкой поворота неклассической философии
от модернизма к постмодернизму (см. Модернизм, Постмодернизм). Ассистент у
Адорно в Институте социальных исследований (Франкфурт-на-Майне, 1956-1962). В
1962- 1964 - профессор Гейдельбергского университета, в 1964- 1971, 1983-1994 -
профессор во Франкфурте-на-Майне, в 1971-1983 - содиректор (наряду с К.Ф.
Вайцзеккером) Института по исследованию условий жизни научно-технического мира
им. Макса Планка (Штарнберг). Выступал последовательно представителем "второго"
("среднего") поколения Франкфуртской школы, одним из идеологов "новых левых",
представителем неомарксизма; для зрелого периода творчества X. характерна
умеренная позиция традиционного либерализма и гуманизма (в самооценке -
"либеральный гуманизм"), фундированная идеалом правового государства и
преодоления отчуждения. В концепции X. творчески ассимилированы идеи
Франкфуртской школы, психоанализа, аналитической философии, герменевтики и
структурализма. Исследовательские интересы реализуются в сфере социальной
философии, теории коммуникации, методологии и философии права. Основные
сочинения: "Структурное изменение общественности" (1962), "Теория и практика"
(1963), "Познание и интерес" (1968), "Техника и наука как идеология" (1968),
"Движение протеста и реформа высшей школы" (1969), "К логике социальных наук"
(1970), "Теория общества или социальная технология" (совм. с Н.Луманом, 1971),
"Культура и критика" (1973), "Теория общества или социальные технологии?"
(1973), "Проблемы легитимации в условиях позднего капитализма" (1973), "К
реконструкции исторического материализма" (1976), "Что такое универсальная
прагматика" (1976), "Теория коммуникативного действования" (в 2 томах, 1981),
"Моральное сознание и коммуникативное действование" (1983), "Ранние исследования
и дополнения к теории коммуникативного действования" (1984), "Философский
дискурс модерна" (1985), "Мораль и коммуникация" (1986), "Постметафизическое
мышление" (1988), "Фактичность и значимость" (1992), "Разъяснение к этике
дискурса" (1994) и др. Выступая в начале своей профессиональной карьеры ведущим
представителем молодого поколения Франкфуртской школы, X. осознал возможность
теоретической интерпретации "овещнения" (Verdinglichung) через построение теории
рационализации: "Уже тогда моей проблемой была теория модерна, теория патологий
модерна, с точки зрения осуществления, деформированного осуществления, разума в
истории". Анализируя "критическую теорию общества" Хоркхаймера - Адорно -
Маркузе, X. подчеркивал, что в рамках подобного подхода невозможно установить
нормативные предпосылки ее собственного генезиса как акцентированно
рационального интеллектуального предприятия. Рефлективно преодолевая
"критическую теорию общества", X. придет к выводу о том, что недостатки ее
сводимы к следующему: 1) непроясненность нормативных отношений; 2)
абсолютистская трактовка истины и отношения философии к наукам; 3) недооценка
демократических традиций правового государства. X. возражал против сведения
классической "критической теорией" общественной рациональности к рациональности
трудовой деятельности, понимаемой как покорение природы и - как следствие -
против редукции процесса самоосуществления человеческого рода к трудовой
деятельности. По мысли X., институциальные рамки общества ("производственные
отношения" по Марксу) отнюдь не являются непосредственным результатом процесса
труда. Как полагает X., в философско-историческом плане правомерно вычленять два
процесса эмансипации общества: а) от внешнего природного принуждения и б) от
репрессий, проистекающих из собственной природы. В первом случае общественным
идеалом выступает тотально автоматизированная социальная организация - результат
научно-технического прогресса. Второй сценарий предполагает увеличение публичной
рефлексии, растворяющей наличные формы господства, трансформирующей
институциальные ограничения и высвобождающей потенциал коммуникативного
действия. X. акцентированно разграничивал труд и языковую коммуникацию: труд в
его интерпретации выступает инструментальным действием, направляемым
техническими правилами, фундированными эмпирическим знанием (значимость
указанных правил определяется истинностью последнего). Коммуникативное действие
же является, по X., символически опосредованной интеракцией, руководствующейся
интерсубъективно значимыми нормами, выступающими, в свою очередь, основанием
взаимных общепризнанных поведенческих ожиданий участников. История в таком
понимании может быть описана в качестве процесса рационализации общества: 1) как
рост производительных сил посредством рационализации средств и процедур их
выбора; 2) как процесс рационализации действия, ориентированного на
взаимопонимание: "Рационализация означает здесь устранение тех отношений
принуждения, которые незаметно встроены в структуры коммуникации". Таким
образом, общественная рационализация, по X., выступает как процесс
поступательного преодоления систематических нарушений коммуникации. При этом
нормативные структуры не следуют линии развития материального производства, имея
внутреннюю историю: именно эволюция этих структур выступает движителем
общественного развития, поскольку обновление принципов социальной организации
ведет к возникновению новых форм социальной интеграции, а эти последние
конституируют новые производительные силы. По X., именно на коммуникативном, а
не на инструментальном (как у Маркса) разуме должна центрироваться парадигма
социального анализа. При этом X. отказывается от использования философской
герменевтики Гадамера: по его мнению, последний, справедливо критикуя ложное
объективистское самосознание, отказал философии в необходимости
методологического отчуждения предмета. По мысли X., "Гадамер превращает
проникновение в предрассудочную структуру понимания в реабилитацию предрассудка
/пред-суждения - В.Ф., M.M./ как такового". (По X., пред-суждения действительно
выступают условиями возможности познания, но оно способно выступать как
философская рефлексия лишь тогда, когда прояснены нормативные основания, в
которых оно осуществляется.) X. полагал возможным использовать гадамеровскую
модель языкового взаимопонимания в качестве средства для интерпретации
общественных процессов, но счел необходимым учитывать также и соответствующие
экскоммуникативные социальные эффекты. По мысли X., "имеет смысл понимать язык
как вид метаинституции, от которой зависят все общественные институты... Однако
эта метаинституция языка как традиция, в свою очередь, явно зависит от
общественных процессов, которые не раскрываются в нормативных взаимосвязях. Язык
является также средой господства и социальной власти. Он служит легитимации
отношений организованного насилия". X. в 1970-1990-е существенно трансформировал
проект "критической теории общества" на основе синтеза с аналитической
философией (прежде всего, теорией речевых актов Остина - Дж.Серля),
герменевтикой, психоанализом, рядом социологических концепций. Наряду с Апелем
(а также - В.Кульманом, Д.Белером и др.) X. разрабатывает модель коммуникативной
рациональности, позволяющую, по его мнению, придать "проекту модерна" второе
дыхание, сохранив свойственный ему пафос рациональной критики и эмансипации.
("Проект модерна не завершен" - такой девиз можно считать одним из лейтмотивов
философского творчества X.) X. является решительным оппонентом теоретиков
постмодернизма, считая, что их концепции основаны на критике уходящего в прошлое
типа рациональности, заданного моделью автономного долингвистического сознания.
В то время, когда релятивистские стили мысли стали своего рода интеллектуальной
модой, X., идя против течения, обосновывает универсальность критериев разума.
Целью X. на этом этапе творчества было выявление социальных структур, полагающих
социальную критику нормой. (По мнению X., уже не правомерно рассуждать о
телеологическом и подчиненном объективным законам "историческом процессе", речь
может идти о контингентной и многофакторной социальной эволюции: "историческому
материализму не нужно допускать какого-то родового субъекта, которым и
осуществляется эволюция. Носителями эволюции являются, скорее, общества и
интегрированные в них субъекты действия".) По мысли X., именно в обществе
культуры модерна формируется "общественность" - социальный квази-субъект,
ориентированный на рациональное обсуждение значимых проблем практически всеми
гражданами, а также полагающий, что лишь в рамках такой процедуры выработанные
сообща пути решения данных вопросов будут легитимными. (Отсюда одна из ключевых
тем творчества X. - выявление и анализ социальных патологий современных развитых
обществ на основе теоретической реконструкции процесса их исторического
развития.) В работе "Структурные изменения общественности" X. отмечал, что
отношения "общественности", то есть агональные взаимодействия равных с равными в
сфере свободы, возникают еще в античном полисе. Юридическое же их оформление
правомерно увязывать с возникновением модерного государства и отделенной от него
сферы гражданского общества: "они служат политическому самопониманию, равно как
и правовой институциализации буржуазной - в специфическом смысле -
общественности". В конкретно-историческом контексте идея "общественности" нашла
воплощение в институтах демократического правового государства. С другой же
стороны, ограничивание государственной власти парламентскими дебатами
представителей общественности превращает последнюю скорее в объект социальных
манипуляций со стороны средств массовой информации, нежели в субъекта
осмысленного действия. X. подчеркивает, что "общественность" - более нормативный
(задающий масштаб и направление критики современных общественных реалий), нежели
эмпирический феномен. Одновременно X. подчеркивал необходимость отказа философии
от претензий на абсолютную истину в пользу фаллибилистского (принципиально
допускающего собственные ошибки - Пирс, Поппер) самоосознания аналогично
процедурной рациональности современных опытных наук. Отдавая должное пафосу
"трансцендирования", революционизма и тотального критицизма "критической теории"
по отношению к модерному обществу, X. полагал необходимым заместить его
реформистским выбором, направляемым дифференцированной рациональной критикой.
Целевым вектором социальной философии X. становится возможность конституирования
принципиально ненасильственных (не-вертикальных) способов социального бытия как
"универсального примирения" (ср. "пространства, свободные от господства" в
миметической философии Адорно). Фундаментальным условием возможности
осуществления этой программы X. полагает радикальную трансформацию европейской
рациональности, в существующих своих формах моделирующей насилие в жестких
конструкциях логического дедуктивизма и технологического операционализма.
Фундирующая европейское мышление субъект-объектная оппозиция обусловливает в
качестве типового и субъект-объектное (т.е. "извне деформирующее") отношение к
миру. В этой связи X. полагает необходимой переориентацию на принципиально
субъект-субъектную структуру, моделируемую межличностным общением, -
"интеракцию", понимаемую им не просто как социальное взаимодействие (ср.
интеракционизм Дж.Г. Мида), но как глубинную содержательную коммуникацию в
личностно значимой ее артикуляции. Если "стратегическое поведение"
ориентировано, по X., на достижение цели, что неизбежно предполагает
ассимметричную субъект-объектную процедуру и прагматическое использование
другого в качестве объекта (средства), то "коммуникативное поведение"
принципиально субъект-субъектно и, предполагая принятие другого в качестве
самодостаточной ценности, может рассматриваться в категориях самодостаточной
процессуальности, исключающей какие бы то ни было цели, помимо самого акта
своего осуществления. В этом отношении "эмансипационный интерес" человека,
стремящегося к освобождению от любого насилия, может быть реализован только
посредством становления подлинной "интеракции" (составляющей сферу
"практического интереса"), в контексте которой должны быть сформулированы
адекватные идеалы и цели, и доминирования этого "интеракционного" взаимодействия
над "технологическим", выражающим себя наиболее полно в процедуре "овладения
внешней природой" и экстраполирующим эту парадигму природопользования на все
возможные сферы отношений. Наличные формы "коммуникативного" поведения, бытующие
в реальных коммуникативных практиках, не могут быть выражены, по мнению X.,
структурами социальных институтов современного общества, центрированными вокруг
технических вопросов, в результате чего сфера подлинности реального жизненного
мира и система легитимации и институциализации современного общества оказываются
принципиально разорванными. Радикальный поворот к свободе означает, таким
образом, по X., прежде всего перенос акцентов в культуре, переориентацию ее
приоритетов со сферы отношений человека, выстроенных в режиме "субъект - объект"
и задающих соответствующий деформированный и одновременно деформирующий стиль
мышления, на сферу межличностных коммуникаций, принципиально диалогичных,
предполагающих понимание, и, в этом отношении, аксиологически симметричных по
самой своей природе. Характеризуя исторические судьбы европейского
"метафизического мышления", X. подчеркивал, что его проблематизация в
современной философии была инициирована новыми социальными, познавательными и
аксиологическими реалиями - общественно-историческим развитием в целом.
Тотализирующее мышление традиционной метафизики, ориентированное на поиск
Единого, по мысли X., было подвергнуто сомнению новым типом рациональности -
рациональностью процедурной, явившейся результатом утверждения
экспериментального метода в естественных науках, формализации теоретических
морали и права, а также становлением институтов правового государства. Как
полагал X., конституирование в 19 в. корпуса историко-герменевтических
дисциплин, осмыслива
...Поділитися у соцмережах
