Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...чества. В истории церкви нередко
бывают случаи, что то или иное течение на первых порах подвергается нападкам,
потом к нему относятся терпимо, а в дальнейшем даже санкционируют. Ничто не
является более показательным в этом отношении, чем изначальное осуждение Римом
применения аристотелевской философии в теологии; потом аристотелизм посредством
Фомы Аквинского добился церковного признания, и, наконец, Пий X под угрозой
церковного наказания рекомендовал его к применению. Трагическая ирония состоит в
том, что (как установил впервые Д.Тирелл в "Hibbert Journal" Januarheft, 1908)
Пий X в "Encyclica Pascendi" (1907) осудил модернизм в таких же выражениях, в
каких Григорий IX в "Epistala ad magistros theologiae Parisienses" (1328) осудил
рекомендованный ныне Пием X томистский аристотелизм". Квинтэссенцией творческой
судьбы X. выступила его последняя молитва (включенная им в свою наиболее позднюю
работу "Религии человечества"), взятая из произведения Николая Кузанского "О
мире в вере": "...Ты, дарующий бытие и жизнь, Ты - тот, кто облекается
различными культами в различные формы и называется разными именами, потому что
Ты остаешься тем, кто Ты есть, неузнанным и непроизнесенным... Господи, не
скрывайся больше и покажи Свой Лик, и вновь вернется спасение ко всем народам...
Если Ты милостлив, то сделай это. И прекратится раздор, и утихнет ненависть, и
все поймут, что есть лишь одна религия во множестве религиозных обычаев... Ты
один есть, и есть одна религия и один культ".
А.А. Грицанов
ХАЙЯМ Омар (около 1048 - между 1113 и 1132; полное имя - Гийяс ар-Дин Абу-л-Фатх
Омар ибн Ибрахим Хайам Нишапури) - иранский мыслитель-энциклопедист: философ,
математик, астроном, поэт. Основные философские сочинения: "Трактат о бытии и
долженствовании", "Ответ на три вопроса: необходимость противоречия в мире,
детерминизм и вечность", "Свет разума о предмете всеобщей науки", "Трактат о
существовании", "Книга по требованию (Обо всем сущем)". Основные естественнонаучные
сочинения: "Трактат о доказательствах проблем ал-джебры и ал-мукабалы",
"Астрономические таблицы Малик-шаха", "Трактат об истолковании темных положений
у Евклида", "Трудности арифметики", "Весы мудрости, или Трактат об искусстве
определения количества золота и серебра в сплавах из них". Основные поэтические
произведения: около 400 стихотворений, представленных жанром афористичного
четверостишья - рубаи (поэтическое творчество, принесшее X. мировую известность,
не доминировало в его приоритетах: в 11 в., согласно традиции, практически все
образованные люди Востока писали стихи). X. известен также как переводчик
перипатетического сочинения Авиценны "Обращение" с арабского на фарси.
Философские и естественно-научные трактаты X., написаны по-арабски, рубаи - поперсидски.
X. родился в Нишапуре - одном из культурных центров Ирана 11 в. - в
семье преуспевающего ремесленника ("X." означает "мастер, делающий палатки"),
получил классическое мусульманское образование в аристократической медресе в
Нишапуре, затем учился в Балхе и Самарканде, профессионально изучил физику,
астрономию, математику, философию, историю, корановедение, юриспруденцию,
медицину, филологию, теорию музыки и теорию стихосложения, был знаком с античным
наследием (арабские переводы Аристотеля, Евклида, Архимеда и др.). В достаточно
юном возрасте (чуть более 20 лет) X. был написан фундаментальный математический
труд "Трактат о доказательствах проблем ал-джебры и ал-мукабалы", завоевавший
ему славу выдающегося ученого. X. был приглашен в Бухару ко двору бухарского
караханидского принца Хакана Шамс ал-Мулка, который, согласно сведениям летописи
11 в., в знак почета сажал его рядом с собою на трон. В 1074, в возрасте около
26 лет, X. был приглашен в Исфахан - столицу Сельджукской империи - ко двору
султана Малик-Шаха на должность главы дворцовой обсерватории (усилиями первого
визиря султана, выдающегося общественно-политического деятеля 11 в. Низама алМулка,
Исфахан был превращен в интеллектуальный центр империи с богатейшими
библиотеками и учебно-научными учреждениями, названными по его имени "низамийе",
для преподавания в которых приглашались известные ученые, в том числе и Ибн
Сина). По заказу Низама ал-Мулка X. в 1079 была создана новая система
летосчисления ("Малик-Шахово летосчисление"), не только более совершенная,
нежели существовавшие в Иране 11 в. домусульманский (зороастрийский) солнечный и
арабский лунный календари, но и превосходящая по точности ныне действующий
Григорианский календарь, разработанный в 16 в. (если годовая погрешность
Григорианского календаря составляет 26 секунд, то календаря X. - лишь 19). В
области математики X. впервые обосновал теорию геометрического решения
алгебраических уравнений, поставив вопрос о единстве математических дисциплин,
заложил основу идеи переменной величины, вплотную подвел математику к парадигме
неевклидовой геометрии. Впервые в истории математики X. дал полную классификацию
всех видов уравнений (25 типов), разработал систематическую теорию решения
кубических уравнений и метод извлечения корней любых степеней из целых чисел,
опередив во всех перечисленных сферах математики европейскую науку на 5-6
столетий (так, разработанный X. метод извлечения корней фундирован формулой,
которая в Европе известна как бином Ньютона). Убийство исмаилитами султана
Малик-Шаха и покровителя X. визиря Низама ал-Мулка (1092) резко изменило
социальный статус X.: столица была перенесена в Мерв (Хорасан), обсерватория
пришла в упадок. X. возвращается на родину, в Нишапур, где преподает в местной
медресе и участвует в философских диспутах. Однако, если раньше, в блеске своей
официально признанной славы и под покровительством султана X. мог позволить себе
в ответ на адресованное ему ("царю философов Востока и Запада Абул-Фатху ибн Ибрахиму
Хайаму") письмо имама и судьи Фарса с просьбой изъяснить мудрость Аллаха
в устроении мироздания написать "Трактат о бытии и долженствовании" (1088),
фундированный отнюдь не Кораном, а философской системой Авиценны, то теперь,
подвергаясь преследованиям за свои взгляды, X. сполна платил за расхождение с
мусульманской догмой, обретя, наряду со славой знаменитого ученого, крамольную
славу вольнодумца. Из дипломатических соображений социальной адаптации X. был
совершен хадж в Мекку, однако и он не реабилитировал X. в общественном мнении и,
главное, во мнении власть имущих (см. самоиронию X.: "Притворись дураком и не
спорь с дураками, - // Каждый, кто не дурак, - вольнодумец и враг"). В
автобиографическом поэтическом описании своего образа жизни в этот период X.
характеризует его следующим образом: "Доволен пищей я, и грубой и простою, // Но
и ее добыть могу я лишь с трудом. // Все преходяще, все случайно предо мною, //
Давно нет встреч, давно уж пуст мой дом. // Решили небеса в своем круговращенье
// Светила добрые все злыми заменить. // Но нет, душа моя, в словах имей
терпенье, // Иль головы седой тебе не сохранить". X. не был женат, не имел
детей; с течением времени круг его общения сужается до нескольких учеников;
последний период жизни X. отмечен духовной изоляцией, одиночеством и глубокой
интеллектуальной неудовлетворенностью. Сведений о смерти X. не сохранилось,
однако могила его известна в Нишапуре до сих пор; надгробье X. - один из лучших
мемориальных комплексов в современном Иране. Философские воззрения X. не
конституированы в единую и завершенную концептуальную модель, но могут быть
реконструированы, исходя из основополагающих трактатов по базовой философской
проблематике и поэтического наследия (рубаи X. по содержанию афористичны и с
точки зрения близости философским жанрам во многом эквивалентны максимам
Ларошфуко и афоризмам Лабрюйера). С одной стороны, модель бытия X. фундирована
идеей творения и доминирования Абсолюта: "В мире временном, сущность которого -
тлен, // Не сдавайся вещам несущественным в плен. // Сущим в мире считай только
дух вездесущий, // Чуждый всяких вещественных перемен". Наряду с этим, однако,
X. постулирует детерминированность происходящих процессов и событий со стороны
естественных взаимодействий классических как для западной, так и для восточной
философии стихий (огонь, воздух, вода, земля), а также со стороны
астрономических закономерностей и движения планет ("управляется мир Четырьмя и
Семью"). Мера зависимости того или иного феномена от непосредственного
волеизъявления Абсолюта или от естественных природных закономерностей
определяется статусом этого феномена в "цепи порядка", ибо "существующие вещи не
созданы Аллахом все вместе, но в нисходящем порядке, отправляясь от него в виде
цепи порядка". Эта структурная упорядоченность Космоса фундирует собой жесткую
детерминированность мироздания, исключая какую бы то ни было
внепровиденциалистическую спонтанность: "Жизнь - пустыня, по ней мы бредем
нагишом. // Смертный, полный гордыни, ты просто смешон. // Ты для каждого шага
находишь причину, // Между тем он давно в небесах предрешен". Это задает в
воззрениях X. резко сформулированный вектор фатализма: "мы - послушные куклы в
руках у Творца", "семь планет и четыре стихии в грош не ставят свободную волю
мою". Достаточно остро артикулируется у X. в этом контексте проблема познания,
дифференцируясь на проблему соотношения разума и веры, проблему пределов
познания, проблему статуса истины. Согласно X., классическая дихотомия разума и
веры не исчерпывает собою путей познания: "Те, кто верует слепо, - пути не
найдут. // Тех, кто мыслит, сомнения вечно гнетут. // Опасаюсь, что голос
раздастся однажды: // "О невежды! Дорога не там и не тут!" Изучение
феноменального ряда видимого мира не дает и не может дать постижения истины:
"Все, что видим мы, - видимость только одна. // Далеко от поверхности мира до
дна. // Полагай несущественным явное в мире, // Ибо тайная сущность вещей не
видна". В этой связи мироздание, по X., с одной стороны, преисполнено
внутреннего логоса ("порядка"), заложенного в него в акте креации, с другой же -
в реальном когнитивном усилии постичь этот исходный мировой порядок практически
невозможно: "Круг небес ослепляет нас блеском своим. // Ни конца, ни начала его
мы не зрим. // Этот круг недоступен для логики нашей, // Меркой разума нашего
неизмерим". И даже постигнутая истина - в силу своей частности, а потому
неприложимости к единому и связному мирозданию - во избежание возможного вреда
"в сердце... скрытно храниться должна". Фактически X. приходит к сократической
формулировке: "Много лет размышлял я над жизнью земной. // Непонятного нет для
меня под луной. // Мне известно, что мне ничего не известно! - // Вот последняя
правда, открытая мной". Однако, что касается (в кантовской терминологии) не
чистого, но практического разума, то, применительно к этой сфере, X. полагает
необходимым исходить из допущения возможности познания (мужество
гносеологического оптимизма в условиях отрефлексированной его
беспредпосылочности). В этом контексте X. ориентирован на синтетизм
интерпретации познавательного процесса, фундированный идеями, семантическими
изоморфными парадигме концептуализма в европейской культуре: "Существование
относительно и распадается на два смысла:... бытие в вещах (существование) и ...
существование в душе". Таким образом, с точки зрения X., человеку доступны
необходимые для него операциональные значения ("путеводная нитка ума") - до того
предела, за которым обозначается выход в сферу трансцендентного: "Я познание
сделал своим ремеслом, // Я знаком с высшей правдой и низменным злом. // Все
тугие узлы я распутал на свете, // Кроме смерти, завязанной мертвым узлом".
Смерть как выход за пределы посюсторонности не дана человеку в качестве предмета
познания: "Заглянуть за опущенный занавес тьмы // Неспособны бессильные наши
умы. // В тот момент, когда с глаз упадает завеса, // В прах бесплотный, в ничто
превращаемся мы" (ср. о смерти у Эпикура: "когда мы существуем, смерть еще не
присутствует; а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем"). И вместе с
тем, смерть (факт ее грядущей неотвратимости) - единственное достоверное знание,
в котором человек может не сомневаться: "Мы уходим из этого мира, не зная // Ни
начала, ни смысла его, ни конца". В пространстве человеческого существования
"Все равно ничего достоверного нет, - // Только саван, в который ты будешь
одет". Осмысление смертности человека достигает у X. почти экзистенциальной
остроты: "В прах судьбою растертые видятся мне. // Под землей распростертые
видятся мне. // Сколько я ни вперяюсь во мрак беспредельный, // Только мертвые,
мертвые видятся мне", "Как привыкнуть к тому, что из мыслящей плоти // Кирпичи
изготовят и сложат дома?!" Тема смерти артикулируется у X. в контексте идеи
вечного круговорота вещества ("и пылинка живою частицей была"), - в этой системе
отсчета особую значимость обретает в творчестве X. образ гончара, воссоздающего
из глины ("праха") новые формы: "Этот старый кувшин на столе бедняка // Был
всесильным визирем в былые века. // Эта чаша, которую держит рука, - // Грудь
умершей красавицы или щека". Гончарный круг выступает у X. аналогом сакрального
небесного круга, совершающего свой объективный оборот сквозь ткань
индивидуальных судеб: "Я вчера наблюдал, как вращается круг, // Как спокойно, не
помня чинов и заслуг, // Лепит чаши гончар из голов и из рук, // Из великих
царей и последних пьянчуг". В безразличной неотвратимости вечного круговорота
снимается разница социальных статусов, меры успеха, достигнутого знания и
морального совершенства ("ни венец Кей-Хосро-ва, ни трон Фаридуна не дороже
затычки от кувшина"), - равно как и разница между добром и злом, красотой и
безобразием, своим и чуждым: "Вместо розы колючка сухая сойдет. // Черный ад
вместо светлого рая сойдет. // Если нет под рукою муллы и мечети, // Поп
сгодится и вера чужая сойдет". Эмоциональной доминантой философии X. становится
мотив бренности человеческого бытия ("травка эта, которая радует взоры, завтра
будет из нашего праха расти") и тщеты суетных устремлений: "Нет ни рая, ни ада,
о сердце мое! // Нет из мрака возврата, о сердце мое! // И не надо надеятся, о
мое сердце! // И боятся не надо, о сердце мое!" Однако мотив бренности земного
существования у X. аксиологически не девальвирует последнего - напротив: статус
максимальной ценности обретает в этом контексте текущий миг настоящего,
непреложный в своей гарантированной очевидностью подлинности: "Не оплакивай,
смертный, вчерашних потерь, // Дней сегодняшних завтрашней меркой не мерь, // Ни
былой, ни грядущей минуте не верь, // Верь минуте текущей, - будь счастлив
теперь!" Однако в такой системе отсчета даже эвдемонизм теряет свою основу и,
соответственно, значимость: "Что есть счастье? Ничтожная малость. Ничто. // Что
от прожитой жизни осталось? Ничто". Гедонистическая установка оказывается
единственно приемлемой и потому абсолютной нравственной максимой в философии X.
("веселитесь же, тленные пленники мига", "наслаждение - все, остальное -
ничто"). Исходный ригористический фатализм оборачивается у X. тотальным
волюнтаризмом: "Всем сердечным движениям волю давай, // Сад желаний возделывать
не уставай", - "Все равно ты судьбу за подол не ухватишь, - // Ухвати хоть
красавицу за подол!" Аксиологический максимум вырисовывается у X. как "Сад
цветущий, подруга и чаша с вином: // Вот мой рай, не хочу очутиться в ином";
соответственно, базовые ценности - "тяжелый кувшин" и "красавица легкого нрава";
нормативная поведенческая парадигма формулируется в данном контексте следующим
образом: "Да пребудет вино неразлучно с тобой! // Пей с любою подругой из чаши
любой!" В рассматриваемом аспекте философских воззрений X. символ вина
оказывается центральным и максимально семантически нагруженным ("О вино! Ты -
живая вода, ты - исток // Вдохновенья и счастья, а я твой пророк". Образ вина
выступает у X. предельно полисемантичным: 1) прежде всего, это алкоголь как
таковой в исходном богатстве его культурных значений; 2) в мусульманском
контексте запрета на винопитие оно выступает символом свободы и реализованного
индивидуального выбора ("О вино! Замени мне любовь и Коран. // О духан! Я - из
верных твоих прихожан"); 3) в аллегорической системе суфизма, содержательно
вовлеченной во всю поэтическую традицию арабской культуры, в категориях
опьянения кодируется предэкстатическое состояние суфия, чьи устремленные на
Абсолют глаза не зрят внешнего мира (у X.: "пьяный старик... лишился рассудка и
Бога постиг"); 4) в контексте традиционного жанра восточной лирики хамрийат
("винная поэзия") вино выступает средством самовыражения внутренних состояний
личности; 5) в имманентном X. контексте идеи вечного круговорота вещества вино,
заключенное в глиняный ("из праха") сосуд, выступает семантическим аналогом
духа, заключенного в бренное тело ("чистый дух мой, он гость в этом теле
земном", "чистый дух, заключенный в нечистый сосуд"); 6) в контексте характерной
для X. модели фатально детерминированного бытия вино символизирует духовный
протест и против незнания ("Убывает гордыня в сердцах от вина, // Сущность мира
становится ясно видна" - ср. с европейским in vino veritas), и против фальши
официальных социальных ролей ("О вино! Ты прочнее веревки любой, // Разум
пьющего крепко опутан тобой. // Ты с душой общаешься, словно с рабой: // Стать
ее заставляешь самою собой"), и против невозможности раскрыть внутренний
личностный потенциал в ситуации социальной одномерности ("Нищий мнит себя шахом,
напившись вина. // Львом лисица становится, если пьяна. // Захмелевшая старость
беспечна, как юность. // Опьяневшая юность, как старость умна"), и даже против
самой смерти ("Смерть я видел, и жизнь для меня - не секрет. // Снизу доверху я
изучил этот свет. // Вот вершина моих наблюдений: на свете // Ничего, опьянению
равного, нет"). Поэзия X. - воистину вдохновенный панегирик вину: "Влагу, к
жизни тебя возродившую, пей! // Влагу, юность тебе возвратившую, пей! // Эту
алую, с пламенем схожую влагу, // В радость горе твое превратившую, пей!" X.
задает своего рода кодекс, культуру винопития, формируя смыслообраз вина как
подлинного и неформального общения: "Пей с достойным, который тебя не глупей, //
Или пей с луноликой любимой своей. // Никогда не рассказывай, сколько ты выпил.
// Пей с умом. Пей с разбором. Умеренно пей". Этические воззрения X. отличаются
предельной человекосоразмерностью, чуждой ложного пафоса грандиозных свершений:
"Чем за общее счастье без толку страдать, // Лучше счастье кому-нибудь близкому
дать. // Лучше друга к себе добротой привязать, // Чем от пут человечество
освобождать". Аксиологическая система X. репрезентирована в общечеловеческих
ценностях частной жизни: "Сбрось обузу корысти, тщеславия гнет, // Злом
опутанный, вырвись из этих тенет. - // Пей вино и расчесывай локоны милой: //
День пройдет незаметно и жизнь промелькнет", - "Не спеши, посиди на траве, под
которой // Скоро будешь лежать, никуда не спеша". Невозможность усмотрения
смысла в Божественном замысле ("Если мы совершенны, - зачем умираем? // Если
несовершенны, - то кто бракодел?") фундирует у X. страстно артикулированную идею
абсурдности существования: "Все, что в мире нам радует взоры, - ничто. // Все
стремления наши и споры - ничто. // Все вершины Земли, все просторы - ничто. //
Все, что мы волочем в свои норы, - ничто", а потому все мыслимые человеческие
цели теряют смысл: "В этом мире ты мудрым слывешь? Ну и что? // Всем пример и
совет подаешь? Ну и что? // До ста лет ты намерен прожить? Допускаю. // Может
быть, до двухсот проживешь. Ну и что?" Даже в перспективе выделенного X.
пространства гедонистической достоверности человека подстерегает тот же абсурд:
"Неужели таков наш жестокий удел: // Быть рабами своих вожделеющих тел? // Ведь
еще ни один из живущих на свете // Вожделений своих утолить не сумел". Но именно
сквозь абсурдность бытия поднимается подлинное величие человеческой сущности -
быть, несмотря на абсурд: "но в кармане земли и в подоле у неба - живы люди!" И
уж если "мы попали в сей мир, как в силок - воробей", то - "пускай мы уйдем без
следа, без имен, без примет" - но, пока мы живы, единственной достоверностью,
единственным островком смысла, который может человек отвоевать у стихии абсурда,
заканчивающейся смертью, является лишь он сам, а потому единственным подлинным
предназначением человека является достойное внутреннее самоустроение: "Прочь
пустые мечты о великих свершеньях! // Лишь собой овладевши - достигнешь высот",
и "Если ты никому не слуга, не хозяин, // Счастлив ты и воистину духом высок".
Такая этическая позиция очерчивает круг нравственной независимости, ищущей опоры
лишь в собственном достоинстве: "Сбрось наряды, прикрой свое тело тряпьем, // Но
и в жалких лохмотьях останься царем!" Жизненные испытания выступают в этом
контексте вехами преодоления собственной слабости: "Как нужна для жемчужины
полная тьма, - // Так страданья нужны для души и ума. // Ты лишился всего и душа
опустела? // Эта чаша наполнится снова сама!" Именно в силу неиссякаемости своих
душевных сил человек, не способный постичь мироздания, не властный над судьбой,
эфемерный в своей смертности, тем не менее, оказывается исходным главным смыслом
и венцом бытия: "Светоч мысли, сосуд сострадания - мы. // Средоточие высшего
разума - мы. // Изреченье на этом божественном перстне, // На бесценном кольце
мироздания - мы". Центральной ценностью и главным пафосом философии X.
становится человек, который ни добр, ни зол ("Ад и рай - не круги во дворце
мирозданья, // Ад и рай - это две половинки души"), но многолик и в своей
многоликости человечен: "Мы - источник веселья - и скорби рудник. // Мы
вместилище скверны - и чистый родник. // Человек, словно в зеркале мир, -
многолик. // Он ничтожен - и он же безмерно велик". X., таким образом, не просто
может быть причислен к гуманистам, но выступает как удивительно ранний
культурный аналог оформившейся в 20 ст. концепции "негативного гуманизма".
Отличающим творчество X. качеством является также не часто встречающаяся в
философской традиции интенция рефлексивной самоиронии: "Дураки мудрецом почитают
меня. // Видит Бог, я не тот, кем считают меня: // О себе и о мире я знаю не
больше // Тех глупцов, что усердно читают меня". Европа открыла для себя X.
(прежде всего как поэта) лишь в 19 в., после первого перевода "Рубайата"
Э.Фицжералдом в 1859; два года тексты не покупались, затем наступил настоящий
бум: только перевод Фицжералда выдержал до начала 20 в. 25 переизданий. X. не
просто оценен Западом как восточная классика, - он оказался удивительно
созвучным европейскому менталитету как на уровне массовой, так и на уровне
элитарной культуры: как в Европе, так и в Америке существуют клубы
последователей X. и кабачки, носящие его имя. Особенно остро интерес к X.
проявляется в периоды, ставшие для Европы периодами абсурда: историческим фактом
является широкое распространение "Рубайата" среди английских солдат Первой и
Второй мировых войн. История переводов X. на европейские языки конституирует в
европейском литературоведении целую традицию хайамистики (М.Никола во Франции,
Д.Росс в Англии, Ф.Розен и Х.Ремпис в Германии, В.А.Жуковский в России,
А.Кристенсен в Дании и др.).
М.А. Можейко
ХАОС (греч. chaos - зияние; от chasco - разеваю) - в современной культуре
понятие, связанное с оформлением в неклассической европейской культуре
парадигмальной матрицы исследования нелинейных процессов. В сфере естествознания
это проявляется в рамках синергетического подхода, основанного на идее
креативной самодостаточности X., заключающейся в способности случайных
флуктуации на микроуровне порождать новые организационные порядки на уровне
макроструктур (X. как фактор самоструктурирования нелинейной среды: "порядок из
X.", по определению Пригожина и И.Стенгерс - см. Синергетика). Аналогично, в
гуманитарной сфере установка на восприятие X. как креативной среды,
актуализировавшаяся в свое время в эстетике модернизма (X. как сфера поиска
первоначал бытия в раннем экспрессионизме, например: "Идиллия южных морей"
Э.Х.Нольде, "Борьба форм" Марка; саморефлексия П.Клее: "Есть логика в том, что я
начинаю с хаоса, и это наиболее естественное начало" и др.), развивается в
философии постмодернизма в фундаментальную парадигму отношения к тексту (миру),
мыслимому как плюральная и подвижная семантическая среда, открытая для
бесконечного числа интерпретаций: текст (мир) как X. семантических центров может
быть подвергнут систематизации или означиванию, понимаемым в качестве
террористического акта по отношению к исходному асемантическому пространству
(см. Нарратив). Предметность реализует себя как аструктурная ризома, каждое
плато которой может быть прочитано - для того, чтобы в тот же момент
рассыпаться, сменившись новым (ср. с айоном античной космологии: он возникает,
чтобы реализоваться и погибнуть, давая места новым айонам: "свершение,
отнимающее время жизни каждого, зовется айоном" - у Аристотеля). Аналогичен
концепт "тела без органов" в методологии постмодернизма: не структурно
дифференцированный организм как стабильная система, но моделирующая X.
целостность как "постоянно созидающая себя среда", оформляющая те или иные
органы в соответствии с ритмами внешних импульсов, - "интенсивная зародышевая
плазма" или "яйцо - среда чистой интенсивности" (Делез и Гваттари) - ср. с
архаическо-мифологическими или позднеорфическими трактовками X. Таким образом, в
современной традиции понятие X. обретает значимый общекультурный статус, а при
его интерпретации на передний план выдвигаются такие семантические аспекты, как
внутренняя активность и креативный потенциал. (См. Хаосмос, Космос.)
М.А. Можейко
ХАОСМОС - понятие постмодернистской философии, фиксирующее особое состояние
среды, не идентифицируемое однозначно ни в системе отсчета оппозиции хаос -
космос (см. Космос, Хаос), ни в системе
...Поділитися у соцмережах
