Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...ентирован на отказ от
морали, обуздывающей подлинную природу человека, на переход последнего "по ту
сторону добра и зла". По Ницше, "этот более ценный тип уже существовал нередко,
но лишь как счастливая случайность, как исключение, - и никогда как нечто
преднамеренное. Наоборот, его боялись более всего; до сих пор он внушал почти
ужас, и из страха перед ним желали, взращивали и достигали человека
противоположного типа: типа домашнего животного, стадного животного, больного
животного - христианина". При этом важно подчеркнуть: в истории людей, согласно
Ницше, не было ни одного С: "Душное сердце и холодная голова - где они
встречаются, там возникает ураган, который называют "избавителем". Поистине,
были люди более великие и более высокие по рождению, чем те, кого народ называет
избавителями, эти увлекающие все за собой ураганы! И еще от более великих, чем
были все избавители, должны вы, братья мои, избавиться, если хотите вы найти
путь к свободе! Никогда еще не было сверхчеловека! Нагими видел я обоих, самого
большого и самого маленького человека. Еще слишком похожи они друг на друга.
Поистине, даже самого великого из них находил я - слишком человеческим!" С. у
Ницше не утрачивает собственных инстинктов и желаний, он контролирует их, будучи
способным творить себя сам. Идея С. оказалась призывом к началу великой борьбы
человека за человеческое в себе. Категорически отвергая прагматический,
атеоретический и "окончательный" пафос атеизма, Ницше создает экзистенциальный
по духу глобальный проект мировой истории. Его Заратустра говорит: "... человек
есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его? Все
существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом
этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти
человека?.. Человек - это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, -
канат над пропастью... В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке
можно любить только то, что он переход и гибель". Идея С. суть призыв к
достижимому для самих людей, призыв к ним хотя бы частично преодолеть самих
себя; идея С. провозглашает человеческие достоинства находящимися в перманентном
изменении. Согласно Хайдеггеру, "Бог мертв - не атеистический тезис, а глубинный
событийный опыт западной истории". (Ср. у Лукача - идея о "религиозном атеизме"
Ницше.) Пафосный разрыв Ницше с носителями идеологии черни ("... кого более
всего я ненавижу между теперешней сволочью? Сволочь социалистическую...");
провозглашаемая им (не расистская даже, а биологическая) аристократическая
"антропологическая революция" - обусловили конституирование достаточно целостных
реакционных общественно-политических программ переустройства человеческого
существования (см. Фашизм), традиционно идентифицирующихся с идеей С. Отрицая
религию как форму организации повседневного опыта первобытного человека
(социальной базой христианства у Ницше выступали "подонки" античного мира);
проповедуя преодоление страха смерти из гордости, ибо "жертвенность - удел
слабых", - Ницше трактовал обретение подлинной свободы как высшего смысла бытия
С. в качестве процедуры осуществления решительных волевых актов вне морали.
Принципиальные иерархичность и имморализм переходного состояния социума по мере
его трансформации в общество "сверхлюдей" неизбежно индоктринировали в массовое
сознание европейцев начала 20 ст. идею позитивности тотальной организации всех
форм жизнедеятельности индивидов. Перспективные реконструкции и новаторские
интерпретации творчества Ницше, осуществленные во второй половине 20 в.,
расставили иные акценты и вскрыли новые смыслы в идее С. Элиминация Ницше
какого-либо субъекта из структуры философского дискурса (ни человек, ни Бог, а
человек на месте Бога - "еще менее того") была, в частности, истолкована Делезом
как высокоэвристичное замещение этого субъекта "свободной, анонимной и
номадической сингулярностью, пробегающей как по человеку, так и по растениям и
животным, независимо от материи их индивидуальности и форм их личности". С. у
Ницше в таком контексте не может означать ничего другого, кроме "высшего типа
всего, что есть". По мысли Делеза, идея "С." отражает опору современного
человека на принципиально новые внешние ему силы, оперативный механизм которой
формируется посредством своеобычной Сверх-складки. О конституировании последней
"свидетельствуют изгибы, присущие цепочкам генетического кода, возможности
кремния в компьютерах третьего поколения, а также контуры фразы в литературе
модерна, когда языку "только и остается, что загнуться в вечной оглядке на
себя". Тем самым, по мнению Делеза, силы человека взаимодействуют с "силой
кремния, берущего реванш над углеродом, с силами генетических компонентов,
берущих реванш над организмом, с силой аграмматикальностей, берущих реванш над
означающим". В духе концепции Фуко человек тяготеет к тому, чтобы освободить в
себе самом жизнь, труд и язык. С. в таком контексте оказывается "формальным
соединением новых сил с силами внутри человека, ...формой, проистекающей из
новых взаимоотношений сил". С. - это человек (по версии Фуко - А.Рембо),
заряженный "даже животными (код, который может захватить фрагменты других кодов,
как это происходит в новых схемах "боковой" или ретроградной эволюции),... даже
горными породами, или же неорганикой (где властвует кремний), ... бытием языка
("той бесформенной, немой, не наделенной значениями области, где язык может
освободиться" даже от того, что он должен сказать). Таким образом, понятие "С."
обретает в философии постмодернизма нетрадиционное звучание, последовательно
раскрываясь новыми гранями своей семантики в следующих хронологически и
содержательно сменяющих друг друга концептуальных контекстах: 1) В рассуждениях
Батая понятие "С." фигурирует в плане семантического различения двух типов
суверенности: "архаического" и "классического". Если суверенность архаического
типа принципиально отвергает "осуществление власти" и в связи с этим имплицитно
"подразумевает какую-то помощь", то суверенность классического типа, напротив,
неразрывно связана с "суверенностью управления". Различение этих типов
суверенности может быть приведено в соответствие с различением феноменов
"мажорного" и "минорного", которые так же, как и типы суверенности, не образуют
между собой жесткой оппозиции, но задают целый спектр игр "верха" и "низа", в
контексте которых Батай, по оценке Деррида, осуществляет фундаментальную
аналитику префикса "sur-" или "сверх-" ("сверхреальное", "С." и др.) - "во всех
возможных... переворачиваниях с ног на голову" (Деррида). 2) Новый статус
понятие "С." обретает в рамках парадигмы "смерти субъекта": традиционная для
западного типа философствования тема С. начинает трактоваться как попытка
усмотрения и фиксации границ возможного функционирования (пределов
жизнеспособности) понятия "человек". По формулировке Фуко, "речь идет не о том,
чтобы утверждать, что человек умер, но о том, чтобы отправляясь от темы -
которая... с конца 19 века беспрестанно воспроизводится, - что человек умер (или
что он скоро исчезнет, или что ему на смену придет сверхчеловек), - чтобы,
отправляясь от этого, понять, каким образом, согласно каким правилам
формировалось и функционировало понятие человека". 3) В контексте того
фундаментального поворота, который осуществляется современным постмодернизмом в
сторону формирования новой парадигмы, основанной на идее трансгрессии (подобно
тому, как прежний, диалектический, стиль философствования был, по оценке Фуко,
основан на идее противоречия), понятие "С." актуализируется в аспекте своей
интенции к трансгрессии за пределы собственно человеческой природы - переходу к
принципиально иным способам бытия человека, непрогнозируемым и радикально
отличным как от наличных, так и от рационально дедуцируемых из них. В целом С. в
традиции философии постмодернизма - это "нечто гораздо меньшее, чем исчезновение
существующих людей, и нечто гораздо большее, чем изменение понятия: это
пришествие новой формы, не Бога и не человека, и можно надеяться, что она не
будет хуже двух предыдущих" (Делез). (См. также "Смерть субъекта", "Смерть
Бога", Трансгрессия.)
А.А. Грицанов, М.А. Можейко, Т.Г. Румянцева
"СВЕРХ-Я" (Супер-Эго, Идеальное-Я, Идеал-Я, Я-Идеал) - понятие и гипотетический
конструкт; традиционно используется представителями интеллектуальных
направлений, постулирующих идею о принудительно-репрессивном характере по
отношению к человеческому "Я" институтов социализации, а также структур
социальности и позиций "трансцендирования" /о последнем в данном контексте см.
3) настоящей статьи - А.Г., T.K./. - 1) В учении Фрейда - А). Часть Я (Эго), в
котором инициируются и развиваются главные составляющие комплекса совести,
моральных черт, идеалов и рефлексивных способностей человека: самоконтроля,
самонаблюдения и т.п.; представитель всех моральных ограничений и источник
стремлений к нравственному совершенствованию. Б). Сфера осуществления процессов
родительных интроекций. Понятие "С." впервые появилось в работе Фрейда "Я и
Оно". Предполагается, что С. отлично от сознания тем, что, включая в себя
элементы бессознательного, описывается в понятийных рядах общей теории
психологии (а не этики). Кроме этого, инициируемые С. санкции и табу принадлежат
к прошлому опыту индивида и нередко вступают в конфликт с ценностями настоящего.
Несмотря на то, что в психоанализе интроекция родителей в сферу С. трактуется
основополагающим психическим процессом, конституирующим последнее, в современном
фрейдизме господствует точка зрения, согласно которой С. не может точно
воспроизводить интроецированные образы родителей, ибо в юном возрасте ребенок
наделяет внешние объекты преимущественно собственными характеристиками и
свойствами. Избыточные жесткость и радикализм С. нередко объясняются в этом
контексте повседневным насилием индивида над собственными чувствами в детстве, а
также проявлением черт Эдипова комплекса. Энергетической основой С. полагаются
импульсы агрессии, продуцируемые Оно: в случае направленности агрессивных актов
на самого индивида имеет место моральный мазохизм (обращение садизма против
себя, присущий неврозам навязчивых состояний или, по Фрейду, когда "желание
мучать превращается в самоистязание и самонаказание"). Психотерапевтическая и
психоаналитическая коррекция С. традиционно осложнена сочетанием в его структуре
результатов "архаических" младенческих интроекций, с одной стороны, и
компонентов обретенного на базе жизненного опыта человека рефлексивного
самосознания, - с другой. 2) В языковых играх некоторых субъектов контркультуры
1960-1970-х - Бог. Репертуары интеллектуально-нравственного террора,
осуществляемого идеологами "новых левых", предполагали деструкцию
основополагающих общественных идеалов с целью разрушения основ капитализма. В
1960-е ниспровержение С.-Бога акцентированно носило карнавально-эротический
характер, фундированный романтическим утопизмом и кросс-культурным молодежным
языком универсальных символов-паролей. Разрушение большей части сакральных табу
в ходе сексуальной революции результировалось в эмоциональном пресыщении
значительной совокупности людей и травмирующем проникновении бессознательного в
сферу сознания. Коллективные и индивидуальные проблемы рядовых представителей
постиндустриального общества были редуцированы бюрократическими социальными
институтами до уровня вопросов терапевтического порядка: соответствующие
фантазмы и "фа-натизмы" устранялись интенсивным психоанализом, пропагандой
поведенческих ритуалов и ценностных смыслов реинкарнации, освоением пространств
и техник медитации - системной многомерной психотерапией эпохи нового
нарциссизма. (См. Нарциссизм.) Последний предполагал в качестве собственной
сверх-задачи - обретение возможности преодоления любящего Другого - Бога. По
мысли Фуко, данные процедуры поэтапно трансформируют историю как сферу
Божественного промысла - в сферу осуществления Логоса Другого: соответственно
изменяется и статус С. в иерархии уровней мотивации человеческого поведения. 3)
Согласно Мамардашвили, организация человека в качестве "существующего существа"
осуществляется посредством "постоянного сознания себя в актах мышления" или в
состоянии "трансцендентального сознания" - одного из конституирующих начал С. По
мысли Мамардашвили, "сверхчеловеческое" - это некое предельное для человека
состояние, лишь устремляясь к которому, лишь через собственное отношение к
которому человек способен создать себя в качестве человека. Переинтерпретируя
мысль Декарта о том, что для воспроизводства бытия требуется вдвое больше
усилий, чем для его творения, Мамардашвили утверждает: "Онтологическое
устройство бытия воспроизводит себя лишь с включением нашего усилия...".
"Личностные основания" мыслей людей, по Мамардашвили, могут быть
охарактеризованы "принадлежностью другому пространству и времени":
"нравственность должна иметь де факто некоторые абсолютные основания
вневременного". В таком контексте "трансцендирование" предполагает не
существование абсолютного вневременного мира, а, напротив, означает "выход
человека за данную ему стихийно и натурально ситуацию, за его природные
качества, способность соотнести себя с чем-то не в природе лежащем". Как полагал
Мамардашвили, трансцендирование позволяет выходить за рамки и границы любой
культуры, любой идеологии, любого общества и находить основания своего бытия вне
зависимости от их временных изменений: "без форм и изначальных надындивидуальных
устоев человек отбрасывается в сферу исторического бессилия, "немоготы".
Ведущими принципами трансцендирования Мамардашвили считает "принципы трех К": а)
декартовский принцип cogito - любые события происходят не без участия сознания;
б) кантовский принцип, постулирующий право человека на осмысленность - особые
умопостигаемые объекты, дающие возможность совершить акт познания или моральной
оценки; в) принцип Кафки, предполагающий ситуацию абсурда и заставляющий
человека выходить из нее, искать смыслы. С точки зрения Мамардашвили,
трансцендирование - это не просто форма, это - "бесконечная форма всякой
актуальности", это - свобода самоосуществления. Последняя в качестве
принципиального условия трансцендирования не есть выбор, данная свобода суть
"движение, путь человека к самому себе". "Внутренняя свобода", по Мамардашвили,
- это размышление о том, "что больше тебя", это - "реально явленная свобода в
смысле освобожденности человека внутри себя от оков собственных представлений и
образов". (Ср. у Дж.Брунера в "Психологии познания": "Три вопроса повторяются
неизменно: что в человеке является собственно человеческим? Как он приобрел это
человеческое? Как можно усилить в нем эту человеческую сущность?")
А.А. Грицанов, Т.В. Комиссарова
СВИФТ (Swift) Джонатан (1667-1745) - ирландско-английский писатель, общественный
деятель и мыслитель, работавший преимущественно в жанре фантастической сатиры. В
1688 окончил Тринити-колледж Дублинского университета. Бакалавр (1688) этого
колледжа, магистр искусств в Оксфорде (1692), доктор теологии (1702) в Тринитиколледж.
Принял духовный сан в 1695, с 1700 - викарий в деревне Ларакор в
Ирландии. Декан (настоятель) собора св. Патрика в Дублине (с 1713). Почетный
гражданин Дублина (1729). В 1738 - в связи с тяжелой психической болезнью и
утратой памяти над С. был учрежден постоянный надзор. Основные сочинения:
"Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала
хирурга, а потом капитана нескольких кораблей" (1726), "Сказка бочки, написанная
для общего совершенствования человеческого рода" (1704), "Письма суконщика"
(1724-1725), "Полное собрание изящных и остроумных разговоров" (1738), поэма "На
смерть доктора Свифта" (1739), "Дневник для Стеллы" (в 1784 опубликован
отдельной книгой) и др. В 1711 изданы "Избранные сочинения в прозе и стихах". В
1735-1738 было осуществлено издание первого собрания сочинений С. в шести томах.
Первое крупное произведение С. - "Сказка бочки..." (англ. оборот, обозначающий
"молоть чепуху", "говорить вздор") - содержало сатирическое описание религиозной
жизни Британии начала 18 в. Изображая католическую церковь в облике Петра,
лютеранскую (англиканскую) в образе Мартина, кальвинизм (пуританство) - как
Джека, С. высмеивал как формальную избыточность самовитых дискуссий между их
представителями, так и историческую изменчивость их догматов (по С., Петр носит
три шляпы - в качестве меты нестабильности этих догматов). По мнению С. (в
известной степени предвосхитившего идею "трансгрессии" и анализы безумия,
осуществленные Фуко, присущие лишь второй половине 20 ст.), истинных
репрезентантов человеческого рода надо искать не во дворцах, а среди обитателей
Бедлама /дом для умалишенных в Лондоне - А.Г./, ибо именно там, по его
убеждению, содержится основная масса индивидов, достойных ответственных
государственных должностей. "Путешествия Гулливера" явили собой панорамное
изображение не только духовной жизни Европы конца 17 - первой половины 18 в., но
и компендиум гениальных догадок и провоцирующе-перспективных характеристик
англо-саксонской ментальности как таковой. В книге оказались совмещенными идеи
республиканизма и авторитаризма, идеалы почтения к разуму и агностицизма, а
также сюжеты автобиографического плана (С. постоянно колебался в своих
политических симпатиях и пристрастиях от власти к интеллигенции как ее антиподу
и обратно. Вызывая желаемые души умерших, герой С. отыскал Брута, Сократа,
Эпаминонда, Катона-младшего и единственного христианина - "сэра Томаса Мура"
/Мора - А.Г./ как носителей любви к свободе, храбрости, патриотизму, разуму и
иных - для того времени по сути - языческих добродетелей.) Отдавая должное
накалу геополитических страстей того времени (попыткам Англии подчинить своему
влиянию материковую Европу), С. не скрывает своего презрения к дворцовым
интригам и атмосфере повальной слежки и доносительства, присущим всем
авторитарным режимам: король Бробдингнега у С. говорит о "туземцах"
(англичанах), что это - "выводок маленьких отвратительных пресмыкающихся, самых
пагубных из всех, какие когда-либо ползали по земной поверхности". Уровень
общности критически-сатирических обобщений, присущих творчеству С., возрастает
сопряженно с эволюцией характера центрального персонажа произведения -
Гулливера. Если в первой части доминирующей ипостасью Гулливера выступает
отвага, самоуверенность, практицизм, типичные для облика путешественника в 18
в., то в рамках второй и третьей частей к ним крещендо добавляются некоторые
элементы идиотической глупости: хвастовство - рассуждения о "нашем
наиблагородном отечестве", россказни о короле - "владыке искусств и оружия, биче
Франции". Пафосом четвертой части романа выступает уже всеобъемлющее (а не
фрагментарное) отвращение к роду людскому, сопровождаемое преклонением перед
добродетельностью и благородством гуигнгнмов (разумных лошадей, не знающих
металлов, лодок, колеса, земледелия, алфавита). С. при своем антисциентизме
выступал сторонником цивилизации, но акцентированно статичной, отмечая
всевозрастающую деградацию людей (ср. с догадкой Руссо о многомерности
социального прогресса и принципиальной раз-новекторности существенных его
составляющих). Многие пассажи творчества С. выглядят не только уникальными для
общественной практики и горизонтов познания 18 в., но и прямыми
предшественниками жанра антиутопии 20 ст. С. описывает кишащее шпионами
"полицейское государство", осуществляющее охоты за еретиками и суды над
"изменниками родины", - государство, стремящееся канализировать народное
недовольство в военную истерию. По С., в Лангдене ("Лангден" - анаграмма Англии)
"...большая часть населения состоит сплошь из разведчиков, свидетелей,
доносчиков, обвинителей, истцов, очевидцев, присяжных, вместе с их
многочисленными подручными и помощниками, находящимися на жалованье у министров
и депутатов... Прежде всего они соглашаются и определяют промеж себя, кого из
заподозренных лиц обвинить в составлении заговора; затем прилагаются все
старания, чтобы захватить письма и бумаги таких лиц, а их авторов заковать в
кандалы. Захваченные письма и бумаги передаются в руки специальных знатоков,
больших искусников по части нахождения таинственного значения слов, слогов и
букв... Если этот метод оказывается недостаточным, они руководствуются двумя
другими, более действенными, известными между учеными под именем акростихов и
анаграмм. Один из этих методов позволяет им расшифровать все инициалы согласно
их политическому смыслу. Так, N будет означать заговор, В - кавалерийский полк,
L - флот на море. Пользуясь вторым методом, заключающимся в перестановке букв
подозрительного письма, можно прочитать самые затаенные мысли и узнать самые
сокровенные намерения недовольной партии. Например, если я в письме к другу
говорю: "Наш брат Том нажил геморрой", - искусный дешифровалыцик из этих самых
букв прочитает фразу, что заговор открыт, надо сопротивляться и т.д. Это и есть
анаграмматический метод". Правители государств такого типа желали бы, по С.,
"устранять различия в мыслях, производя обмен мозгами посредством отпиливания
части затылка..." Особый интерес представляет обоснование С. собственного
акцентированного антидемократизма, гуигнгнмы у С. организуют жизнь по кастовой
системе: так "генеральная ассамблея" гуигнгнмов имеет право всего лишь
"увещевать" хозяина Гулливера дать согласие на его изгнание. С. отчетливо
понимал и наглядно продемонстрировал тоталитарный потенциал анархизма. Согласно
С., когда нет законов и - соответственно - принуждения, то общественное мнение
выступает единственным арбитром поведения отдельной личности. Ввиду же "огромной
тяги стадных животных к единообразию" это общественное мнение еще менее терпимо
нежели любая система, основанная на законах. (Хотя инакомыслие для С. - не более
чем свидетельство извращенности ума: "для них /гуигнгнмов - А.Г./ разум не
является, как для нас, инстанцией проблематической, снабжающей одинаково
правдоподобными доводами за и против; напротив, он действует на мысль с
непосредственной убедительностью, как это и должно быть, когда он не осложнен,
не затемнен и не обесцвечен страстью и интересом".) - Ср.: Оруэлл, Новояз. Тем
не менее, еще более универсальным и надвременным оказался "культурологический"
критицизм С., испытавший еще более счастливую судьбу, нежели свифтовское
социальное обличительство. С. неоднократно подчеркивал, что "никогда не мог
найти ничего общего между математикой и политикой", вопреки традиционной в его
время точке зрения, согласно которой теология "столь же точна", как математика
или химия и посему священник или политик способны выражаться и выражаются
бесспорно. Характеризуя доминирующие тенденции в науке 17-18 вв., С. писал о
бробдингнегах: "Знания этого народа очень недостаточны: они ограничиваются
моралью, историей, поэзией и математикой, но в этих областях, нужно отдать
справедливость, им достигнуто большое совершенство. Что касается математики, то
она имеет здесь чисто прикладной характер и направлена на улучшение земледелия и
всякого рода механизмов, так что у нас она получила бы невысокую оценку. А
относительно идей, сущностей, абстракций и трансценденталий мне так и не удалось
внедрить в их головы ни малейшего представления". При этом отчетливо видна
(иногда принципиально необъяснимая) готовность С. оказаться "по ту сторону" как
опытно-экспериментальной науки, так и спекулятивного теоретизирования ввиду
принципиальной ограниченности, по его мнению, обеих. (Ср. у С: размышляя о
миниатюрности Гулливера, светила науки Бробдингнега, по свидетельству
последнего, "после долгих дебатов... пришли к единодушному заключению, что я не
что иное, как рельплюм сколькатс, что в буквальном переводе означает Lusus
Naturae (игра природы), - определение как раз в духе современной европейской
философии, профессора которой, относясь с презрением к ссылке на скрытые
причины, при помощи которых последователи Аристотеля тщетно стараются
замаскировать свое невежество, изобрели это удивительное разрешение всех
трудностей, свидетельствующее о необыкновенном прогрессе человеческого знания".)
Предельно жесткая и беспощадная ирония С. в одном из своих фрагментов обернулась
для него иронией истории (ср. "нам не дано предугадать, как слово наше
отзовется..." у Ф.И.Тютчева). Философы летающего острова Лапуты, постоянно
углубленные в себя и свои мысли настолько, что, по С., дабы они откликнулись на
обращение, им "стучали по уху надутым пузырем", - "каталогизировали 10 000
неподвижных звезд, определили периоды движения 93 комет, и, опередив Европу, -
открыли, что у Марса - две луны...". По С., это звучало смехотворно, спутники же
Марса - Фобос и Деймос - были действительно открыты в 1877. Правомерно
предположить, что в исторической ретроспективе опережающим проявлением одной из
исторически первых форм иммунной защиты человеческого духа от активизма и
агрессивности техногенной цивилизации западно-европейского типа, а также
высокоэвристичным сомнением в неограниченном линейно-поступательном потенциале
классического рационализма выступили именно произведения С.
А.А. Грицанов
СВОБОДА - универсалия культуры субъектного ряда, фиксирующая возможность
деятельности и поведения в условиях отсутствия внешнего целеполагания. В
историческом контексте европейской культуры доминирующим оказывается аспект С.,
артикулируемый в классической философской традиции как С. воли. Когерентным
процессом по отношению к историко-философской развертке проблематики С. воли
является развитие понятия С. в контексте философии власти, определяющей
последнюю именно как возможность внешнего целеполагания деятельности другого
субъекта: "возможность проводить внутри данных общественных отношений свою
собственную волю, даже вопреки сопротивлению" (М.Вебер), "способность или
по
...Поділитися у соцмережах
