Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 1.
...ывается сродным злу (ад -
это не реальное место, но воображаемое, и чтобы избавиться от ада,
надо избавиться от произвольностей воображения, обуздать, укротить
его). Поэтому фантазия оказывается связанной с не-сущим, особой
материей, которую античные мыслители, в частности Прокл, сближают
с материей интеллигибельной: воображение являет некую связность,
чистую непрерывность, в которой возможно последовательное
воплощение, воссоздание, прочерчивание величины и геометрической
фигуры. Наконец, 5) воображение представляет промежуточную познавательную
способность, среднюю между чувственной и рассудочной,
между сферой телесного и умопостигаемого, хотя и отличную
от того и другого: с телесным воображаемое роднит наглядная представимость
его предметов, с умопостигаемым - возможность воплощать
и представлять в себе предметы, наделенные неизменными умопостигаемыми
свойствами.
В античном миросозерцании особую роль играет понятие промежуточной
сущности. В самом деле, вся иерархия космоса может держаться
лишь на промежуточных, посредующих сущностях, стоящих в
должном отношении ко всем другим и определенно отделенных от
всех других, имеющих другой космический и онтологический статус.
Промежуточное выступает поэтому как мера. "Божественный дар, -
говорит Сократ в платоновском "Филебе", - как кажется мне, был
брошен людям богами с помощью некоего Прометея вместе с ярчайшим
огнем; древние, бывшие лучше нас и обитавшие ближе к богам,
передали нам сказание, гласившее, что все, о чем говорится как о
вечно сущем, состоит из единства и множества и заключает в себе
сросшиеся воедино предел и беспредельность. Если все это так устроено,
то мы каждый раз должны вести исследование, полагая одну идею
для всего, и эту идею мы там найдем. Когда же мы ее схватим, нужно
смотреть, нет ли кроме одной еще двух, а может быть трех идей,
какого-то их иного числа, и затем с каждым из этих единств поступать
таким же образом до тех пор, пока первоначальное единство не предстанет
взору не просто как единое, многое и беспредельное, но как
количественно определенное. Идею же беспредельного можно прилагать
ко множеству лишь после того, как будет охвачено взором все его
число, заключенное между (то цета^й) беспредельным и одним; только
тогда каждому единству из всего [ряда] можно дозволить войти в
беспредельное и раствориться в нем. Так вот каким образом боги,
сказал я, завещали нам исследовать все вещи, изучать их, поучать
друг друга; но теперешние мудрецы устанавливают единство как придется
- то раньше, то позже, чем следует, и сразу после единства
помещают беспредельное; промежуточное же (ти цеок) от них ускользает"
(16с-17а). Значит, промежуточное - это единство предела и
беспредела. Более того, промежуточное есть то, что может опосредовать
противоположности, дабы избегать действительного их совмещения,
coincidentiaoppositorum ("в возможности, - говорит Аристотель,
- одно и то же может быть вместе [обеими] противоположностями, а
в действительности нет" - "Метафизика" IV 5, 1009а35-36; ср. 1Х9,
1051а10-12), поскольку в иерархии разных уровней сущностей высшее
___________________________________________________________________213
выступает как акт (форма) по отношению к низшему, а низшее - как
возможность (материя) по отношению к высшему.
В структуре же и уложении познавательных способностей роль
промежуточного отводится рассудку, который имеет дело со средним
между чувственным и мыслимым, мнением и знанием. Предмет рассудка
- геометрические фигуры, которые в системе Платона занимают
промежуточное, среднее положение между эйдосами и телами. "Платон
утверждал, - свидетельствует Аристотель, - что помимо чувственно
воспринимаемого и эйдосов существуют как нечто промежуточное математические
предметы, отличающиеся от чувственно воспринимаемых
тем, что они вечны и неподвижны, а от эйдосов - тем, что имеется
много одинаковых таких предметов, в то время как каждый эйдос сам
по себе только один" ("Метафизика" 1 6, 987Ы4-17; ср. XI I, 1059b78).
Но ведь геометрические фигуры - также и предмет воображения.
Тем самым, будучи разными познавательными способностями, рассудок
и воображение сходны в том, что то и другое суть среднее, опосредующее
в познании. (Среди четырех указанных познавательных способностей
- разума, рассудка, воображения и чувственности - выделяются
две тройки: разум-рассудок-воображение и рассудок-воображение-чувственность,
которые во многих чертах типологически сходны.)
10. СОЗЕРЦАНИЕ. ТЕОРИЯ И ПРАКСИС
Итак, если знание имеет дело с тем, что иначе быть не может, то
оно выявляет бытие и сущее, а значит, и философия призвана не
порождать, но показывать то, что есть само по себе, что подлинно есть
и не зависит от наших творческих способностей (прежде всего - от
воображения). В понимании античного мыслителя главная его задача -
открывать то, что точно и гармонично установлено (не им), чему он
причастен как член космоса и во что вплетен, - увидеть, как говорит
Плотин, то чем каждый, в сущности, уже обладает, то, что ближе
человеку его самого, но не всегда замечается им. Поэтому высшая
цель ума - созерцание, т.е. самоопределение индивидуальной души в
устойчивом пребывании чистой энергии всеобщего "нуса", разума, которому
причастен познающий. Поскольку же разум и бытие - одно и
то же, то в безвидном, безобразном видении и внимании к прообразам
видимого мира человек переключается, как бы неожиданно впадает в
совершенно иной режим существования - от текучей рассеянности
переходит ко всецелой собранности, в длительности времени переживает
опыт вечности.
Античные мыслители подчеркивают преимущество созерцания перед
практической деятельностью, теории - перед праксисом, что
оказывает влияние и на последующую философию. Когда приговоренному
к смерти и ищущему утешения в философии Боэцию в тюрьме
является женская ее персонификация, то на верхнем крае одеяния,
покрова философии оказывается начертанной буква ~h, (теория), на
нижнем же - ~p (практика), что указывает на верховенство первой и
подчиненность второй. В самом деле, созерцание - чистая деятельность,
свою цель имеющая в самой себе, а практика - деятельность незавершенная,
к которой неизменно примешана никогда до конца еще не
реализованная возможность. Как говорит Платон, высшее и лучшее
из доступного человеку (хотя и весьма трудное; "все прекрасное трудно",
по греческой поговорке) -умозрение, теория ("Государство" VII,
518c-d; IX 582с), т.е. созерцание, через которое только и можно обрести
смысл и оправдание как отдельной человеческой, так и общественной,
полисной жизни. Созерцание - лучшее из доступного человеку, только
в нем он утрачивает черты случайного существа и открывает непреходящее,
божественное. Оттого-то созерцание ценно само по себе и
доставляет блаженство мыслящему, причастному беспримесному бытийному
умозрению-общению идеального космоса (Аристотель, "Метафизика"
XII 7, 1072b24-27; "Никомахова этика" Х 8, 1178Ь25 слл.).
Но коль скоро созерцание приводит человека к успокоению, избавлению
от бессмысленной сутолоки и суеты, оно сродни своего рода
недеянию, потому что открывает законченную деятельность и действительность,
которая вовсе не нуждается в дополнении и завершении
человеческим действием. От человека же зависит лишь совершение
усилия успокоения и удержания себя в этом чистом энергийном состоянии
созерцания-недеяния. И тогда становится понятным сообщение
Элиана о том, что "Сократ утверждал, что бездеятельность -
сестра свободы. В доказательство он приводил мужество и свободолюбие
индийцев и персов, и, наоборот, в высшей степени оборотистых
фригийцев и лидийцев, привыкших к игу рабства" ("Пестрые рассказы"
X, 14).
Созерцание, таким образом, предполагает некую совершенную восприимчивость
и способность внимания - удержания себя в состоянии
видения и ведения того, что не изобретается и не выдумывается, а
является как абсолютно данное. Иными словами, самобытная и самобытийная
истина не нуждается в наших практических усилиях для
ее образования или порождения, ибо есть всегда, сама по себе, завися
только от Блага. Нам же следует лишь не мешать самопроявлению
истины, удерживая себя в состоянии собранного и ответственного недеятельного
созерцания (что ни в коем случае не означает бездеятельности:
ведь созерцание и есть чистая энергия, т.е. деятельность и действительность).
Философа поэтому не гнетет страх, ибо если мыслитель
оставит все как есть, без практических усилий преобразования,
он вовсе не придет к краху, к ничто, - ведь мыслящий пребывает в
объективном и самостоятельном, не им порождаемом идеальном мире.
Потому античная философия рассматривает теорию, ~heor`ia - как
пребывание (жизнь) ума в полноте и преизбытке общения сущностей
идеального космоса, причастность божественному в созерцании. Созерцание
- лучшее и высшее, недаром и добродетель определяется
именно через созерцание (ср. Платон, "Государство" IX, 580c-583а).
Не случайно "созерцание" (~heor`ia) и "Бог" (~he`os) - одного корня и
сродни глаголу he`aomai - "зреть", "видеть" - истину (Платон, "Государство"
VI, 508Ь-509а; VII 518Ь-519а; 533d; "Тимей" 47а-с; "Пир"
219а; "Софист" 254а; Аристотель, "Никомахова этика" 1 4, 1096b29;
VI 13, 1144а30). Само высшее умозрение - первая философия, по
определению Аристотеля, есть строгое умозрение, созерцательно исследующее
первые начала и причины ("Метафизика" 1 2, 982b9-10).
Подобное понимание истины неизбежно должно быть связано с
представлением о том, что новое хуже бывшего, нынешний век хуже
прежнего, золотого века человечества. Древние, как говорит Сократ, "были
лучше и обитали ближе к богам" (Платон, "Филеб" 16с).
И в самом деле, если истина не изобретается, но только открывается,
она есть сразу вся целиком и неизменно, - быть может, меняются
лишь способы ее представления, лики истины. В таком случае, как
считается, истину не нужно придумывать, но только хранить, передавать
(например, в неизменности текста). Однако вопреки этому сама
античная культура отличается от предшествовавших ей великих культур
прежде всего своим динамизмом, т.е. умением и способностью
обновляться, ибо стоит на представлении о доказательности знания;
доказательство же, доказывая одно, неизменно вызывает множество
новых проблем и вопросов, потому именно, что в мысли имеет дело с
идеальным космосом, где каждое связано с каждым. И все же лучшим
и более важным считается не оригинальность стиля (хотя и она, конечно,
высоко ценится), но умение избавиться от случайных, привходящих
черт и изобразить, воплотить в чистой бытийной форме бессмертное,
божественное, а не индивидуальное, частное и отдельное.
Это значит, что не надо изо всех сил стремиться быть оригинальным,
но надо стараться сказать правду, просто и безыскусно, и если это
удастся, то и будешь неизбежно оригинальным (скорее, это даже некое
досадное обстоятельство), как неизбежно оригинален почерк и
стиль каждого, переписывающего один и тот же текст.
Наконец, созерцаемость - не порождаемость - истины подразумевает
специфическое понимание того, что позднее подпало под "эксперимент"
- это прежде всего наблюдение, созерцательное проникновение
в идеальную неизменную структуру космоса. И первая "экспериментальная
наука" античности - астрономия - принимает наблюдаемое
как данное, в котором ничего изменить нельзя (и поэтому созерцание
звезд, а также нравственного закона справедливости приводит в такое
восхищение древних - Еврипида, Аристотеля и Плотина, а вслед за
ними, уже в Новое время - Канта) (Еврипид, "Меланиппа". Фр.
486; Аристотель, "Никомахова этика" V 3, 1129b28-29; Плотин, "Эннеады"
1, 6, 4). В этом смысле эксперимент-наблюдение есть своего
рода общение, общность с природой как равноправным партнеромсобеседником,
который поведает внимательному уму нечто о себе, если
только соблаговолит, т.е. откроет, - подобно тому, как один человек,
если захочет, рассказывает о себе, о своем сокровенном другому.
Такое представление об эксперименте разительно отличается опятьтаки
от нововременного, рассматривающего эксперимент почти как
пытку природы, насильственное выведывание ее тайн (так ведь и говорится:
"пытливый ум", "естествоиспытатель"), стремление поставить
ее в небывалые условия и посмотреть: а что будет? Античное отношение
к природе более сдержанно и, пожалуй, мудро, - не пытая, не
задавая нескромных вопросов, не стремясь за грань возможного, ученый-философ
достигает подлинного знания, всегда проявляющегося в
216
мире становления и природы, но не смешанного с ним, ведения-пребывания
в мире идеальных вечно-сущих прообразов всего видимого.
II. ПРИРОДА, ИСКУССТВО И ТЕХНИКА
Искусство и техника - совершенно разные, с точки зрения современного
мышления, области человеческой деятельности. На взгляд
античный это - одно и то же, ~t`ecnj). "Всякое искусство, - говорит
Аристотель, - имеет дело с возникновением, и быть искусным -
значит разуметь, как возникает нечто из вещей, могущих быть и не
быть и чье начало в творце, а не в творимом. Искусство ведь не относится
к тому, что существует или возникает с необходимостью, ни к
тому, что существует или возникает естественно, ибо это имеет начало
в себе самом" ("Никомахова этика" VI 4, 1140а11-17). Раздельным
сферам бытия и становления соответствуют и различные способы обращения
к ним: сущему - нерушимое знание-эпистеме, текучему же -
искусство имитации, мнимого уподобления, лишенного всякой непреложности,
воспроизведения того, что могло бы быть, но чего в действительности
нет. Поэтому философия и наука, имеющие дело с
подлинным знанием, лучше, выше и ценнее техники - производства
приспособлений и орудий. И хотя Сократ многих своих собеседников
отыскивал в среде афинских ремесленников ("демиургов"), человек
для греческой культуры - прежде всего существо разумное, способное
к познанию вечного умопостигаемого, а не к производству текучего
и обреченного смерти. Подобное отношение к науке иллюстрирует известный
анекдот, рассказываемый Витрувием: "Аристипп, сократический
философ, будучи выброшен после кораблекрушения на берег Родоса
и увидев начерченные геометрические фигуры, как передают,
сказал громко своим спутникам: будем надеяться на лучшее, ибо я
вижу следы людей" ("06 архитектуре". - В кн.: Архимед. Сочинения.
М., 1962. С. 57).
Техне - это хитрость, умысел, уловка, близкая к механе (цп^аут),
machina) в ловком замысле сделать то, чего нет. Поэтому техника и
механика противопоставлены естеству, природе (ср. Платон, "Ион"
534с). Природа же есть основание или сущность имеющего начало
движения в самом себе (Аристотель, "Метафизика" V 4, 1015а1415),
тогда как техника, механика или искусство - лишь подражательны
и в этом смысле противоестественны. И если наука о природе
(~fusik`j epist`jmj, изучает само по себе существующее, природу, то механическое
искусство, ~mjcanjk`j t`ecnj, создает (а подобие всегда хуже
оригинала) то, чего не бывает, и тем самым как бы обманывает природу.
Поэтому-то техника, имея дело с возможным, мнимым, рожденным,
не может давать настоящего знания.
Надо, впрочем, заметить, что и в античности находились ученые -
Архит, Евдокс, Архимед, - порою предварявшие математическое доказательство
механическими построениями, однако и они понимали
ущербность механики и подчиненность ее строгому умозрению, ее пригодность
лишь к тому, чтобы облегчить усмотрение верного ответа, но
не для его обоснования: ведь механическое представление - еще только
намек, ничего не доказывающий и ни к чему не обязывающий. И Архимед
пишет Эратосфену: "...Кое-что из того, что ранее было мною
усмотрено с помощью механики, позднее было также доказано и геометрически,
так как рассмотрение при помощи этого [механического]
метода еще не является доказательством; однако получить при помощи
этого метода некоторое предварительное представление об исследуемом,
а затем найти и само доказательство гораздо удобнее, чем
производить изыскания, ничего не зная" (Архимед, "Послание к Эратосфену:
О механических теоремах". - Сочинения. С. 299; ср. Диоген
Лаэртий. VIII, 79). А вот еще довольно пространное, но очень важное
свидетельство Плутарха: "Механике - науке, любимой многими и
пользовавшейся широким распространением, - положили начало Евдокс
и Архит. Они желали сделать геометрию интереснее, менее сухой,
и наглядными примерами, с помощью механики решали задачи,
которые нелегко получались путем логических доказательств и чертежей...
Платон был недоволен. Он укорял их в том, что они уничтожа
ют математику и лишают ее достоинств, переходя от предметов умопостигаемых,
отвлеченных к реальным, и снова сводят ее к занятию
реальными предметами, требующему продолжительной и трудной работы
ремесленника. Тогда механика отделилась от чистой математики"
("Жизнеописание Марцелла"). В самом деле, несмотря на наглядность
рассмотрения предмета, механика все же имеет дело лишь с
телесным, становящимся и, возможно, может дать какой-то намек на
правильное решение, но никогда не может гарантировать истинность
этого решения. Математика же рассматривает предметы умопостигаемые,
вне становления и потому оказывается отделенной от механики.
Итак, механика и техника суть только некоторые вспомогательные
приспособления для движения к истине; когда же истина достигнута,
их отбрасывают и о них больше не вспоминают.
12. ИЕРАРХИЯ НАУК
Последовательное разделение в античности философии и науки
как точного мышления, с одной стороны, и техники и механики - с
другой, предполагает и разделение в рамках самой науки. Платон
стоит на той точке зрения, что чувственно воспринимаемое, текучее и
становящееся нельзя знать точно - лишь приблизительно, более или
менее. Аристотель же хотя и принимает возможность точного знания о
природе, но относит его к особой, не связанной с математикой науке
- физике, строившейся им из совершенно иных оснований (ср.
Платон, "Филеб" 24Ь; Аристотель, "Метафизика" II 3, 995а15-18).
Таким образом, наука познает свой предмет постольку, поскольку не
имеет дела с эмпирической действительностью (чтобы знать поистине,
говорит Платон, надо всей душой отвратиться от мира, от становящегося,
умереть для мира и возродиться для истины, ослепнуть физически
и возродиться духовно). Чувственно постигаемый мир, хотя и несет
в себе черты благости своего творца-демиурга, тем не менее не есть
подлинная реальность но слабый ее отблеск и подражание идеальному
сущему, - подобно тому, как техника есть подражание чувственно
воспринимаемой природе. О природе же нельзя рассуждать при помощи
математики - здесь она принципиально не приложима, о ней
может быть лишь более или менее правдоподобное мнение (хотя в
"Тимее" Платон и пытается расширить область применения математики
в физике - космологии, - однако космос как целое, звезды как
предмет изучения астрономии почти бессмертны, принадлежат к сфере
всегда-сущего). Математической же точности можно требовать лишь
в отношении нематериальных предметов, ибо они как предмет научного
рассмотрения сопутствуют и предшествуют созерцанию идей и причастны
"умному миру": таковы числа, изучаемые арифметикой, и таковы
геометрические сригуры, изучаемые геометрией.
Таким образом, механика как техника предшествует познанию природы;
познание природы предшествует познанию точных законов и
математических сущностей, а математическое знание предваряет познание
идеальных бытийных форм. В таком случае, наукой кат e^o^v,
по преимуществу оказывается математика, поскольку имеет дело с
математическими объектами - числами, пребывающими в идеальном,
умопостигаемом космосе, и с геометрическими фигурами, занимающими
промежуточное положение между эйдосами и телами, т.е. прежде всего
с самим вечно-сущим равным себе бытием (Платон, "Государство"
VII, 527Ь). Но математика - не просто наука считающая, т.е. позволяющая
что-либо вычислить, но прежде всего доказывающая, могущая
дать отчет в основаниях собственных суждений. Математика поэтому
служит образцом строгой и точной (в античном смысле) науки, с непреложностью
и достоверностью утверждающей знание о своем -
вечном и неизменном предмете. Недаром, как говорят, над вратами
платоновской Академии было начертано: "Не геометр да не войдет";
Ямвлих полагал, что без математики нельзя философствовать, первым
введя жанр (философски-) математического комментария (к "Введению
в арифметику" Никомаха), а Марин, биограф Прокла, восклицал:
"О, если бы все было только математикой!" (Элий, "Комментарии к
"Категориям" Аристотеля" 8Ь23).
Потому античные ученые различают математику как науку познания
вечно-сущего, систему знания, где бесконечное множество возможных
задач (материя) охватывается и укладывается в единое доказательное,
т.е. дающее себе отчет в основаниях собственной правильности (форма)
решение, - и логистику, набор рецептов, особое искусство или технику
счета, направленное на решение узкого класса конкретных задач и
не предполагающее универсальности и доказательности. 06 этом сообщает
Прокл в своем комментарии к Евклиду: логистика как искусство
счета и измерения была хорошо известна в Египте и на Востоке задолго
до греков, но только греки превратили ее в подлинную науку - не
только дающую ответ, но и уверяющую в правильности полученного
результата. Как говорит античный схолиаст, "логистика есть рассмотрение
(Becopiot) объектов, к которым приложимы числа, а не чисел
самих по себе, но единое - как единицу, счисляемое - как число,
как, например, число три - как тройку [любых предметов], десять -
ййЫ
как десятку, применяя теоремы арифметики к подобным случаям"
(Схолии к "Хармиду" Платона, 156е). И хотя как арифметика, так и
логистика направлены на познание чисел, различие меж ними невозможно
игнорировать: ведь если первая изучает числа сами по себе как
субстанцию, то вторая - в их отношении к другому, т.е. как функцию
(ср. Платон, "Горгий" 451с).
Из античных принципов иерархии и телеологии проистекают важные
следствия для понимания структуры и соотношения различных
наук. Познание истинно сущего для античного мыслителя - прекрасное
и достойное (быть может, достойнейшее) дело, однако при этом
одна наука оказывается выше другой по степени точности, совершенства
и ценности открываемого ею знания и предмета ее рассмотрения.
Поэтому "низшие науки" - ради высших и подчинены им, и математика
важна не только как наука, при помощи которой постигаются
числа - представители вечного умопостигаемого космоса, но также и
как приуготовление к познанию и созерцанию высших сущностей: математикой
следует заниматься ради диалектики (Платон, "Государство"
VII, 518d слл.; ср.: Аристотель, "Метафизика" 1 9, 992а32). Кроме
того, если иметь в виду превосходство теоретической деятельности
над практической, становится понятным, что науки об умозрительном
отделены от искусств творения, выше и лучше их (Аристотель, "Метафизика"
11,98^а1).
Ясно, что в таком случае науки должны образовывать иерархию, и
античные мыслители (с определенного времени) разрабатывают подробные
классификации наук. Известно аристотелевское деление наук
или философии вообще на пойетические - низшие и наименее
ценные, создающие свой предмет с достаточной степенью произвола,
хотя, конечно, в соответствии с изначально данным, открывающимся
через них образцом: таковы риторика и поэтика. Далее следует практическая
философия (и это членение по сей день сохраняется в философии):
этика и политика. (К ним можно добавить ойкономию - экономику.
Тогда этика может рассматриваться как искусство управления
отдельным человеком или самим собой, экономика - несколькими
людьми, хозяйственной общностью (в античности - семьей, т.к.
ойкос - дом), политика же - многими, - всеми гражданами и подданными
полиса-государства.)
Наконец, высшее, теоретическое умозрение - это физика, математика
и первая философия, или теология, которая и составляет смысл
и цель познания и которую предваряют все другие науки. Известна,
впрочем, и несколько иная, предложенная стоиками и бывшая в ходу
в древней Академии классификация: теоретическая - практическая -
логическая философия, или физика - этика - логика, которую можно
интерпретировать как рассматривающую данное, должное, необходимое.
Важно отметить, что разные науки связывают и с разными способностями
души: арифметику - с умом (разумом), геометрию - с рассудком
и воображением (Платон, "Государство" VI, 51 Id).
Из трех высших наук физика занимается изучением существующего
самостоятельно и подвижного, математика рассматривает не существующее
самостоятельно и неподвижное, первая же философия -
существующее самостоятельно (т.е. субстанцию) и неподвижное (ибо
покой, с точки зрения античной, лучше и выше движения) (Аристотель,
"Метафизика" VI 1, 1026а20; XI 7, 1064Ь2-6). (Стоит, впрочем,
заметить, что Аристотель, с его реалистическим устремлением изучать
то, что существует по природе, в более поздних работах ставит физику
выше математики.) Важно отметить, что физика и математика противопоставлены
и никогда не отождествляются ни в предмете, ни в
методе: "Наиболее физические из математических наук, - говорит
Аристотель, - как-то: оптика, учение о гармонии и астрономия ... в
некотором отношении обратны геометрии, ибо геометрия рассматривает
физическую линию, но не поскольку она физическая, а оптика
же - математическую линию, но не как математическую, а как физическую"
("Физика" II 2,194а8-13).
Да и сама математика имеет подразделения. "Математика" в первичном
и собственном смысле слова - умозрение или учение о
циЭтщити, предметах точного и строгого умозрения, которые только и
можно знать достоверно (ненаглядно и с непреложностью). Так, Платон
говорит о пяти отраслях или разделах математики, выстроенных и
иерархически упорядоченных по степени точности и истинности: арифметике,
геометрии, стереометрии (которая, впрочем, может рассматриваться
как часть геометрии), астрономии и гармонике, или музыке
("Государство" VII, 525а-530"3). Анатолий же, учитель Ямвли
...Закладка в соц.сетях
