Жанр: Философия
Квантовая теория и раскол в физике.
...чки (удары). В непрерывной
среде (plenum) протяженное тело может передвигаться только
толкая другие тела. Все физические изменения должны быть
представимы в терминах часового механизма (или вихря), в котором
одна движущаяся часть толкает другую. Удар - принцип
механического объяснения. Действие на расстоянии недопустимо.
(Я мог бы упомянуть в скобках, что сам Ньютон считал
действие на расстоянии абсурдной идеей и иногда сверхъестественным
явлением.)
Картезианскую систему спекулятивной механики критиковал
Лейбниц, причем также на чисто спекулятивных основаниях.
Лейбниц принял фундаментальное уравнение Декарта:
тело - протяженность. Но если для Декарта это уравнение было
предельным и нередуцируемым, самоочевидным, ясным и отчетливым,
то Лейбниц задавался вопросом вроде следующего:
если одно тело толкает другое тело, вместо того чтобы проникнуть
в него, значит, оба тела сопротивляются проникновению.
Это сопротивление существенно для тела (материи), ибо позволяет
телу (материи) заполнять пространство и таким образом
быть протяженным в картезианском смысле.
Согласно Лейбницу, это сопротивление должно быть объяснено
через силы: всякое тело обладает силой или склонностью
сохранять свое состояние и сопротивляться причинам изменения.
Существуют силы, сопротивляющиеся взаимопроникновению:
силы неприязни или отталкивания. Таким образом, тело
или материя, согласно Лейбницу, - это пространство, заполненное
силами отталкивания.
Перед нами программа теории, которая смогла бы объяснить
как картезианское существенное свойство тел - протяженность,
так и картезианский принцип причинности - толчок (удар).
Так как тело (материя, протяженность) следует объяснять исходя
из сил, заполняющих пространство, лейбницевская теория
являет собой, подобно атомизму, теорию структуры материи.
Но Лейбниц отвергал атомы (он верил в них лишь в молодости).
Ведь атомы в то время мыслились как весьма малые тела, весьма
малые порции материи, весьма малые протяженности. В результате
проблема протяженности и непроницаемости возникала
по отношению к атомам, так же как она стояла по отношению
к большим телам. Следовательно, атомы - протяженные
120
атомы - не могут сдвинуть с места проблему протяженности,
наиболее фундаментального свойства материи.
В каком, однако, смысле допустимо говорить о части пространства
как о заполненной силами отталкивания? Лейбниц
полагает, что эти силы исходят из непротяженных точек и только
в этом смысле находятся в этих точках, монадах. Это центральные
силы, чьи центры суть непротяженные точки. (Сила
представляет собой интенсивность, принадлежащую некоторой
точке, и как таковая может быть сопоставлена с крутизной кривой
в данной точке, т.е. с дифференциалом. Как и про дифференциал,
про силы нельзя говорить, что они протяженны, однако
их интенсивности могут быть измерены и выражены в числах.
Являясь непротяженными интенсивностями, силы не могут
быть материальными в картезианском смысле слова.) Таким
образом, протяженный кусок пространства - тело в геометрическом
смысле слова - считается "заполненным" этими силами
в том же смысле слова, в котором позволительно говорить,
что он заполнен геометрическими точками или монадами, которые
оказались внутри этого куска.
Как и для Декарта, для Лейбница пустота отсутствует: в
пустом пространстве не было бы сил отталкивания и оно не
сопротивлялось бы проникновению материи и тотчас же было
бы занято ею. Эта теория дипломата Лейбница может быть
названа политической теорией материи: тела, как и государства,
окружены границами, которые должны защищать силы
отталкивания, а физический вакуум, как и вакуум власти, не
может существовать, так как пространство будет сразу же
занято окружающими телами (или государствами). В мире,
таким образом, присутствует общее давление, обязанное действию
сил отталкивания. Там, где нет движения, должно быть
динамическое равновесие, обязанное равенству наличных сил.
Если у Декарта равновесие объясняется только как простое
отсутствие движения, то у Лейбница оно - а также отсутствие
движения - динамически поддерживается равными и
противоположными силами (чья интенсивность может быть
очень велика).
Мы рассмотрели доктрину точечного атомизма (или монад),
выросшую на почве лейбницевского критицизма картезианской
теории материи. Эта доктрина отчетливо метафизическая,
из нее возникла метафизическая исследовательская программа
объяснения (картезианской) протяженности с помощью теории
сил.
В деталях эта программа была разработана Бошковичем, а
до него отчасти Кантом". Чтобы вклад Канта и Бошковича был
более понятен, скажем сначала несколько слов об атомизме в
его отношении к динамике Ньютона.
Элеато-платоновская школа, предполагающая отсутствие
пустоты, Декарт и Лейбниц, разделявшие этот принцип, сталкивались
с одной общей трудностью - проблемой сжимаемости,
а также с проблемой упругости. Демокритовская теория
"атомы и пустота" была создана, чтобы разрешить главным
образом именно эту трудность. Пустота между атомами, пористость
материи допускалась, чтобы объяснить не только возможность
движения, но и сжатия. Однако ньютоновская (и
лейбницевская) динамика создавала для атомной теории упругости
серьезную трудность. Атомы - весьма малые кусочки
материи, и если сжимаемость и упругость объясняются
движением атомов в пустоте, то сами атомы не могут быть
сжимаемы и упруги. Они должны быть абсолютно несжимаемыми,
абсолютно твердыми, абсолютно неупругими (такими
их представлял себе Ньютон). С другой стороны, согласно
любой динамической теории, которая - вроде теорий Ньютона
или Лейбница - предполагает силы пропорциональными
ускорениям., между неупругими телами невозможен удар, близкодействие.
Дело в том, что удар одного неупругого тела по
другому неупругому будет с неизбежностью мгновенным, а
мгновенные ускорения будут бесконечными ускорениями, влекущими
бесконечно большие силы.
Таким образом, конечными силами может быть описан лишь
упругий удар. Нам придется, следовательно, допустить, что удар
всегда упругий. Мы, однако, хотим объяснить упругий удар в
пределах теории неупругих атомов. Последнее возможно, если
мы заодно расстанемся с близкодействием. Его место должны
занять силы отталкивания, действующие между атомами на коротких
расстояниях, или то, что может быть названо близко'"
"Theoria Philosophiae Naturalis" Вошковича была впервые опубликована
в 1758 г. в Вене; Monadologia Physica Канта в 1756 г. в Кенигсберге [Рус.
пер.: Кант И. Соч.: В 6 т. М.: Мысль, 1963. Т. 1. С. 317-336]. Спустя тридцать
лет Кант воспроизвел часть своей монадологии в "Метафизических основаниях
естественных наук" (1786) [Рус. пер.: Кант И. Соч.: В 6 т. 1966. Т. 6.
С. 53-76]. Хотя важнейшие идеи монадологии Бошковича содержатся у Канта
(положения 4 и 5 о конечном числе дискретных монад, присутствующих в
конечном теле; положение 10 о центральных силах, которые являются силами
притяжения на больших расстояниях и силами отталкивания на малых), кантовское
изложение по сравнению с изложением Бошковича крайне беглое.
^
действием, а также действием в окрестности действующего
начала. Мы должны предположить, что атомы отталкивают друг
друга с силами, которые быстро возрастают с уменьшением
расстояния и становятся равными бесконечности, если расстояние
уменьшается до нуля.
Итак, внутренняя логика динамической теории материи заставляет
нас ввести в механику центральные силы отталкивания.
Но если мы допускаем такие силы, нам придется отказаться
от одного из двух фундаментальных положений атомизма
- положения о том, что атомы - малые протяженные тела.
Мы вынуждены поставить на место атомов лейбницианские
центры сил отталкивания и, вероятно, также заменить атомы
на лейбницианские непротяженные точки, т.е. трактовать атомы
как лейбницианские монады. Мы, однако, сохраняем другое
фундаментальное допущение атомизма - пустоту. Поскольку
силы отталкивания стремятся к бесконечности, если расстояния
между атомами или монадами уменьшаются до нуля,
вполне ясно, что нам следует принять конечные расстояния
между монадами. Материя состоит из пустоты и дискретных
центров сил в ней.
Этот шаг был сделан Кантом и Бошковичем. Они соединили
идеи Лейбница с идеями Демокрита и Ньютона. Теория, к которой
они пришли, как и теория Лейбница, представляет собой
теорию структуры материи и, стало быть, объясняющую теорию
материи. Протяженная материя объясняется чем-то нематериальным
- непротяженными сущностями, а именно - силами и
монадами, непротяженными точками, испускающими силы.
Более конкретно: картезианская протяженная материя получает
в этой теории полноценное объяснение. Перед нами динамическая
теория протяженности, которая объясняет не только равновесную
протяженность - протяженность тела, когда все
силы - притяжения и отталкивания - находятся в равновесии,
но также протяженность, изменяющуюся под действием
внешнего давления, удара, толчка.
Другая, фактически столь же важная модификация картезианской
теории материи и лейбницевской программы динамического
объяснения материи породила ту совокупность идей,
с которым генетически связана полевая теория Фарадея-Максвелла.
Решающий шаг здесь был сделан И.Кантом в "Метафизических
началах естествознания". В этом произведении он отказался
от своей ранней концепции о том, что материя дискретна^.
Он заменил ее динамической непрерывностью материи.
Его аргументация такова.
Наличие протяженной материи в некоторой части пространства
есть некоторый феномен, обеспеченный на уровне феноменов
силами отталкивания, находящимися в этом регионе (эти силы
должны быть по меньшей мере равными силам притяжения вместе
с давлением, испытываемым этим местом). В соответствии с
этим было бы абсурдно допустить, что материя состоит из монад,
ибо материя вполне может присутствовать там, где нет монад, но
силы отталкивания достаточно сильны, чтобы не допустить всякую
иную материю. Более того, отсюда следует, что материя непрерывно
располагается между любыми двумя монадами, принадлежащими
рассматриваемому фрагменту материи.
Каковы бы ни были достоинства этого аргумента^, он наводит
на мысль о непрерывности (или упругости), состоящей из
сил, ибо это просто идея полей сил под маской идеи непрерывной
материи. Мне представляется привлекательным рассмотреть это
второе динамическое объяснение картезианской протяженной
материи, математически развитое Пуассоном и Коши и математически
оформленное Максвеллом (на базе идей Фарадея) в его
концепции силового поля, как модификацию той формы кантовской
теории непрерывности, которую она приняла у Коши.
Итак, в двух теориях Канта и теории Бошковича, которые
возникли в русле критической разработки лейбницевской программы
динамического объяснения картезианской протяженной
материи, возвестили о себе все современные теории структуры
" См.: второй раздел, теорему 4, особенно первые абзацы примечаний 1 и
2. Кант отвергает монадологию как доктрину пространственной структуры вещи
в себе в своем "трансцендентальном идеализме" (это для него - смешение
сфер, ошибка в употреблении категорий).
" Как и всякое доказательство, приписываемое физике, кантовское доказательство
недействительно, причем даже в приведенной форме, пытающейся
улучшить кантовскую оригинальную версию. Кант незаконно отождествляет
"движущее", в том смысле слова, в котором говорят о движущих силах, и
"движимое". Это смешение не несет ничего хорошего, однако оно наводит нас
на мысль отождествить присутствие движущей силы с присутствием движимой
материи.
Логика ситуации вкратце следующая. Кант посткритического периода борется
(применяя, между прочим, законную аргументацию) со своими первоначальными
возражениями против непрерывности материи. Здесь же он рассчитывает
доказать непрерывность, применяя неадекватную аргументацию, которая
тем не менее интересна и важна, поскольку Кант в ней доводит свою
динамику до пределов ее логического развития (идя дальше того, что он заложил
в свои определения).
материи (теории Фарадея и Максвелла, Эйнштейна, де Бройля
и Шредингера). Теория же "дуализма материи и поля", которая
в этом свете предстает несколько удаленной от Канта и Вошковича,
появилась у тех, кто при ближайшем рассмотрении не
смог оторваться от ньютонианства или даже грубого сырого нединамического
картезианства.
Другой важный импульс, полученный от разработки картезианской
традиции и через Гельмгольца от Канта, - это принцип
объяснения атомов как вихрей эфира. Этот принцип был
принят в моделях атома лорда Кельвина и Дж. Дж. Томсона.
Экспериментальное опровержение этих моделей Резерфордом
стало началом того, что может быть названо современной теорией
атомного ядра.
Один из наиболее интересных аспектов идейной борьбы, очерченной
выше - ее чисто спекулятивный характер. Сюда следует
добавить, что метафизические спекуляции оказываются подвержены
критицизму, что они критически обсуждаемы. Была
дискуссия, имеющая целью понять мир, во всяком случае дискуссия,
зиждящаяся на убеждении, что человеческий ум может
попытаться понять мир.
Таким спекуляциям всегда противостоял позитивизм, идущий
от Беркли и Маха. Интересно, что еще Мах придерживался
позиции, по которой физическая теория материи невозможна.
Материя была для него лишь метафизической субстанцией и в
качестве таковой ненужной, если не бессмысленной. Он придерживался
такой позиции в период, когда метафизическая теория
структуры материи превращалась в проверяемую физическую
теорию (см. об этом также: "Realism and the Aim of Science".
4.1, разд. 17). Интересно и даже курьезно, что эта позиция
Маха достигла пика своего влияния на физиков тогда, когда
уже никто всерьез не сомневался в важности атомной теории, и
что под влиянием Маха находились лидеры атомной физики,
особенно Бор, Гейзенберг и Паули.
Однако замечательные теории этих физиков возникли в результате
попыток понять структуру физического мира и подвергнуть
критике то, что давали эти попытки. Иными словами, их
собственные теории могут существенно отличаться от того, в чем
эти физики и позитивисты стараются убедить нас, а именно в
том, что мы не можем в принципе понять что-либо в структуре
материи, что теория материи должна навеки оставаться частным
делом экспертов, знатоков математического аппарата и логических
"семантик", а наука - только инструмент, чуждый
какого-либо философского и в этом смысле слова теоретического
интереса, инструмент, имеющий лишь технологическую, прагматическую
и операциональную значимость. Я не верю ни одному
слову этой пострационалистической доктрины. Нет никакого
сомнения, что большинство наших теорий нами же будет опровергнуто,
что мы будем опровергать и опровергать наши теории.
Тем не менее мы все же находили пути понимания физического
мира.
21. РАСКОЛЫ, ПРОГРАММЫ И МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ
МЕЧТАНИЯ
Список метафизических программ, приведенный в предыдущем
разделе, преследовал две цели. Одна из них заключалась в
том, чтобы пролить свет на смысл современного кризиса в физической
теории: отвержение программы Фарадея - Эйнштейна -
Шредингера оставило нас без объединяющей картины, без теории
изменения, без общей космологии. Вместо проблемной ситуации,
возникшей внутри исследовательской программы или в
отношении к исследовательской программе, наша проблемная
ситуация определяется расколом в физике, столкновением двух
исследовательских программ, ни одна из которых не может, повидимому,
справиться со своими задачами.
Конечно, подобные ситуации возникали и раньше. Например,
был раскол между картезианцами, допускавшими только
контактное действие, действие на исчезающе малых расстояниях,
и ньютонианцами, допускавшими дальнодействие; раскол,
при котором Ньютон занял позицию, противоречащую его собственной
теории. Но современная ситуация отличается от всех
предыдущих. Программа, возникшая в русле идей Эйнштейна и
Шредингера, была подвергнута жесткой критике теоретиками
квантовой механики, как считают многие физики, была ими
успешно погублена. Однако сами критики едва ли сделали попытку
заменить ее столь же эффективной программой.
Все это, я полагаю, произошло по вине превалирующей философии
науки - почти повсеместно принятого инструментализма,
теории теорий, которую развили кардинал Беллармино
(один из инквизиторов в процессе над Галилеем) и епископ Беркли,
выступая против убеждения Галилея и Ньютона в праве
науки искать истину. В великой битве фундаментального вопроса
рационалистической традиции - может ли человеческий
интеллект, не направляемый божественным откровением,
раскрывать секреты нашего мира - многие лидеры квантовой
теории приняли сторону кардинала и епископа, а не Галилея,
Кеплера и Ньютона. Хотя признание инструментализма не вело
само по себе к подрыву программы Эйнштейна и Шредингера,
это признание вело к почти всеобщему молчаливому согласию с
тем, что альтернативная программа невозможна. Действительно,
выступая вместе со сторонниками так называемого принципа
дополнительности Бора, инструменталисты гордо провозгласили
"отвержение" любой такой программы. Они оставили нам
формализм - законную и даже необходимую часть метода проб
и ошибок, но только часть его, а при отсутствии последовательного
стремления понять мир вряд ли можно надеяться на получение
с его помощью значащих результатов.
Ересь Дэвида Бома несет в себе что-то похожее на часть программы
Эйнштейна и Шредингера, я имею в виду его попытку
возродить концепцию волны-пилота де Бройля. Однако, несмотря
на реалистические и объективистские интенции Бома, с точки
зрения представленной в этой книге позиции его теория неудовлетворительна.
Он не только приходит, как и другие детерминисты,
к субъективистской интерпретации вероятности, но и
сохраняет гейзенберговскую "интерференцию субъекта с объектом",
хотя и стремится при этом к объективистской интерпретации
этой интерференции. Поэтому ответ Бома на критику со
стороны Эйнштейна и Паули кажется мне крайне неудовлетворительным
и неприемлемым.
Перечислим фундаментальные проблемы, приведшие к расколу:
1. Индетерминизм versus детерминизм.
2. Реализм versus инструментализм.
3. Объективизм versus субъективизм.
Третий вопрос возникает в связи с соотношениями неопределенностей
Гейзенберга и такими проблемами, как редукция волнового
пакета, а в более общем плане - в связи с интерпретацией
вероятности.
Эйнштейн, де Бройль, Шредингер и Бом представляют детерминизм
и реализм, они объективисты в отношении целей
физического познания и субъективисты в отношении интерпретации
теории вероятностей.
Индетерминизм и инструментализм представлены ортодоксальной
Копенгагенской школой во главе с Бором и Гейзенбергом,
которых поддерживал Паули и возможно в меньшей степени Борн.
^ ^^ ^
' ^
Все они, правда, делали те или иные антиинструменталистские
замечания. Для представителей Копенгагенской школы весьма
характерна осцилляция (как бы собственное состояние этой
школы) между позициями субъективизма и объективизма.
Моя точка зрения состоит в том, что индетерминизм совместим
с реализмом и что осознание этого делает возможной последовательно
объективистскую эпистемологию, объективистскую
интерпретацию всей квантовой механики и объективистскую
интерпретацию вероятности.
Хотя мне не нравится субъективистская тональность в ортодоксальной
интерпретации, я симпатизирую ее сторонникам,
выступающим против детерминизма Эйнштейна, Шредингера,
Бома и prima facie детерминистических теорий в физике. Я согласен
с сутью (хотя едва ли с формой, точнее с профетическим
стилем - стилем исторического детерминизма) следующего пассажа
Паули, взятого из его письма Борну, в котором автор отвергает
детерминистическую исследовательскую программу:
"Вопреки всем ретроградным усилиям (Шредингер, Бом и другие,
а в некотором смысле также и Эйнштейн) я уверен, что
статистический характер волновой функции (а также и законов
природы), который Вы с самого начала усиленно подчеркивали
в противоположность Шредингеру, будет определять стиль законов
в течение по крайней мере нескольких столетий. Возможно,
что позднее... будет найдено нечто совершенно новое, но мечтать
о возвращении к прошлому, к классическому стилю Ньютона
- Максвелла (а то, чему посвящают себя эти господа, -
только мечты) кажется мне безнадежным, неправомерным, признаком
плохого вкуса. И мы могли бы сказать, что это даже не
прекрасные мечты "^.
Я думаю, не стоит обращать внимания на угловатую и, на мой
взгляд, ретроградную или, точнее, историцистскую манеру изложения
Паули своей оценки (или положить эту манеру "на несколько
столетий" на полку). Ибо многое достойно восхищения в
этом пассаже. Я с симпатией отношусь к его отказу от программы
Фарадея, Эйнштейна и Шредингера (то, что он не вполне корректно
называет стилем Ньютона - Максвелла) по причине ее
приверженности prima facie детерминизму, я еще более симпатизирую
его призыву допустить в науку вероятностные теории и
интерпретации (хотя он представляет их как статистические). Я
'°° Цит. по: Вот М. Interpretation of Quantum Mechanics//British Journal
for the Philosophy of Science. 1953. Vol. 4. P. 106 [Рус. пер.: Борн М. Физика в
жизни моего поколения. М.: ИЛ, 1963. С. 266].
№
&
также не возражаю против его квалификации метафизической
исследовательской программы как мечты (речь идет о мечте как
о желании), ибо действительно всякая такая программа представляет
собой попытку сформулировать наши надежды, предвосхищения
и претензии, касающиеся роста знания. Однако манера, в
которой Паули говорит о мечте, выдает его двойственное отношение
к такой программе. По-видимому, в приведенном пассаже
что-то слегка меняется в настроении от одного появления слова
"мечта" к другому. Если я не ошибаюсь, то первые два появления
этого слова обозначают антиметафизический и антиреалистический
подходы автора. Но когда Паули добавляет, что "это
даже не прекрасные мечты", он имеет в виду нечто иное. Этим,
по-видимому, выражаются два разных чувства, а именно, что
парменидовская метафизика - мечта о замороженной вселенной
- теперь не та исследовательская программа, которая могла
бы привлекать и вдохновлять, но, если я не ошибаюсь, есть надежда
на что-то лучшее, желание иметь привлекательную и вдохновляющую
метафизическую картину мира.
Я целиком с этим согласен. Программа Эйнштейна, де Бройля
и Шредингера была привлекательной и вдохновляющей, поскольку
строилась на такой великой интуитивной концепции,
как объяснение материи и ее взаимодействий в терминах полей
и их возмущений. Но все же в этой программе было нечто порочное
- метафизический детерминизм с его замороженной вселенной.
И хотя это была прекрасная мечта, причем мечта, притягательная
для Паули, всякий, кто глотнул свежий воздух
индетерминизма, не мог более удовлетворяться ею. Паули теперь
говорит, что это более не прекрасная и не полезная мечта.
Что касается мечтаний Паули о науке будущего, то мы можем
лишь гадать, каковы они. Он выражал озабоченность состоянием
современной науки, тем что она неспособна дать единую и всестороннюю
картину мира"'. Из этого замечания и из его веры в
индетерминизм и вероятностные законы природы можно предположить
некоторые наметки приемлемой для него картины мира.
Откровенно признаюсь, что в этом метафизическом эпилоге
я тоже хотел бы посвятить себя "только мечтам". Хотя это будут
мои мечты, я рассчитываю, что в своей главной тенденции
они не будут слишком расходиться с мечтаниями Паули. Я полагаю,
что они будут вообще очень мало отличаться, если только
Паули, хотя бы в своих мечтах, смог расстаться с субъекти1"
Pauli W. Studieii aus dem Jung-lnstitut. 1952. № 4. S. 109-194.
9 Квантовая теория и раскол в физике 199
визмом и инструментализмом, свойственным ортодоксальной
доктрине, иными словами, если бы он смог забыть "дополнительность"
или, что почти тоже самое, если бы он вспомнил, что
мир наверное оставался бы столь же индетерминистическим,
даже если бы не существовало "наблюдающего субъекта", экспериментирующего
с этим миром и вмешивающегося в его дела.
Главные (по моему мнению) составляющие позиции Паули -
индетерминизм и вероятностный характер законов природы -
полностью представлены в моей метафизической мечте. В то же
время моя мечта объемлет программу Фарадея, Эйнштейна и
Шредингера с ее физической реальностью, определяемой детерминистическими
законами. Я исхожу из реальности, состоящей
из предрасположенностей, и тем самым соединяю позиции детерминизма
и индетерминизма. Это весьма естественное соединение,
основанное некоторым образом на принципе соответствия:
может быть показано, что детерминистические теории являются
приближением к индетерминистическим. В то же самое время
оно ведет к теории материи, описывающей частицы в терминах
полевых концепций.
Оставшееся в моем распоряжении место^ я попытаюсь, насколько
это в моих силах, использовать для рационального объяснения
моей метафизической программы.
22. КЛАССИЧЕСКИЙ ДЕТЕРМИНИЗМ,
МОДИФИЦИРОВАННЫЙ АРГУМЕНТОМ
ОТ СООТВЕТСТВИЯ
Начнем с построения картины нашего изменяющегося мира,
картины изменений его состояния от одного мгновения к другому.
Состояния, принадлежащие двум последовательным мгновениям,
тесно связаны. Поэтому наш мир обнаруживает некоторую
степень порядка, поэтому он космос, а не хаос. Мы, однако,
представим себе связи между последовательными мгновенными
состояниями не как детерминистические связи, но как нечто
промежуточное между детерминистической замороженной вселенной
и хаосом.
Чтобы пояснить сказанное, давайте представим себе, что мы
зафиксировали некоторое данное мгновенное состояние мира (или
"временной срез" мира) на одном из кадров диафильма и что
"' Я писал это в 1954 или 1955 г., предполагая, что это будет одно из
новых дополнений к ЛНО, и у мена оставалось мало места.
мы используем данный диафильм, чтобы описать все прошлые
и будущие состояния (временнйе срезы) мира. Предст
...Закладка в соц.сетях
