Жанр: Философия
Философия как строгая наука. Логические исследования. другие раб
...е в несравненно более значительной
степени содействует обоснованию логики. И здесь, быть может,
место для той "чистой логики", которая, по мнению противников психологизма,
должна существовать независимо от какой бы то ни было
психологии в качестве естественно отграниченной, замкнутой в себе науки.
Мы охотно признаем, что "чистая логика" кантианцев и гербартианцев
отличается не вполне тем характером, каким она должна бы обладать
согласно этому допущению. Ведь они всюду говорят лишь о нормативных
законах мышления, в частности, образования понятий, суждений
и т. д.; уже это одно доказывает, - можно было бы сказать, - что218
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ЭМПИРИЧЕСКИЕ СЛЕДСТВИЯ
ПСИХОЛОГИЗМА
§ 21. ДВА ЭМПИРИЧЕСКИХ СЛЕДСТВИЯ, ВЫТЕКАЮЩИХ
ИЗ ПСИХОЛОГИСТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ,
И ИХ ОПРОВЕРЖЕНИЕ
Станем на мгновение на почву психологистической логики и предположим,
что важнейшие теоретические основы логических предписаний
кроются в психологии. Как бы ни определять эту дисциплину, как
науку о психических явлениях, или как науку о фактах сознания, или о
фактах внутреннего опыта, о переживаниях в их зависимости от переживающих
личностей или как-либо иначе - все согласны в том, что психология
есть наука о фактах и тем самым опытная наука. Мы не встретим
также возражения, если прибавим, что психология до сих пор еще лишена
настоящих и точных законов и что положения, которые она сама
удостаивает названия законов, суть хотя ивесьма ценные, но все же лишь
приблизительные^ обобщения опыта, высказывания о приблизительных
правильностях сосуществования или последовательности. Эти положения
совсем и не претендуют устанавливать с непогрешимой и однозначной
определенностью, что должно совместно существовать или совершаться
при известных, точно описанных условиях. Возьмем, например,
законы ассоциации идей, которым ассоциативная психология приписывает
значение основных психологических законов. Как только постараешься
надлежащим образом формулировать их эмпирически правомерный
смысл, они тотчас же теряют предлагаемый характер закона. Исходя
из этого, мы получаем довольно рискованные для психологистов
1 Я употребляю термин "приблизительный" (vage), как противоположность точному. Он отнюдь
не должен выражать неуважение к психологии, умалять значение которой я нисколько
не имею в виду. Естествознание во многих, в особенности в конкретных, дисциплинах имеет
приблизительные "законы". Так, например, метеорологические законы лишь приблизительны,
однако они имеют большую ценность.
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
следствия:
Во-первых. На приблизительные теоретические основы могут опираться
лишь приблизительные правила. Если в психологических законах
отсутствует точность, то то же распространяется и на предписания логики.
Нет сомнения, что некоторым из этих предписаний действительно
присуща эмпирическая приблизительность. Но именно так называемые
логические законы в истинном смысле, о которых мы выше узнали, что
они в качестве законов обоснований составляют собственно ядро всей
логики, - каковы логические "принципы", законы силлогистики, законы
многих иных видов умозаключения, например, умозаключение о равенстве,
умозаключение Бернулли от п к п+1, принцип умозаключения вероятности
и т.д.,- абсолютно точны; всякое толкование, которое подставляло
бы вместо них эмпирические неопределенности, ставило бы их
значение в зависимость от приблизительных "обстоятельств" и искажало
бы коренным образом их истинный смысл. Это, очевидно, настоящие
законы, а не "только эмпирические", т. е. приблизительные правила.
Если математика, как думал Лотце, есть лишь самостоятельно развивающаяся
ветвь логики, то и чисто математические законы во всем их
неисчерпаемом изобилии относятся к намеченной только что сфере точных
логических законов. И во всех дальнейших возражениях следует
иметь в виду, наряду с этой сферой, и сферу чистой математики.
Во-вторых Если бы кто-нибудь, чтобы избежать первого возражения,
стал отрицать свойственную всем психологическим законам неточность
и пожелал основывать нормы только что обозначенного нами
класса на будто бы точных естественных законах мышления, то выигрыш
был бы еще невелик.
Ни один естественный закон не познаваем a priori, т.е. с сознанием
его очевидности. Единственный путь для обоснования и оправдания подобных
законов есть индукция из единичных фактов опыта. Но индукция
обосновывает не истинность закона, а лишь большую или меньшую степень
вероятности ее; с очевидностью сознается вероятность, а не самый
закон. Поэтому и логические законы, и притом все без исключения, должны
были бы обладать лишь вероятностью. Напротив, совершенно ясно,
что все "чисто логические" законы истинны "a priori". Они обосновываются
и оправдываются не через индукцию, а через аподиктическую
очевидность. С внутренней убедительностью оправдывается не только
вероятность их значения, но и само их значение или истинность.
Закон противоречия не утверждает, что из двух противоречащих
суждений должно предполагать одно истинным, а другое ложным. Модус
Barbara не говорит, что если положения формы: "Все А суть В" и "Все
В суть С" истинны, то надо предполагать истинным соответствующее положение
формы "Все А суть С". И так всюду, также и в области чисто
математических положений. В противном случае оставалась бы открытой
возможность, что при расширении нашего всегда ограниченного
круга опыта предположение не оправдывается. В таком случае возможно,
что наши логические законы суть лишь "приближения" к подлинно
истинным, но недостижимым для нас законам мышления. Такие возмож220
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
ности серьезно и по праву принимаются в соображение, когда дело идет
о законах природы. Хотя закон тяготения уже неоднократно подтверждался
самими широкими индукциями и проверками, но в наше время
ни один естествоиспытатель не считает его абсолютно истинным законом.
Иногда делаются попытки установить новые формулы тяготения,
было, например, показано, что основной закон электрических явлений,
установленный Вебером, вполне мог бы функционировать и в качестве
основного закона тяжести. Фактор, по которому различается та и другая
формула, обуславливает различия в вычисляемых величинах, не выходящие
за пределы неизбежных ошибок наблюдения. Но таких факторов
можно мыслить бесконечное множество; поэтому мы a priori знаем, что
бесконечное множество законов могут и должны давать то же самое,что
дает закон тяготения Ньютона (выгодный только своей чрезвычайной
простотой). Мы знаем, что даже само искание единственно истинного
закона при везде и всегда неустранимой неточности наблюдения было
бы бессмысленно .Таково положение дел в точных науках о фактах. Однако
отнюдь не в логике. То, что там является вполне оправдываемой
возможностью, здесь есть явная нелепость. Ведь нам убедительно ясна
не простая вероятность, а истина логических законов. Мы усматриваем
основные принципы силлогистики, индукции Бернулли, умозаключения
вероятности, общей арифметики и т. п., т. е. мы постигаем в них саму
истину; таким образом, теряют всякий смысл слова о сферах неточности,
об одних лишь приближениях и т.д. Но если нелепо то,что вытекает как
следствие из психологического обоснования логики, то и само это обоснование
нелепо.
Против самой истины, воспринимаемой нами с внутренней убедительностью,
бессильна и самая сильная психологическая аргументация;
вероятность не может спорить против истины, предположение - против
очевидности. Пусть тот, кто остается в сфере общих соображений, поддается
обманчивой убедительности психологических аргументов, - достаточно
бросить взгляд на какой-либо из законов логики,обратить внимание
на настоящий его смысл и на внутреннюю убедительность, с которой
воспринимается его истинность, чтобы положить конец этому заблуждению.
Как внушительно звучит то, что хочет нам навязать обычная психологическая
рефлексия: логические законы суть законы для обоснований;
а что такое обоснования, как не своеобразные сплетения мыслей
человека, конечными звеньями которых при известных нормальных условиях
являются суждения, носящие характер необходимых следствий?
Но и этот характер - тоже психический, это - только известного рода
настроения, и больше ничего. И все эти психические явления, разумеется,
не стоят изолированными, а суть отдельные нити той переплетающейся
ткани психических явлений, психических тенденций и органических
процессов, которую мы называем человеческой жизнью. Может
ли при таких условиях получиться что-нибудь другое, кроме эмпирических
общих положений? Да и как может психология дать что-либо большее?
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
Мы отвечаем: конечно, психология не дает ничего большего. Поэтому-то
она и не может дать тех аподиктически очевидных и тем самым
сверхэмпирических и абсолютно точных законов, которые составляют
ядро всякой логики.
§ 22. ЗАКОНЫ МЫШЛЕНИЯ КАК ПРЕДПОЛАГАЕМЫЕ
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ЗАКОНЫ, КОТОРЫЕ, ДЕЙСТВУЯ
ИЗОЛИРОВАННО, ЯВЛЯЮТСЯ ПРИЧИНОЙ РАЗУМНОГО
МЫШЛЕНИЯ
Здесь уместно дать оценку одного весьма распространенного понимания
логических законов, которое определяет правильность мышления
как соответствие некоторым законам мышления (как бы они ни формулировались),новместес
тем склонно придавать этому соответствию следующее
психологическое толкование: законы мышления суть естественные
законы, характеризующие своеобразие нашего духа как мыслящего
начала; поэтому сущность соответствия, определяющего правильное
мышление, состоит в чистом, не осложненном никакими другими психическими
влияниями (как, например, привычка, склонность, традиция)
действии этих законов^.
Приведем здесь одно из рискованных следствий этого учения. Законы
мышления, как каузальные законы, согласно которым развиваются
познания, могут быть даны только в форме вероятностей. Таким образом,
ни одно утверждение не может определенно считаться правильным;
ибо если основной мерой всякой правильности является вероятность, то
она накладывает печать простой вероятности на всякое познание. Мы
стояли бы в этом случае перед самым крайним пробабилизмом. Утверждение,
что всякое знание лишь вероятно, было бы и само только вероятно;
равным образом и это новое утверждение, и т.д. до бесконечности.
Так как каждая следующая ступень вероятности несколько понижает
меру вероятности ближайшей предыдущей, то мы должны были
бы серьезно опасаться за ценность всякого познания. Мы можем лишь
надеяться, что к нашей удаче степени вероятности этих бесконечных рядов
будет всегда носить характер "фундаментальных рядов" Кантора, и
притом так, что конечная предельная ценность вероятности оцениваемого
познания есть реальное абсолютное число 0. Эти неудобства, разумеется,
устраняются, если считать законы мышления внутренне очевидными.
Но как можем мы усматривать очевидность причинных законов?
Но допустим, что это затруднение не существует; тогда мы все же
можем спросить: да где же доказано, что из чистого действия этих законов
(или каких бы то ни было законов) получаются правильные акты
мышления? Где те генетические анализы, которые давали бы нам право
1 Ср., например, цитированные выше положения из статьи Липпса о задачах теории познания.
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
объяснять явления мышления из двух классов естественных законов,
причем одни из них исключительно определяют ход таких причинений,
из которых проистекает логическое мышление, тогда как алогическое
мышление соопределяется также и другими? Разве соответствие мышления
с логическими законами равняется доказательству его казуального
происхождения согласно этим именно законам как естественным?
По-видимому, некоторые естественные смешения понятий содействовали
здесь психологическим заблуждениям. Прежде всего, смешиваются
логические законы с суждениями (актами суждения), в которых
они могут быть познаны, т. е .законы как "содержания суждений" - с самими
суждениями. Последние суть реальные процессы, имеющие свои
причины и действия. Особенно часто суждения, содержанием которых
является закон, действуют в качестве мотивов мышления, определяющих
ход наших интеллектуальных переживаний в том направлении, который
предписывается именно этим содержанием, т. е. законами мышления.
В таких случаях реальный порядок следования и соединения наших
интеллектуальных переживаний адекватен тому, что в общей форме
мыслится в руководящем познании закона; этот порядок есть конкретный
единичный случай по отношению к общему утверждению закона. Но
если закон смешивается с суждением, познанием закона, идеальное с реальным,
то закон представляется определяющей силою процесса нашего
мышления. Нетрудно понять, что с этим связано еще и второе смешение,
а именно, смешение закона как звена причинения с законом как правилом
причинения. Ведь и в других случаях приходится встречаться с мифической
речью о законах природы как о силах, властвующих над процессами
природы, - как будто правила причинных связей могут сами разумно
функционировать как причины, т.е. как члены этих же связей.Серьезное
смешение столь различных по существу вещей в нашем случае явно поощряется
совершенным раньше смешением закона с познанием закона.
Ведь логические законы казались уже двигательными силами в процессе
мышления. Предполагалось, что они причинно управляют процессом
мышления; стало быть, они суть казуальные законы мышления, в них выражено,
как мы должны мыслить, следуя природе нашего ума, они характеризуют
человеческий ум как мыслящий (в собственном смысле).
Если мы при случае мыслим не так, как этого требуют эти законы, то мы,
собственно говоря, вообще не "мыслим", мы судим в этом случае не так,
как предписывают естественные законы мышления или как этого требует
своеобразие нашего ума как мыслящего; наше мышление в таких случаях
определяется, и опять-таки причинно, иными законами, мы следуем
смутным влияниям привычки, страсти и т. п.
Конечно, такой взгляд мог возникнуть и из-за других мотивов. Из
опыта известно, что люди, нормально предрасположенные в известной
сфере мышления, например, каждый ученый в своей области, обыкновенно
судят логически правильно. Этот факт естественно ведет за собой
объяснение, согласно которому логические законы, по которым измеряется
правильность мышления, вместе с тем в форме казуальных законов
определяют ход каждого данного мышления; отдельные же откло.223
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
нения от нормы легко относятся за счет смутных влияний, исходящих
из других психологических источников.
Чтобы опровергнуть это, достаточно следующее соображение. Мы
создаем фикцию идеального человека, у которого все мышление происходит
так, как этого требуют логические законы. Разумеется, факт, что
оно так происходит, имеет свое объясняющее основание в известных
психологических законах, которые известным образом регулируют процесс
психических переживаний этого существа, начиная с первых "коллокаций".
И вот я спрашиваю: тождественны ли, при этом допущении,
эти естественные законы с логическими законами? Ответ, очевидно, должен
быть отрицательным. Каузальные законы, по которым мышление
должно протекать так, как этого требовали бы идеальные нормы логики,
и сами эти нормы - это, ведь, совсем не одно и то же. Если какое-нибудь
существо обладает такой организацией, что не может в едином ходе мысли
высказывать противоречащие суждения или совершать умозаключения,
несогласные с силлогистическими модусами, то из этого не следует,
что закон противоречия, модус Barbara и т.п. суть естественные законы,
которые могут объяснить такую организацию. Это различие легко уяснить
на примере счетной машины. Порядок и связь выскакивающих
цифр закономерно урегулированы так, как этого требует значение
арифметических положений. Но, чтобы объяснить физически ход машины,
никто не станет обращаться к арифметическим законам вместо механических.
Машина, правда, не мыслит, не понимает ни самое себя, ни
значения своей работы. Но разве наша мыслительная машина не может
работать таким же образом с тем только различием, что реальных ход
одного мышления всегда должен был бы признаваться правильным в силу
проявляющегося в другом мышлении сознания логической правомерности.
Это другое мышление могло бы быть результатом работы той же
или других мыслительных машин, но идеальная оценка и причинное объяснение
все же оставались бы разнородными. Не надо также забывать
"первых коллокаций", которые безусловно необходимы для причинного
объяснения, но для идеальной оценки бессмысленны.
Психологические логики не замечают глубоко существенных и навеки
неизгладимых различий между идеальным и реальным законом,
между нормирующим и причинным регулированием, между логической
и реальною необходимостью, между логическим и реальным основанием
. Никакая мыслимая градация не может составить переход между идеальным
и реальным. Характерно для низкого уровня чисто логических
убеждений нашего времени, что такой исследователь, как Зигварт, говоря
о вышеупомянутой фикции идеального в интеллектуальном отношении
существа, считает возможным предположить, что для такового
"логическая необходимость была бы вместе с тем реальной, ведущей к
действительному мышлению"; и что тот же Зигварт для объяснения понятия
логического основания пользуется понятием "принуждения к
мышлению" (Denkzwang)'. То же относится и к Вундту, который видит
I Sigwart, Logik 1^. S. 252 u. 153.
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
в законе достаточного основания "основной закон зависимости наших
актов мышления друг от друга'" и т. д. В течение дальнейшего исследования
мы надеемся с полной достоверностью показать даже предубежденным,
что здесь речь идет, действительно, об основных логических заблуждениях.
§ 23. ТРЕТЬЕ СЛЕДСТВИЕ ПСИХОЛОГИЗМА
И ЕГО ОПРОВЕРЖЕНИЕ
В-третьих^. Если бы источником сознания логических законов были
психологические факты, например, если бы логические законы, как
учит обыкновенно противоположное направление, были нормативными
формулировками психологических фактов, то они сами должны были бы
обладать психологическим содержанием и именно в двояком смысле:
они должны были бы быть законами для психического и, вместе с тем,
предполагать существование психического или же заключать его в себе.
Можно доказать, что ни того, ни другого нет. Ни один логический закон
не предполагает непременно какого-либо "matter of fact", в том числе и
существования представлений или суждений, или иных явлений познания.
Ни один логический закон - в подлинном своем смысле - не есть закон
для фактов психической жизни, стало быть, ни для представлений
(т. е. переживаний представления), ни для суждений (т. е. переживаний
суждения), ни для прочих психических переживаний.
Большинство психологистов настолько подчинены влиянию общего
своего предрассудка, что не помышляют о его проверке на наличных определенных
законах логики. Раз эти законы по общим основаниям должны
быть психологическими, то зачем доказывать о каждом в отдельности,
что он действительно таков? Не обращают внимание на то, что
последовательный психологизм приводит к таким толкованиям логических
законов, которые в корне чужды их истинному смыслу. Забывают,
что при естественном понимании эти законы ни по своему обоснованию,
ни по своему содержанию не предполагают ничего психологического
(т. е. фактов душевной жизни), или предполагают их, во всяком случае,
не более, чем законы чистой математики.
Если бы психологизм стоял на правильном пути .товученииоб умозаключениях
мы могли бы ожидать только правил следующего вида:
опыт показывает, что умозаключение формы S, отличающееся характером
аподиктически необходимого следствия, при условиях U связано с
предпосылками формы Р. Стало быть, чтобы "правильно" умозаключать,
то есть получать в умозаключении суждения этого отличительного характера,
надо поступать сообразно этому и позаботиться об осуществлении
условия U и соответствующих предпосылок. Тут объектом регу1
Wundt. Logik Г. S. ~)Ti.
l Ср. выше § 21.
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
лирования были бы психические факты, и вместе с тем их существование
предполагалось бы в обосновании правил и заключалось бы в их содержании.
Но ни один закон умозаключения не соответствует этому типу.
Что, например, говорит модус Barbara? Не что иное, как следующее: общеобязательно
для каких угодно классовых терминов А, Б, С, что если
все А суть В и все В суть С, то все А суть С. "Modus ponens" в полном
виде гласит опять-таки: "ко всякого рода суждениям А, В применим закон,
что если А - действительно, и сверх того известно, что при действительности
А действительно В,- то и В действительно". Эти и подобные
законы, не будучи эмпирическими, не суть психологические законы.
Правда, традиционная логика выдвигает их с целью нормирования деятельности
суждения. Но разве 6 них самих подразумевается существование
хотя бы единого осуществленного суждения или иного психического
явления? Кто так думает, должен представить доказательства своего
мнения. Что утверждается в каком-либо положении, то должно быть
выводимо из него каким-нибудь общеобязательным способом умозаключения.
Но где же те формы умозаключения, которые давали бы возможность
выводить из чистого закона факт?
Вряд ли будут возражать, что если бы мы никогда актуально не переживали
представлений и суждений и не извлекли бы из них соответствующих
логических понятий, то никогда не могли бы возникнуть логические
законы; или что каждое понимание и утверждение закона
включает в себя существование представлений и суждений, которое, таким
образом, может быть выведено из него; ибо едва ли есть надобность
упоминать, что здесь следствие выводится не из закона, а из его понимания
и утверждения,что то же самое следствие можно было бы вывести
из любого утверждения и что психологические предпосылки или ингредиенты
утверждения какого-либо закона не должны быть смешиваемы
с логическими моментами его содержания.
"Эмпирические законы" во ipso имеют фактическое содержание. В
качестве не настоящих законов они, грубо говоря, утверждают лишь,
что, согласно опыту, при известных условиях либо наступают, либо могут
быть ожидаемы, смотря по обстоятельствам, с большей или меньшей
вероятностью известные сосуществования или последовательности.
Этим сказано, что такие обстоятельства, такие сосуществования или
следования фактически имеют место. Но и строгие законы опытных
наук не лишены фактического содержания. Они - не только законы о
фактах, но вместе с тем в своем содержании подразумевают существование
фактов.
Впрочем, здесь необходима большая точность. Точные законы в
своей нормальной формулировке, конечно, носят характер чистых законов,
не заключая в себе никаких утверждений существования. Но если
мы вспомним об основаниях, из которых они черпают свое научное оправдание,
то сразу станет ясно, что они не могут быть оправданы как чистые
законы нормальной формулировки. Действительно обоснован не
закон тяготения, как его выражает астрономия, а положение следующей
формы: согласно имеющимся уже знаниям, следует признать теорети226
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
чески обоснованной вероятностью высочайшей степени, что в пределах
опыта, доступного нам при современных технических средствах, действителен
закон Ньютона или вообще один из бесконечного множества математически
мыслимых законов, различия которых от закона Ньютона
не могут выходить за предел неизбежных ошибок наблюдения. Эта истина
сильно обременена фактическим содержанием и, следовательно,
отнюдь не есть закон в подлинном смысле слова. Она, очевидно, включает
в себя также несколько понятий лишь приблизительной определенности.
Таким образом, все законы точных наук о фактах, хотя и суть настоящие
законы, но, рассматриваемые с точки зрения теории познания,
они только идеализирующие фикции (впрочем, фикции cumfundamento
in rg). Они выполняют задачу осуществления теоретических наук как
идеалов наибольшего приближения к действительности, т. е. осуществляют
высшую теоретическую цель всякого научного исследования фактов,
идеал объяснительной теории, единства из закономерности, поскольку
это возможно в пределах человеческого познания, за которые
мы не можем выйти. Вместо недоступного нам абсолютного познания
мы вырабатываем путем умозрительного мышления из области эмпирических
частностей и всеобщностей прежде всего те, так сказать, аподиктические
вероятности, в которых заключено все достижимое знание о
действительности. Эти вероятности мы сводим затем к известным точным
суждениям, носящим характер настоящих законов и, таким образом,
нам удается построить формально совершенные системы объяснительных
теорий. Но эти системы (как, например, теоретическая механика,
теоретическая акустика, теоретическая оптика, теоретическая астрономия
и т.п.) по существу должны быть признаны лишь идеальными возможностями
cumfundamento in re, которые не исключают бесконечного
множества других возможностей, но зато ставят им определенные границы.
Это, однако, нас здесь уже не интересует, равно как и изложение
практических познавательных функций этих идеальных теорий, именно
их значения для успешного предсказания будущих фактов и воссоздания
фактов прошлого, а также их технического значения для практического
господства над природой. Мы возвращаемся, следовательно, к нашему
случаю.
Если истинная закономерность, как только что было показано, есть
лишь идеал в области познания фактов, то, наоборот, она осуществлена
в области "чисто логического" познания. К этой сфере принадлежат наши
чисто логические законы, как и законы Mathesis рига. Они ведут свое
"происхождение", точнее выражаясь, заимствуют оправдывающее их
обоснование не из индукции; поэтому ониине имеют экзистенциального
содержания, присущего всем вероятностям, как таковым, даже наивысшим
и ценнейшим.То,что они утверждают, всецело и всемерно истинно,
они сами с очевидностью обоснованы во всей своей абсолютной точности,
а не заменяющими её какими-либо утверждениями вероятности
...Закладка в соц.сетях
