Жанр: Философия
Философия как строгая наука. Логические исследования. другие раб
...гда
грамматическим и иным положениям,т. е.,кнеболь1
Логика, ibid.
2 Если Кант и считает, что общая логика с практическим пределом есть contraditio in adjecto,
и потому отказывается от деления логики на теоретическую и практическую (Логика. Введение
II, sub 3), то ничто не мешает .нам все же ценить как практическую дисциплину то,
что Кант называет прикладной логикой. "Практическая логика", в обычном смысле, вовсе
не предполагает обязательно "знания известного рода предметов, к которым она применяется",
но зато предполагает знание разума, которому она способствует в его стремлении
к познанию. Применение может идти в двух направлениях: мы можем использовать логические
правила для отдельной области знания - это относится к отдельной науке и к
ее методологии. С другой стороны, мыслимо также из идеальных, независимых от особенностей
человеческого ума законов чистой логики (если таковые существуют) вывести практические
правила, которые считались бы с особой природой человека (in specie). Тогда мы
имели бы общую и все же практическую логику.
199
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
шим отрезкам из иначе отграниченных и к тому же эмпирических наук.
По Канту же мы встречаемся здесь с замкнутой в себе, самостоятельной
и априорной областью теоретической истины - с чистой логикой.
Ясно, что в этих учениях играют роль еще другие существенные разногласия,
а именно, есть ли логика априорная или эмпирическая наука,
независимая или зависимая, демонстративная или недемонстративная.
Если мы отстраним эти вопросы, как выходящие за пределы нашего ближайшего
интереса, то останется вышеупомянутый спорный пункт: одна
сторона будет утверждать,что в основе каждой логики,понимаемой как
техническое учение, лежит ее собственная теоретическая наука, "чистая"
логика; по мнению же другой стороны, все теоретические учения,
которые встречаются в техническом учении логики, умещаются в пределах
других известных нам теоретических наук.
Последнюю точку зрения горячо защищал уже Бенеке'; ясно изложил
ее Дж. Ст. Милль, логика которого и в этом отношении имела большое
влияние^. На той же почве стоит и руководящее произведение новейшего
логического направления в Германии - логика Зигварта. В ней
ясно и решительно сказано: "Высшая задача логики, составляющая ее
действительную сущность, - это быть техническим учением"^.
На другой точке зрения, наряду с Кантом, стоит Гербарт и многие
из их учеников.
Впрочем, на примере логики Бэна можно видеть, как легко в этом
отношении самый крайний эмпиризм уживается со взглядами Канта. Бэн
построил свою логику по типу технического учения, но признает также
существование логики как собственно теоретической и абстрактной науки,
подобной математике, и считает, что она входит в его логику. Правда,
по Бэну,эта теоретическая дисциплина основывается на психологии,
она, значит, не предшествует, как полагает Кант', всем другим наукам как
абсолютно независимая наука; но все-таки она особая наука, а не, как
думает Милль, только собрание разных глав из психологии, определяемое
намерением регулировать наши познания^.
Ни в одной из многочисленных обработок логики, вышедших за это
столетие, почти не был ясно поставлен и тщательно разобран обсуждаемый
пункт разногласия. Ввиду того, что практическое изложение логики
легко согласуется с обеими точками зрения и обычно признавалось
полезным обеими сторонами, многие считали весь спор о практическом
или теоретическом (по существу) характере логики лишенным всякого
значения. Это происходило потому, что оставалось невыясненным разБенеке
стремится подчеркнуть свое убеждение в практическом по существу характере логики
в самих заглавиях своих изложений логики - "Lehrbuch der Logik als Kunstlehre des Denkens"
1832, "System der Logik als Kunstlehre des Denkens" 1842 ('Учебник логики как технического
учения о мышлении" и "Система логики как технического учения о мышлении"). Ср, по
существу предисловие и введение к "Системе" и полемику с Гербартом.
Для выдвигаемого нами вопроса важно не столько главное произведение Милля "Система
логики", сколько его полемическая работа против Гамильтона. Ниже следуют необходимые
цитаты.
Sigwart. Logik S. 10. (есть русский перевод И. Давыдова, Спб, 1908)
Ср. Bain. Logic 1 (1879) § 50, S. 34Г.
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
личие между той и другой точкой зрения.
Для наших целей нет надобности входить в критический разбор споров
прежних логиков о том. наука ли логика или искусство, или и то, и
другое, или ни то, ни другое, и представляет ли она во втором случае
практическую или умозрительную науку или же одновременно и то, и
другое. Сэр Вильям Гамильтон высказывается по этим вопросам и оценивает
их значение следующим образом: "спор этот..., быть может, один
из самых пустых споров в истории умозрения. Для логики решение этого
вопроса совершенно несущественно. Если философы спорили о том, каким
именем назвать это учение, то это не потому, что существовало разномыслие
в отношении его задачи и природы. В действительности спор
шел исключительно о том, что собственно есть искусство и что - наука.
И смотря по тому, какое значение придавали этим терминам,логику объявляли
то наукой, то искусством, то тем и другим вместе, то ни тем, ни
другим"^. Но надо заметить, что сам Гамильтон не очень глубоко исследовал
содержание и ценность упомянутых различений и разногласий.
Если бы существовало надлежащее единогласие о способе изложения
логики и содержании относимых к ней учений, тогда вопрос о том, входит
ли в ее определение понятия "art" и "science", и каким образом они
входят, имел бы гораздо меньшее значение,хотя все же не был бы только
вопросом о ярлыке. Но (как мы уже говорили) спор об определениях есть
спор о самой науке, именно не об уже законченной науке, а о развивающейся
и лишь намечающейся науке, в которой проблемы, методы, учения,
словом, решительно все находится еще под сомнением. Уже во времена
Гамильтона и еще задолго до него различия во взглядах относительно
существенного содержания логики, ее объема и способа изложения
были весьма значительны. Достаточно сравнить произведения Гамильтона,
Больцано,Милля и Бенеке. И как разрослись с тех пор эти разногласия!
Сопоставим Эрдманна и Дробиша, Вундта и Бергмана, Шуппе
и Брентано, Зигварта и Ибервега - есть ли это единая наука, а не только
единое название? Если бы всюду не встречались обширные группы общих
тем, то можно было бы почти утверждать последнее; ведь, среди всех
этих логиков мы не найдем двух, которые могли бы столковаться насчет
содержания учения и даже постановки вопросов! Во введении мы уже
указали, что в определениях сказывается лишь различное понимание существенных
задач и методологического характера логики и что соответственные
предрассудки и заблуждения в такой отсталой науке, как логика,
могут с самого начала направить исследование по ложному пути.
Кто согласен с этим, тот не скажет вместе с Гамильтоном: "решение этого
вопроса не имеет ни малейшего значения" (the decision of the question
is not of the very smallest import).
Путанице немало содействовало то обстоятельство, что даже некоторые
выдающиеся сторонники чистой логики как особой науки, например,
Дробиш и Бергман, считали нормативный характер этой дисциплины
существенной принадлежностью ее понятия. Противники же видели
I Sir Wiliam Hamilton, Lectures on Logic, 3 vol. I (Lect. on Metaphisics and Logic, vol. Ill) 1884,
p. 9-10.
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
в этом явную непоследовательность и даже противоречие. Разве в понятии
нормирования не содержится указание на руководящую цель и соответствующую
ей деятельность? И не означает ли, следовательно, нормативная
наука совершенно то же, что техническое учение?
Постановка и понимание Дробишем своих определений могут служить
лишь к подтверждению этого. В его все еще ценном руководстве
по логике мы читаем: "Мышление в двух отношениях может стать предметом
научного исследования: во-первых, как деятельность духа, условия
и законы которой подлежат изучению, во-вторых, как орудие для
добывания опосредованного знания; тут возможно и верное, и ошибочное
применение, и соответственно этому верные и неверные результаты.
Поэтому существуют естественные законы мышления и нормативные
законы или предписания,которыми оно должно руководиться, чтобы вести
к верным результатам. Исследование естественных законов мышления
является задачей психологии, а установление норм его - задачей логики"^.
В пояснении говорится еще: "нормирующие законы всегда регулируют
ту или иную деятельность сообразно с определенной целью".
Противная сторона скажет: здесь нет ни одного слова, которого не
согласились бы подписать и использовать для себя Бенеке и Милль. Но
если признать тождественность понятий "нормативная дисциплина" и
"техническое учение",то само собой понятно,здесь,как и во всяком техническом
учении, связью, объединяющей логические истины в одну дисциплину,
является не родство содержания, а руководящая цель. Но тогда
явно несообразно ставить логике такие узкие границы, какие ей ставит
традиционная аристотелевская логика, дальше которой, ведь, "чистая"
логика не идет. Бессмысленно ставить логике известную цель и вместе
с тем исключать из нее классы норм и нормативных исследований, связанных
с этой целью. Но представители чистой логики находятся еще
под обаянием традиции; на них еще действует то странное волшебное
влияние, которым в течение тысячелетий пользовалась состряпанная из
бессодержательных формул схоластическая логика.
Такова цепь ближайших возражений, вполне способных ослабить
современный интерес к более точному исследованию реальных мотивов,
которые заставляли великих и самостоятельных мыслителей считать чистую
логику особой наукой, и которые и теперь еще заслуживают серьезной
оценки. Превосходный мыслитель Дробиш, быть может, дал неудачное
определение; но это не доказывает, что его позиция, как и позиция
его учителя Гербарта,а также первого представителя этого учения
- Кантат по существу неверна. Ведь, возможно, что за несовершенным
Drobisch, Neue Darstellung der Logic 4 § 2, S. 3.
Сам Кант хотя и противопоставляет психологическим законам, устанавливающим "каков
разум и как он мыслит", логические законы в качестве "необходимых правил", указывающих,
"как он должен мыслить" (ср. Vorlesungen uber Logik. WW. Hart. Ausgabe, VIII. S. 14), но,
в конечном счете, вряд ли хотел установить понимание логики как нормативной дисциплины.
Это ясно видно из того, что он соподчиняет логику и эстетику сообразно обоим "основным
источникам духа", разумея под последней "науку о законах чувственности вообще", под
первой - (рациональную) "науку о законах разума вообще ".Как эстетика в этом кантовском
смысле, так и его логика не имеют значения дисциплин, в основе которых лежат определенные
цели. (Ср. Критику чистого разума. Введение в трансцендетальную логику. 1. Конец
второго абзаца.)
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
определением кроется ценная мысль, которая лить не получила логически
ясного выражения. Обратим внимание на излюбленное у представителей
чистой логики сопоставление логики с чистой математикой. Математические
дисциплины тоже обосновывают технические учения,
арифметика- практическое искусство счисления, геометрия- землемерное
искусство. И к отвлеченным теоретическим естественным наукам,
хоть и в несколько ином виде, но тоже примыкают технические учения:
к физике - физическая технология, к химии - химическая. В связи с этим
можно предположить ,что и намечаемая чистая логика имеет значение
абстрактной теоретической дисциплины, которая подобным же образом
обосновывает особую технологию - именно, логику в обычном практическом
смысле слова. И так как технические учения вообще пользуются
как фундаментом для возведения своих норм иногда преимущественно
одной теоретической дисциплиной, иногда несколькими, то и чистая логика
могла бы составлять только часть, хотя, быть может, и самую важную
часть фундамента логики в смысле технического учения. Если бы
к тому же оказалось, что собственно логические законы и формы образуют
замкнутую область отвлеченной теоретической истины, которую
никоим образом нельзя уместить в рамки уже разграниченных теоретических
дисциплин, и на которую, следовательно, и должна распространяться
компетенция чистой логики, то явилось бы дальнейшее предположение
- именно, что несовершенство определения понятия этой
дисциплины и неумение представить ее во всей ее чистоте и выяснить
ее отношение к логике как техническому учению способствует смешению
ее с этим техническим учением и порождает спор о том, следует ли
по существу отграничивать логику как теоретическую или как практическую
дисциплину. В то время как одна сторона имела в виду чисто теоретические
и в узком смысле слова логические положения, другая обращала
внимание на спорные определения намечаемой теоретической
науки и на ее фактическое осуществление.
Нас не должно здесь тревожить возможное возражение, что дело
идет о восстановлении схоластически-аристотелевской логики, уже
осужденной историей. Быть может, еще окажется, что эта дисциплина
имеет далеко не столь малый объем и не так бедна глубокими проблемами,
как это подразумевает этот упрек. Быть может, старая логика была
только весьма несовершенным и смутным осуществлением идеи чистой
логики, хотя как почин и первый шаг она имеет свою годность и достойна
внимания. Это презрение к традиционной логике следует, быть может,
считать неправомерным отзвуком чуждых нам теперь настроений эпохи
Возрождения. Исторически справедливая, но по существу зачастую неосмысленная
борьба против схоластической науки естественно направлялась
прежде всего против логики как принадлежащего к схоластике
учения о методах. Но характер неправильной методики, свойственный
формальной логике у схоластиков (в особенности в период вырождения)
указывает, быть может, лишь на отсутствие настоящего философского
понимания логической теории (поскольку она уже существовала тогда).
Поэтому практическое использование ее пошло по ложному пути, от логики
требовалась такая методическая деятельность, до какой она еще не
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
доросла. Ведь и мистика чиселне есть аргумент против арифметики. Известно,
что логическая полемика эпохи Возрождения по существу была
бессодержательна и безрезультатна; в ней говорила страсть, а не теоретическое
убеждение. Зачем же нам руководиться ее презрительными
суждениями? Теоретический творческий ум Лейбница, соединявший в
себе пылкое стремление к преобразованиям, свойственное эпохе Возрождения,
с научной трезвостью нового времени, не хотел ничего знать
об этом антисхоластическом колдовстве. Он заступился теплым словом
за поносимую аристотелевскую логику, хотя и считал, что ее необходимо
расширить и исправить. Во всяком случае, мы можем не считаться с упреком,
что чистая логика сводится к обновлению "бессодержательной
схоластической стряпни формул" до тех пор, пока не выясним смысла
и содержания сложной дисциплины и правомерности открывшихся нам
предположений.
Мы не станем для исследования этих предположений собирать все
аргументы за то или другое понимание логики в их исторической последовательности
и подвергать их критическому анализу. Не этим путем
можно обновить интерес к старому спору; но принципиальные разногласия,
которые не выявились до конца в этом споре, имеют свой особый
интерес, возвышающийся над эмпирической обусловленностью спорящих,
и на них-то мы и остановимся.
§ 14. ПОНЯТИЕ НОРМАТИВНОЙ НАУКИ. ОСНОВНОЕ МЕРИЛО,
ИЛИ ПРИНЦИП, ЕЕ ЕДИНСТВА
Прежде всего установим положение, имеющее решающее значение
для всего нашего дальнейшего исследования: каждая нормативная, а также
и каждая практическая дисциплина опирается на одну или несколько
теоретических дисциплин, поскольку норма ее должна обладать теоретическим
содержанием, отделимым от идеи нормирования (долженствования),
и научное исследование этого содержания является задачей
соответствующих теоретических дисциплин.
Чтобы выяснить это, исследуем понятие нормативной дисциплины
в его отношении к понятию теоретической дисциплины. Законы первой
говорят, как обычно полагают, о том, что должно быть, хотя может и не
быть, а при известных условиях даже не может быть; законы последней,
наоборот,говорят исключительно о том,что есть.Спрашивается,что разумеется
под этим "должно быть" по сравнению с простым бытием.
Очевидно, первоначальный смысл долженствования, связанный с
известным желанием или хотением, с требованием или приказанием, например:
"ты должен слушаться меня", "пусть придет ко мне X" - слишком
узок. Подобно тому, как иногда мы говорим о требовании в более широком
смысле, причем нет никого, кто бы требовал, а иногда и никого,
от кого бы требовалось, так мы часто говорим и о долженствовании независимо
от чьего-либо желания или хотения. Когда мы говорим: "Воин
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
должен быть храбрым", то это не значит, что мы или кто-либо другой
желаем или хотим,повелеваем или требуем это; такого рода мнение скорее
можно понимать так, что вообще, то есть по отношению к каждому
воину, правомерно соответствующее желание или требование; правда,
и это не совсем верно, так как в сущности нет необходимости, чтобы
здесь действительно была налицо такая оценка какого-либо желания
или требования. "Воин должен быть храбрым" означает только, что
храбрый воин есть "хороший" воин, и при этом - так как предикаты "хороший"
и "дурной" распределяют между собой объем понятия воин -
подразумевается, что не храбрый воин есть "дурной" воин. Так как это
оценивающее суждение верно, то прав всякий, кто требует от воина
храбрости; на том же основании желательно, похвально и т. д. воину
быть храбрым. То же мы имеем и в других примерах. "Человек должен
любить своего ближнего" означает: кто не любит своего ближнего, тот
не "хороший" и, следовательно, во ipso (в этом отношении) "дурной" человек.
"Драма не должна распадаться на эпизоды" - иначе она не "хорошая"
драма, не "настоящее" художественное произведение. Во всех
этих случаях мы ставим положительную оценку, признание позитивного
предиката ценности в зависимость от известного условия, неиспалнение
которого влечет за собой соответствующий отрицательный предикат.
Вообще мы можем считать тождественными или, по меньшей мере, равнозначными
формы: "А должно быть В" и "А, которое не есть В, есть дурное
А" или "только А, которое есть В, есть хорошее А".
Термином "хороший" мы пользуемся здесь, разумеется, в самом широком
смысле для обозначения всего ценного в каком бы то ни было отношении;
в конкретных, подходящих под нашу формулу, предложениях
его надо каждый раз понимать сообразно тому роду ценности, который
лежит в их основе, например, как полезное, прекрасное, нравственное
и т. д. Существует столько же многообразных смыслов речи о долженствовании,
сколько различных видов оценки, т. е. сколько действительных
и предполагаемых ценностей.
Отрицательные выражения долженствования не следует понимать
как отрицания соответствующих положительных; как и в обычном смысле
отрицание требования не имеет значения запрещения. "Воин не должен
быть трусливым" не означает неверности утверждения, что воин
должен быть труслив, а означает, что трусливый воин есть плохой воин.
Следовательно, равнозначны следующие формы: "А не должно быть В"
и "А, которое есть В, есть всегда плохое А" или "только А, которое не
есть В, есть хорошее А".
Что долженствование и недолженствование исключают друг друга
- это есть формально-логическое следствие приведенных суждений; то
же применимо и к положению, что суждение о долженствовании не заключает
в себе утверждения о соответствующем бытии.
Очевидно, что нормативными суждениями будут признаны не одни
лишь уясненные нами суждения нормативной формы, а и другие, хотя
бы в них и отсутствовало слово "должно". Несущественно, что вместо
"А должно (или не должно) быть В" мы можем также сказать: "А обязано
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
(или не имеет права) быть В" .Важнее указание на обе новые формы: "А
не обязано быть В" и "А имеет право быть В", которые стоят в отношении
контрадикторной противоположности к двум первым формам. Следовательно,
"не обязано" есть отрицание "должно" или, что то же, отрицание
"не имеет права"; "имеет право" есть отрицание "не должно" или,
что то же, "не имеет права"; это легко видно из пояснительных оценивающих
суждений: "А не обязано быть В" = "А, которое не есть В, еще
не есть в силу этого дурное А"; "А имеет право быть В" = "А, которое
есть В, еще не есть в силу этого дурное А".
Но сюда следует присоединить еще другие суждения. Например:
"чтобы А было хорошим, достаточно (или недостаточно), чтобы оно было
В". Между тем как прежние суждения выражают те или иные необходимые
условия признания или непризнания положительных или отрицательных
предикатов ценности, в рассматриваемых суждениях высказываются
лишь достаточные условия. В иных суждениях, наконец,
одновременно обозначаются и необходимые, и достаточные условия.
Этим исчерпываются существенно важные формы всеобщих нормативных
суждений; им соответствуют, разумеется, также формы частных
и единичных оценивающих суждений, не представляющие ничего существенного
для анализа; из них последние для наших целей вообще не имеют
значения; они стоят всегда в более или менее близком отношении к
известным общим нормативным положениям и могут выступать в отвлеченных
нормативных дисциплинах лишь в качестве примеров для регулирующих
их общих положений. Такие дисциплины стоят вообще вне какого
бы то ни было индивидуального бытия, их общие положения имеют
"чисто отвлеченную" природу и носят характер законов в подлинном
смысле слова.
Мы видим из этого анализа, что каждое нормативное суждение
предполагает известного рода оценку (одобрение, признание), из которой
вытекает понятие "хорошего" (ценного) в известном смысле или же
"дурного" (лишенного ценности) в отношении известного класса объектов;
сообразно с этим, такие объекты распадаются на хорошие и дурные.
Чтобы иметь возможность высказать нормативное суждение "воин должен
быть храбрым", я должен иметь некоторое понятие о "хорошем" воине,
и это понятие не может основываться на произвольном номинальном
определении, а должно исходить из общей оценки, которая давала
бы возможность признавать воинов - сообразно с теми или иными их
свойствами - хорошими или дурными. Здесь, при простом установлении
смысла суждений долженствования, нас не касается вопрос, имеет ли эта
оценка в каком-либо смысле "объективное значение" или нет, следует ли
вообще делать различие между субъективно и объективно "хорошим".
Достаточно отметить, что нечто считается ценным, как будто оно на самом
деле было ценностью и благом.
И, наоборот, если на основании известной общей оценки установлена
пара предикатов ценности для соответствующего класса, то этим
дана возможность нормативных суждений; все формы нормативных
суждений получают свой определенный смысл. Каждый конституцион206
ЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ТОМ 1
ный признак В "хорошего" А дает, например, суждение такой формы: "А
должно быть В"; несоединимый с В признак В^ - суждение: "А не имеет
права (не должно) быть В^', и т. д.
Что касается, наконец, понятия нормативного суждения, то после
произведенного нами анализа мы можем описать его следующим образом.
В связи с основным оценивающим положением и определяемым имНайдя в процессе оценке различие между "хорошим" и "дурным" в
определенном смысле, стало быть, и в определенной сфере, мы, естественно,
заинтересованы в установлении тех обстоятельств и внешних или
внутренних свойств, которые обеспечивают применение предикатов "хороший"
или "дурной"; нам надо также знать, какие свойства не могут отсутствовать
для того, чтобы объекту даннойсферы можно было еще приписать
ценность "хорошего" и т. д.
Говоря о хорошем и дурном, мы вместе с тем в процессе сравнительной
оценки устанавливаем также различие лучшего и наилучшего, худшего
и наихудшего. Если удовольствие есть благо, то из двух удовольствий
более интенсивное и продолжительное есть лучшее. Если познание
представляется нам чем-то хорошим, то все же не всякое познание "одинаково
хорошо". Познание законов мы оцениваем выше, чем познание
единичных фактов; познание более общих законов- например,что каждое
уравнение п-ной степени имеет п корней - выше, чем познание подчиненных
им частных законов - например, что каждое уравнение 4-ой
степени имеет 4 корня. Таким образом, об относительных предикатах
ценности возникают такие нормативные вопросы, как и об абсолютных.
Если установлено конститутивное содержание хорошего или дурного по
нашей оценке, то спрашивается, что следует считать при сравнительной
оценке конститутивно лучшим или худшим; затем, далее, каковы связанные
с этим предикаты ближайшие и дальнейшие, необходимые и достаточные
условия, конститутивно определяющие содержание "лучшего" -
или же "худшего" - и, наконец, "относительно наилучшего". Конститутивные
содержания положительных и относительных предикатов ценности
являются, так сказать, единицами измерения, которые мы прилагаем
к объектам соответствующей сферы.
Совокупность этих норм, очевидно, образует замкнутую в себе
группу, определяемую основным оценивающим положением. Нормативное
суждение, которое выставляет по отношению к объектам сферы общее
требование, чтобы они в возможно большей степени соответствовали
конститутивным признакам положительных предикатов ценности,
занимает в каждой группе сопринадлежащих норм особое положение и
может быть названо основной нормой-Такую роль играет, например, категорический
императив в группе нормативных суждений, составляющих
этику Канта; таков же принцип "возможно большего счастья большего
числа людей" в этике утилитаристов.
ЭДМУНД ГУССЕРЛЬ
Основная норма есть коррелят определения "хорошего" или "лучшего"
в со
...Закладка в соц.сетях
