Жанр: Философия
Философ и теология
..., сам Бергсон поступал
именно так. Он скрупулезно следовал этому пути и в этом нет какой-то
особой заслуги, поскольку другого пути он не знал. Не испытывая необходимости
оберегать себя от какого-либо религиозного откровения или
веры, он выполнил свою работу как философ с тем же спокойствием, с которым
Аристотель совершил свой труд, пребывая в том же состоянии изначального
неведения по отношению к решениям Латеранского или Ватиканского
соборов. Безусловно, философия Бергсона не достигает Бога христианской
теологии, но и Аристотелю не удавалось сделать большего. Тот,
кто рассчитывает на нечто иное, находится во власти иллюзии, которая
хотя широко распространена, не становится от этого меньше.
"Творческая эволюция" - это книга о философии в подлинном смысле этого
слова; более того, говоря языком Аристотеля, это книга о физике. Итогом
физики Аристотеля был вывод о существовании Неподвижного Перводвигателя.
Будучи отделенным от материи и, на этом основании, сверх-естественным,
бог Аристотеля - это всего лишь самый высокий из богов,
первая из субстанций, обособленно от которой в нашем подлунном мире
происходят процессы рождения и разложения. Неподвижный Перводвигатель
отделен от материи, однако он не теряет связи с космосом. При переходе
из области физики в область метафизики природа этого бога не изменяется.
Первый из богов, он продолжает быть первопричиной среди ряда причин;
частью этого ряда первопричина и является. Этот бог абсолютно имманентен
вселенной - так же, как и творческая эволюция имманентна миру,
который она создает. Теология знала, что делать с богом Аристотеля,
- следовательно, она должна была находиться в крайнем упадке, раз
уж ей не удалось найти применения философии Бергсона.
Теолог может возразить, что эти два случая несравнимы. Бога Бергсона
невозможно принять не потому, что он имманентен миру, а прежде всего
потому, что он находится в становлении - как и весь бергсоновский мир
в целом. Напротив, Бог Аристотеля хорош именно тем, что он неподвижен,
- это позволяет представлять его совершенным и, в то же время, бесконечным,
вечным, короче говворя, как неизменную духовную субстанцию, о
которой говорится в решениях Ватиканского собора. Сам Бергсон признает
это позднее. В "Двух источниках..." он говорит, что бог Аристотеля,
"принятый с некоторыми изменениями большинством его последователей", -
это бог статический по своей сущности.
Все это верно, но только в том, что касается бога Аристотеля и при условии,
что мы не станем включать в число последователей Стагирита, как
поступил совсем недавно один теолог, "великих схоластов и всю христианскую
философию в целом". Прежде чем включать бога Аристотеля в традицию
христианской мысли, потребовалось вначале, чтобы он перестал
быть богом аристотеля и стал Богом св.Писания. Такая метаморфоза - как
бы снисходительно мы не относились к формулировкам - все же выходит
далеко за рамки того, что может быть названо "некоторыми видоизменениями".
Чтобы в немногих словах показать существо очень широкого вопроса, приведем
пример одного из подобных "видоизменений", вызывающего бесконечную
череду последствий. Бог Аристотеля - это действительно Неподвижный
Перводвигатель, который, однако, не испытывает от своего положения никаких
затруднений, поскольку он пребывает в бездействии. Это праздный
бог. Будучи мыслью, которая вечно мыслит самое себя в постоянном блаженстве,
он - в качестве причины - даже не приводит в действие вселенную,
как, например, человек заставляет двигаться камень. Вселенная
движется только лишь потому, что испытывает вечное стремление к нему.
Этот бог позволяет себя любить, однако, непонятно, знает ли он, что
его любят, и имеет ли это для него какое-либо значение. Что же может
быть проще, чем представлять неподвижным бога, который занят исключительно
самим собой, и не заботится о вселенной, которой он не создавал.
Напротив, Бог христианской теологии - это Бог-творец по своей
сущности; к этому Богу и возвращается христианская теология, когда,
при помощи философии, она пытается составить представление о Нем, отталкиваясь
от вещей. Христианский Бог не движется, но он действует; мы
знаем о Его существовании именно потому, что Он совершил некое действие.
"Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира
чрез рассматривание творений видимы...", - говорит апостол Павел.
Следовательно, Богу христианской теологии невозможно дать точное определение
в терминах какой-либо философии. Он неподвижен, как и бог
Аристотеля, но Он еще и Бог-творец в той же мере, что и бог Бергсона,
и даже более того. По правде говоря, этот Бог не неподвижен как актуальный,
но недействующий бог, не находится в становлении, как бог, который
творит, он в процессе творения творит самого себя и изменяется
сам. Бог христианской религии трансцендентен по отношению ко всем богам
философии, каковы бы они ни были. Что же предпринял св.Фома? Он
поступил довольно необычно, предложив новое понятие Бога, доступное
естественному разуму настолько, насколько понятие о Боге вообще может
быть доступно. В этом понятии соединяются представления о неподвижном
боге и о боге-творце. В каком-то смысле этим понятием св.Фома был обязан
св.Писанию, в особенности тому отрывку из "Исхода", в котором сам
Бог подтверждает, что Он есть "Сущий"; с другой стороны, св.Фома в
долгу у естественного разума и философии, поскольку это был новый способ
понимания бытия.
В теологии Аристотеля Бог есть чистый акт мысли, которая мыслит себя
самое; у св.Фомы Бог - это так же чистый, поэтому неподвижный акт бытия,
а, следовательно, и возможная причина для существования других
форм бытия. Св.Фома говорит об этом с лапидарной простотой в первом
параграфе, который разбирает спорный вопрос - "De potentia". Всякая
вещь действует в соответствии с тем, чем она является актуально; с
другой стороны, действовать - это значит обнаруживать свое бытие, поскольку
оно актуально; так как божественная природа в высшей степени
актуальна, она обнаруживает себя в высшей степени и самыми различными
способами. Один из них - порождение существа той же природы, что происходит
с появлением Слова; другой - творение, то есть, акт бытия,
когда другие существа получают возможность быть. Поэтому речь идет
вовсе не о том, чтобы вернуться к той истине, что Бог есть неподвижная
духовная субстанция. Pечь идет о том, чтобы сказать всю истину, - это
и делает св.Фома, утверждая, что эта субстанция есть чистый акт бытия,
а это уже совсем иная постановка вопроса. Если Бог является таковым,
то можно сделать вывод, что Бог неподвижен, и, в то же время, что Он
творит, порождает и действует.
Таким образом, мы покидаем языческий мир и вступаем в христианский мир
св.Фомы Аквинского.
Можно было бы предположить, что теологи, осознавшие свой долг и движимые
стремлением утвердить истину веры, в чем и заключается их долг,
установят со всей определенностью, что бог Бергсона - не бытие, а становление.
Это они и сделали в полной мере, но таким образом, что сам
Бергсон, должно быть, был сильно удивлен тем, что ему приходилось слышать.
Ему могли бы также сказать, что подлинное понятие Бога было выработано
св.Фомой, и объяснить смысл этого понятия. Я не знаю, что
Бергсон подумал бы об этом, так как он умер, не высказав своего мнения,
но он понял бы, что ему хотят сказать; тогда бы он, не отказываясь
полностью от своих понятий творческой эволюции и жизненного порыва,
вышел бы за их пределы. Однако, ему без конца повторяли, что Бог
христианской теологии - это и есть бог Аристотеля; воистину, не так уж
удивительно, что он ничего не понял. Не милосердия или проницательности
не хватило христианским критикам Бергсона - единственная причина
того, что они ничего не сказали ему о томистском понятии Бога, единственном
понятии, которое могло привести Бергсона к пониманию своей
ошибки и, вместе с тем, той истины, которую он сам пытался выразить,
заключается в том, что они сами забыли о его существовании.
Да будет мне позволено, чтобы проиллюстрировать то, что я хочу сказать,
выдвинуть обвинение против человека, к которому, тем не менее, я
питаю самое глубокое уважение.
Если уж и был теолог, старавшийся понять Бергсона, бывший состоянии
это сделать и всем сердцем стремившийся к тому, чтобы истина христианской
веры была принята Бергсоном, - то следует назвать имя отца
А.-Д.Сертилланжа. Он пошел так далеко в оправдании всего того, что было
истинным в философии Бергсона, что высшие чины ему порекомендовали
написать другую книгу, способную предостеречь учащихся от тех ошибок,
к которым вело учение Бергсона. Так появилась маленькая книжечка отца
Сертилланжа "Свет и опасность бергсонианства", опубликованная в 1943
году. Упрекая Бергсона за то, что он неправильно понял истинный смысл
христианского учения, в частности, рассматривал христианского Бога как
бездеятельное существо, наш теолог строго выговаривал философу: "Мы
ли, осведомленные о троичных процессах, станем говорить о божественной
неизменности как о смерти?"
Очень уместное замечание. Если это не пустая трата слов, то следует
признать, что процесс продвигается, идет и даже выходит: procedit in
aciem, procedit ex portu. Правда, - говорит св.Фома, - речь здесь идет
о внутренних процессах, подобно тому, как мысль движется в уме, не выходя
за его пределы. Думать не значит изменять, это значит действовать.
Во всяком случае, мы имеем дело с религиозным таинством: et sic
fides catholica ponit processionem in divinis. Бергсон был в состоянии
понять все это, даже если и не мог с этим согласиться; однако, когда
католические критики пытались убедить его в том, что Бог, который
"действует", и есть то бытие, которое было у Аристотеля, они тем самым
создавали для Бергсона непреодолимые трудности. Почему бытие, которое
есть бытие Аристотеля, должно творить? Почему оно должно действовать?
Философия Аристотеля об этом ничего не говорит; Бог является и тем, и
другим в доктрине св.Фомы Аквинского - и Он в высшей степени имеет на
это право, потому что ОН ЕСТЬ СУЩИЙ, иначе говоря, чистый акт существования.
Вот что мог бы сказать томист, однако многие томисты того времени были
в действительности последователями Суареса. В их представлении, Бог
обладает не динамической неизменностью акта бытия, а абсолютно статической
неизменностью сущности, совершенство которой заключается в том,
что она вечно остается неизменной. Для тех, кого удовлетворяет такая
теология, малейшая ссылка на внутренний динамизм Божества кажется подозрительной.
Потеряв Бога св.Фомы, они утратили также ту совершенную
свободу языка, которая была необходима ему для того, чтобы не дать погибнуть
ни одной истине. Бог неподвижен, как об этом сказано у Малахии
/3,6/: "Ибо Я - Господь, Я не изменяюсь"; но св.Писание говорит также
и о движущемся Боге, согласно словам, описывающим Мудрость: "Она более
подвижна, чем все движущееся, и достигает всюду по причине своей подвижности"
/Муд., 7,24/.
Не следует обманывать себя - у св.Фомы нет ничего, что напоминало бы о
бергсонианстве. Можно даже сказать, что он написал IV Наставление своего
комментария на "О Божественных именах", чтобы освободить понятие
Бога от каких бы то ни было следов изменчивости. Бог неподвижен в самом
себе. Не мешало бы, однако, вспомнить о том, что проблема, поставленная
Бергсоном, заключается в поиске причины космического становления,
которое несомненно господствует, уж во всяком случае, в мире. В
то же время, когда заходит речь о Боге как о причине бытия других существ,
человеческий язык не располагает другой терминологией, кроме
той, что описывает движение: "Говорят, что Бог движется, поскольку он
делает все вещи тем, чем они являются, а также поскольку Он содержит
все вещи в Своем Бытии". Если бы Бергсону объяснили это понятие абсолютно
трансцендентного Бога, то можно было бы его упрекать за то, что
он оставил первый принцип вселенной погруженным в свое собственное
становление; но для этого следовало дать ему взамен созданного им понятия
нечто иное, чем понятие Бога, который неспособен творить движение,
не подтвергаясь ему, и присутствовать в потоке становления, не
уносясь вместе с этим потоком. Безусловно, следует точно знать, в каком
смысле богословы говорят, что неподвижный Бог движется и действует
по отношению ко всем вещам; можно сказать об этом следующими словами,
если только они будут поняты - в том числе и самими богословами - в
том смысле, который угоден Богу: quando sacrae Scripturae doctores dicunt
Deum, qui est immobilis, moveri et ad omnia procedere, intelligendum
est sicut decet Deum.
В критических отзывах на доктрину Бергсона мы не найдем подобного томизма.
Его философия, конечно, заслуженно стала объектом для критики,
однако последняя оставляла в тени именно ту сторону учения, в которой
более всего было предчувствия истины, наполнявшего мысль Бергсона.
Св.Фома прекрасно отдавал себе отчет в том, что Бог недвижим, однако у
него не было заблуждений относительно природы этой неподвижности.
Pеванш Бергсона
Иногда случается так, что нужно иметь достаточно смелости, чтобы предоставить
критикам простой и эффективный способ от вас избавиться. Вот
один из таких способов: следует сказать, что, если мы, томисты, ничем
не помогли Бергсону лучше понять самого себя, то он очень помог нам
лучше понять св.Фому Аквинского. Слышите, - скажут они, - он признается
в том, что подмешал в томизм бергсонианство.
Правду необходимо говорить даже тогда, когда рискуешь впасть в противоречие.
Поэтому попытаюсь рассказать о том, что я знаю по собственному
опыту, хотя и отдаю себе отчет в том, что такое свидетельство имеет
свои слабые стороны, а также в том, что я не могу подтвердить истинность
того, о чем пойдет речь. Кто может с точностью рассказать, как
постепенно выкристаллизовались те или иные убеждения, которые каждый
из нас называет своим мировоззрением? Это тем более сложно, что элементы,
из которых складываются эти убеждения, связаны между собой не
отношениями действенной причинности, а скорее отношениями гармонии и
завершенности. Как мне представляется, в моей интерпретации доктрины
св.Фомы Аквинского нет ни одного бергсонианского положения. С другой
стороны, я могу с уверенностью говорить о двух моментах. Первый из них
заключается в следующем. Отец Сертилланж когда-то писал: "Бергсон
очень сильно заблуждался относительно наших доктрин; не станем же отвечать
ему тем же, неправильно истолковывая его учение", И это так,
однако, следует обратить внимание на тот нюанс, что мы в то время сами
серьезно ошибались насчет наших собственных доктрин. Отец Сертилланж -
прекрасный тому пример, если, конечно, я прав в том, что он никогда и
не подозревал об истинном смысле томистского понятия Actus essendi:
акт существования. Теперь скажем о втором моменте. Тот же отец Сертилланж
как-то отметил, и на этот раз я одобряю его слова без каких бы то
ни было оговорок: "Бергсон, безусловно, может нам помочь понять самих
себя, так как, благодаpя ему, мы вынуждены настаивать на тех аспектах
нашего учения, которыми мы были склонны пренебрегать".
Именно это и произошло. Попытаюсь объяснить, что я имею в виду. Дело в
том, что Бергсон сломал ту привычку мыслить, которая была слишком
удобной для вырождающейся схоластики. Тем самым он поставил нас в такое
положение, при котором несоответствие распространенных в то время
интерпретаций св.Фомы действительному содержанию его доктрины становилось
насколько очевидным, что для нас даже вопроса об этом не возникало.
Мы вовсе не хотели услышать от св.Фомы что-то подобное тому, что
говорил нам Бергсон, но бергсоновская приверженность действительно существующему
открывала нам глаза на то, что св.Фома не переставал говорить
нам и чего мы ранее не замечали. Конечно, в наших душах изначально
существовало что-то, благодаря чему мы и смогли распознать эти слова,
а иначе они бы растворились в небытии, как и многие другие слова
до этого. Всякое влияние предполагает некое подобие и сродство. Как
говорил отец Сертилланж, следует признать услугу, которую оказал нам
Бергсон. Я осознаю свой долг, но не потому, что хочу иметь основание
для снисходительности к заблуждениям Бергсона, а потому, что признателен
ему за те истины, которые он нам открыл.
Смысл событий того времени может быть ясен только для тех, кто знает,
как изменялось понятие христианской философии в те годы. Я не собираюсь
рассказывать об этом, так как читателю мой рассказ очень скоро
наскучил бы. Я хочу только, чтобы читатель поверил мне на слово, если
я выдвину следующее предположение, неправдоподобность которого я и сам
осознаю: в начале XX века в Западной Европе преподавателями католических
школ, утверждавшими, что они привержены томизму, истинный смысл
христианской философии св.Фомы был утерян. К несчастью, я вижу, что
причина создавшегося положения еще более невероятна, чем само это положение.
Дело в том, что после XIII века - века самого св.Фомы - эта
болезнь в преподавании христианской философии появлялась вновь и
вновь, и вот тому доказательство. Всякая метафизика покоится на определенном
представлении о первом принципе, которое есть понятие бытия.
Тот, кто понимает бытие иначе, чем св.Фома, будет представлять собой
по-другому и христианскую философию. В XVI веке доминиканец Доминико
Банес, один из наиболее глубоких комментаторов "Суммы теологии", прежде
всего обращал внимание читателя на тот основополагающий факт, что у
св.Фомы акт бытия (esse), пребывая внутри всякого "сущего" (ens), есть
акт актов и совершенство совершенств; после этого Доминико Банес приводит
следующую цитату: "Вот это-то св.Фома и пытается очень часто
внушить своим читателям, однако, томисты не хотят слушать..." Et Thomistae
nolunt Audire; следует должным образом взвесить эти слова: томисты
(скажем так: есть томисты, которые) не хотят слушать то, что пытается
им внушить св.Фома относительно смысла слова "бытие". Так было
еще в начале XX века; в другой работе я пытался объяснить, почему, как
мне кажется, так будет всегда, хотя время от времени будет появляться
такой читатель св.Фомы, который, как Банес, услышит его слова и поймет
их смысл. В наше время было несколько таких читателей; тот, кто возьмет
на себя труд изучить интеллектуальную карьеру ученых, внесших
вклад в возрождение подлинного томизма, придет к зак
лючению, что каждый из них в той или иной мере испытал влияние Бергсона.
Среди причин, вызвавших ту, подчас очень злобную враждебность, которую
некоторые схоласты испытывали по отношению к Бергсону, есть и вполне
обоснованные. Упомяну о нескольких из них. Боюсь, однако, что на этот
раз меня сочтут слишком строгим. Впрочем, не все из этих причин были в
равной степени безупречны. К бергсоновской критике разума отнеслись бы
более снисходительно, если бы то явление, которое он разоблачил в этой
форме, не исходило бы столь разительно на привычки самих его противников
в обхождении с разумом. Объектов для критики и без того было достаточно,
чтобы оставить в стороне эти мелочные соображения.
Хочу указать на еще одно недоразумение, которое заключалось в сопоставлении
философии Бергсона и философии св.Фомы, как если бы эти доктрины
были одного происхождения. Философия св.Фомы - это "христианская
философия" по преимуществу; о философии Бергсона ничего подобного сказать
нельзя, поскольку сам он даже не был христианином. Философские
взгляды, исповедуемые неосхоластиками, которые каждый день ходят на
мессу и нередко принимают в ней участие, безусловно является христианской
философией, хотя сами они предпочитают утверждать, что она не такова,
поскольку они боятся потерять во мнении современников. Эти христиане
считают особенным достоинством их философии именно то, что последняя
не имеет никаких связей с христианской религией. Их заявления
не имеют большого значения, потому что им никто не верит; в то же время,
сами они полагают, что вправе требовать от нехристианских философов,
которые могут пользоваться только резервами естественного разума,
чтобы их философские доктрины так же хорошо, как и их собственные, отвечали
требованиям религии. Это не совсем справедливо и даже не очень
разумно, так как взаимоотношения с другими людьми не могут не осложниться,
если мы упускаем из вида суть того, что делаем сами.
Таким образом, не следует ожидать от Бергсона того, чего нельзя требовать
ни от какой языческой философии. Он не был и не хотел быть ничем
иным, кроме философа, который занимается философией; более того, эта
философия должна была отвечать представлениям о науке, разработанным
Клодом Бернаром, согласно которым каждый шаг ученого должен быть подготовлен
десятью годами научного труда. Схоласты, которые критиковали
Бергсона, сами не имели ни малейшего понятия о такой манере философствования.
Заранее зная все свои заключения, они заботились только о
том, чтобы с их помощью завоевывать умы; Бергсон, со своей стороны, не
знал с самого начала, к каким заключениям он придет; отталкиваясь a
creatura mundi, он смело шел навстречу тому, что он искал по ту сторону
опыта, и ничего не говорило ему заранее, каков будет результат. Его
критики побуждали его подвести итоги. Допуская невероятную интеллектуальную
бестактность, они изначально приписывали Бергсону ошибки, которые,
по их мнению, он неизбежно должен был совершить, несмотря на то,
что они, конечно же, не могли предвидеть ход развития его мысли, будущее
которой не предсказал бы и сам автор, считавший, что подлинная философия
должна быть свободной. Сколько раз он жаловался на это своим
друзьям-католикам! Его подгоняли, ему предлагали высказать свое мнение
по вопросам, ответы на которые у него еще не сложились окончательно.
Свойственная Бергсону скрупулезность разительно отличала его от тех
диалектиков, которые стремились навязать ему целую систему готовых понятий.
Мы приближаемся к тому моменту философии Бергсона, который я лично
считаю ее главным недостатком; затрагивая этот вопрос, я вовсе не собираюсь
упрекать его в чем-либо - просто мне хотелось бы рассказать о
Бергсоне так, как я его понимаю, хотя не исключено и то, что и понимаю
его неправильно.
Не быть христианином еще не означает совершить какую-то ошибку - это
скорее неудача; однако, чем более та или иная доктрина естественным
образом обращена в сторону христианской философии, тем труднее ей
прийти к конечной цели своего пути. Она стремится к цели, которой она
не может достигнуть. Ей не хватает для этого широты видения - даже в
философском отношении - которую дает вера в слово Божие. Именно поэтому
имеющие веру не могут поставить себя на место тех, кто ее лишен.
Бергсон в этом смысле был настолько чистым философом, что даже те точки,
где его мысль ближе всего соприкасалась с христианской философией,
скорее уж походили на встречу двух путешественников, пути которых пересеклись,
хотя попутчиками их и не назовешь. Он далеко ушел в направлении
истины, которую содержит христианская философия; чем дальше он
продвигался, тем больше он познавал глубокую гармонию, существовавшую
между его мировоззрением и концепцией мира в христианстве, однако
констатация этого согласия в его случае была окончанием intelligo ut
credam, нежели началом credo ut intelligam. Бергсона тем более удивляло
это совпадение взглядов, что сам он вовсе не стремился к нему. Куда
бы он не обращал свой взгляд, он не находил другой подходящей религии,
кроме католицизма; но чтобы стать католиком, необходимо вначале уверовать,
а веру нельзя вывести ни из одной философской посылки. На пути
дальнейшего програсса мысли стояла преграда, преодолеть которую, пользуясь
исключительно природными средствами, Бергсон не мог.
Бергсон не только не имел веры, он и не представлял себе, что значит
иметь веру. Дело в том, что он никогда не имел ни малейшего понятия,
что означает это слово в том смысле, который ему придает христианская
теология. Как философ - мы уже говорили, что он и был только философом
- Бергсон ясно осознавал, что существует два типа знания: знание разума,
которое лучше всего может быть представлено наукой, и интуиция,
родственная инстинкту, которая достигает ступени эксплицитного самосознания
в метафизике. Если Бергсону говорили о вере, которая, конечно
же, не может быть отнесена ни к одному из этих двух типов, он не мог
ни на минуту вообразить, что ресь идет о знании в собственном смысле
этого слова. В его представлении это слово связывалось прежде всего с
понятием послушания. Можно было бы сказать, если отвлечься от веры,
что нечто в его душе еще отзывалось на понятие закона, но именно с
этим он и не хотел примириться. Покориться чисто внешнему по своей
природе авторитету и признать истинность определенного числа доктринальных
положений, в то время, как они не могут быть постигнуты ни разумом,
ни интуицией - этого наш философ ни в коем случае не мог себе
позволить. Он так и не сделал ничего подобного; если уж говорить все
до конца, я часто задавал себе вопрос, как представляли себе его будущее
те, кто надеялся на его обращение? Этот философ, настолько скрупулезный
в том, что касается рациональных утверждений, не написавший ни
одной необдуманной фразы, должен был бы сообразовываться с требованиями
диалектиков, чей томизм был довольно сомнительного достоинства, и в
то же время отличался непомерным самомнением. Я не стану потворствовать
низким чувствам, называя их имена. Обращение Бергсона было бы тем
более бессмысленным, что оно потребовало бы от него полного призна
...Закладка в соц.сетях
