Жанр: Философия
Философ и теология
...то-либо мы можем только путем
сравнения ответвлений с самим источником, принадлежностью к которому
они кичатся. Это сложное и требующее больших временных затрат предприятие,
грозящее внести еще больший раздор в ряды тех, кто решит им заняться;
кроме того, в результате мы скорее всего придем к заключению,
что каждая интерпретация доктрины только часть истины - ту ее часть,
которую удалось усмотреть ученому, ошибочно принявшему ее за всю истину.
К раздорам и разногласиям необходимо готовиться, если мы не хотим
пасть духом и поддаться скептицизму. В конечном счете, каждый человек
сам несет ответственность за принятое им решение. Впрочем, если мы будем
надеяться, что обретем в результате наших усилий большую уверенность,
чем та, что допускается самой природой объекта этих усилий, то
мы поведем себя как неразумные (indisciplinatus). Не следует строить
иллюзий - если читатель трудов св.Фомы, все хорошо обдумав, приходит к
выводу, что в своем понимании этой доктрины он идет вразрез с мнением
Каетана или Банеса, при всем их основанном на авторитете знании, то
этот читатель не может не почувствовать некото
рого беспокойства. Казалось бы, все указывает на то, что ошибается он
сам, но, с другой стороны, эти известные ученые противоречат друг другу,
следовательно, расследование не окончено. Всегда и везде следует
помнить заслуженно знаменитую формулу: пусть св.Фома Аквинский сам истолковывает
свое учение. Это означает, что мы должны судить с точки
зрения св.Фомы о комментаторах его произведений, вместо того, чтобы
рассматривать его учение с точки зрения этих комментаторов.
Обучение томизму, конечно, не может на этом остановиться, так как творения
св.Фомы - это целый мир, и даже несколько миров один внутри другого.
Есть мир слова Божия: св.Писание, которое само по себе бесконечно.
Есть мир отцов Церкви, причем изучение произведений одного из них,
по крайней мере, а именно св.Августина, требует целой жизни, наполненной
работой. Есть мир Аристотеля и философии, границы которого отступают
по мере приближения к ним. Наконец, есть мир самого св.Фомы; этот
мир находится в самом сердце остальных миров и освещает их, хотя, в то
же время, он не бросается в глаза и почти неразличим, или, по крайней
мере, никогда не выступает на передний план, так что можно много раз
пройти мимо него и так и не заметить. Впрочем, существует признак, который
если и не всегда, то уж во всяком случае очень часто говорит нам
о его присутствии. Перечислив две, десять или двадцать доводов, свидетельствующих
в пользу того или иного вывода, св.Фома может упомянуть
слово "esse", иногда даже в ряду других слов; это слово было известно
всем, но св.Фома понимает и использует своеобразно. Это понятие подобно
у него лучу света, освещающему все остальное, особенно в том, что
касается метафизики и теологии. Поэтому читатель должен следовать за
ним, когда оно показывается, или же искать его, когда оно спрятано; не
стоит, однако, употреблять его в ущерб другим понятиям, так как сам
св.Фома пользуется им не для того, чтобы затемнить все остальное, но,
напротив, для того, чтобы с помощью этого понятия усилить смысл других.
Почему следует обращаться скорее к св.Фоме, нежели к другим мыслителям?
Прежде всего, потому, что его учение не только не исключает все
прочие, но, напротив, включает в себя все истинное что есть в каждом
из них. Следовать за св.Фомой - это значит быть открытым для любой истины.
Кроме того, потому что Святая Церковь провозгласила св.Фому
"доктором Церкви" и предписывает руководствоваться его учением, которое,
оставаясь верным своему призванию - мудрости - выражает то, что
сама Церковь считает истинным. Мы отдаем себе отчет в том, что доводы
такого рода могут привести в негодование философа-рационалиста, однако
католик к ним прислушаться обязан, тем более, что они небезосновательны.
Христианская мысль, которой было суждено стать полноводной рекой, зародилась
почти две тысячи лет назад, у ее истоков стояли Иисус Христос,
двенадцать апостолов, к которым вскоре примкнул такой необыкновенный
священнослужитель, каким был св.Павел. Препятствий на пути
христианской мысли было более чем достаточно за эти два тысячелетия,
однако, ничто не могло остановить ход ее развития. Почти все эти препятствия,
во всяком случае, наиболее опасные из них, были искушениями
разума, но ни разу выражители мнения Церкви не принесли веру в жертву
разуму. Следует пристально изучить труды Никейского собора, чтобы воистину
убедиться во всем величии происходившего тогда. Арий был человеком
разума, на его стороне был здравый смысл - если уж на то пошло,
то как же не видеть того, что Сын не может быть равным Отцу, которому
Он обязан своим существованием? С человеческой точки зрения, Церковь
не имела никаких шансов выжить, кроме как стать арианской, так как на
этот путь ее звал разум. Действительно, еще бы немного, и весь цивилизованный
мир стал бы арианским. Именно тогда, упорно отстаивая истину,
противоречащую правдоподобию, Церковь предпочла подвергнуть себя этой
ужасной опасности, нежели признать превосходство разума над верой и
этим определить свою судьбу в будущем. Это был всего лишь первый случай
выбора из большого числа подобных ему, когда человеческая осторожность
противилась решению, принятому Церковью; Церковь лицом к лицу
встречалась с великой опасностью, оставаясь верной хранимой ею истине;
эту истину Церковь не может предать именно потому, что непреложно знает
ее тайну. Тайна доверена ей и только ей и больше никому. Церковь
знает, что, отвергнув искушения "суетной философии", она в течение какого-то
времени подвергнется жестоким потерям, однако, поддавшись этим
искушениям, она перестанет существовать.
История не знает другого примера духовного сообщества, членам которого
являются люди, объединенные только любовью к общей истине, превосходящей
возможности разума, и ничем иным, причем это сообщество утверждает
эту истину в течение двадцати веков, ни разу не отступившись от нее.
Не менее тщетными были бы поиски религиозной веры, которая на протяжении
двух тысяч лет служила бы источником для неостановимого потока
умозрительных построений рационалистического характера, да и философии,
занятой определением объекта этой веры, ее защитой от внешних
врагов, предоставлением ей аргументов в ее пользу, а также пытавшейся
хотя бы отчасти уразуметь ту тайну, отказаться от которой она не могла.
Поневоле приходишь в восхищение, когда представляешь себе ту нескончаемую
череду докторов самого различного происхождения, как бы сменявших
друг друга в течение веков и сохранявших в первозданном виде
учение человека, который в течение трех лет проповедовал благую весть
о спасении бедным и простым людям. Всего три года земной жизни и двадцать
веков неустанной работы мысли, которая не позволила никакой земной
власти - властителям, народам, философам - исказить ее даже в самой
малости. Ничто не может заменить в этом случае личного и прямого
знакомства с историей христианской мысли и те, кому жизнь предоставила
возможность познакомиться с ней, выносят из этого знакомства ощущение
того, что в истории неустанно действует некая сверхчеловеческая сила.
Нам известен, по крайней мере, один человек, для которого эти двадцать
веков плодотворных научных трудов, необъяснимых никакими земными причинами,
сами по себе служат несомненным доказательством существования
Бога, непосредственным образом присутствующего в Своей Церкви. С другой
стороны, не исключено, что такой взгляд на историю вырабатывается
в результате долгой жизни, проведенной в ее исследованиях.
Одной веры в Церковь недостаточно для понимания произведений св.Фомы
Аквинского, но, в то же время, такая вера для этого необходима. Без
нее можно понять буквальный смысл - необходимый сам по себе - но никогда
не проникнуть в глубочайший смысл мысли, которая самым преданным
образом служит этой вере. Короче говоря, понимание "христианской философии"
требует, чтобы ее интерпретатор рассматривал эту философию с
подлинно христианской точки зрения. Именно поэтому попытки истолковать
ее как нехристианскую философию обычно заканчиваются неудачей. Напомним,
что здесь речь идет не о философии Аристотеля. В своих комментариях
к произведениям философа св.Фома пытается передать идеи Аристотеля,
а не свои собственные. Св.Бонавентура проводил различие между комментатором,
который добавляет к тексту только то, что необходимо для
его понимания, и автором, основная цель которого - выразить свою собственную
мысль, цитируя других писателей в подтверждение своего мнения.
Когда св.Фома пишет об Аристотеле, он выступает в качестве комментатора,
однако, в книгах "Суммы" и в других сочинениях того же рода он является
автором в полном смысле этого слова; именно там и нужно искать
его собственные идеи. Даже в таком удивительном произведении, каким
является его трактат "О существующем и сущности", стоит лишь копнуть
немного глубже, чтобы достигнуть уровня теологии. Тот исследователь,
который попытается сознательно пренебречь направленностью доктрины,
едва ли поймет ее смысл правильно.
Дело в том, что наиболее оригинальные и глубокие философские понятия
св.Фомы открываются только тем, кто читает как теолог. Влияет это и на
тот метод, которым пользуется в своей работе читатель. Вынося приговор
достижениям философов, теолог берет из их доктрин только то, что может
быть поставлено на службу вере. Он может пользоваться различными философскими
языками, но мы скорее всего ошибемся, если припишем этим языкам
тот смысл, который они имеют в доктринах их авторов. Теолог часто
ссылается на выводы и свидетельства этих авторов - Аристотеля, Авиценны,
Боэция. св.Иоанна Дамаскина, но не к ним следует обращаться за
разъяснениями, а к самому св.Фоме, который заимствует эти свидетельства
условно и поэтому понимать их следует именно так, как он их понимает.
Начинающий томист должен очень осторожно пользоваться различными "филологическими"
методами; при помощи этих методов многие историки надеются
добиться успеха в квази-научном истолковании текстов. Прежде всего
упомянем поиски "источников". Нет сомнения в том, что необходимо
идентифицировать все цитаты и проверить предложенные теологом истолкования,
но этим должен заниматься издатель текста; интерпретатор доктрины
занимается этим только тогда, когда видит, что эта работа не доведена
до конца. Следует различать то, что цитирует автор, от того,
как он этим пользуется и что он под этим понимает. Читая произведения
св.Фомы очень опасно понимать цитаты из трудов св.Августина, Боэция,
Авиценны или, еще чаще, из аристотеля в том смысле, который они имели
в оригиналах. На самом деле лишь иногда эти цитаты имеют первоначальный
смысл; намного чаще они приобретают тот смысл, который им придает
св.Фома. Как теолог, св.Фома нередко сам является источником для своих
источников - это он, а не цитируемые им философы, ставит на службу
постижению веры термины и понятия философского характера.
То же самое можно сказать и о "научном" методе, пользующимся популярностью
уже несколько лет. Он заключается в том, что, прежде чем исследователь
переходит к истолкованию того или иного понятия или положения
томистской доктрины, он должен собрать воедино все тексты, имеющие к
ним какое-либо отношение. Конечно, не следует слишком строго судить
подобное усердие, но, с другой стороны, очень надеяться, что оно поможет
с точностью ответить на поставленные вопросы, тоже опасно. Два
текста, принадлежащие одному автору и содержащие некое понятие, можно
сравнивать только в том случае, если это понятие рассматривается в них
с одной и той же точки зрения и в связи с одной и той же проблемой.
Как часто предполагаемая эволюция понятий, связанная с изменением
смысла, оказывалась не более чем изменением перспективы, необходимым
для использования тех же понятий для решения новой проблемы! Это затруднение
возникает уже на уровне философии, но оно усложняется до бесконечности
в теологической системе, подобно той, которую создал св.Фома;
более заботясь о точности смысла, нежели языка, св.Фома выражает
то, что хочет сказать, при помощи философского словаря других мыслителей.
В этом случае исследователю следует не подсчитывать тексты, а обдумывать
их.
По этой же причине нужно быть очень осторожным, чтобы не ошибиться,
перенося на теологические произведения экзегетические методы, подходящие
для анализа философских трудов. Быть достойным имени томиста вовсе
не означает никогда не ошибаться в том, что касается идей Учителя, да
и кто может похвастаться тем, что он застрахован от ошибок? В то же
время, мы ни в коем случае не должны приступать к изучению его произведений
подобно тому философу, который, дойдя до пределов естественной
теологии, продолжает действовать теми же методами в совершенно отличной
от нее области. Дело в том, что перспектива изменилась - поэтому
прежде всего нам необходимо переосмыслить саму природу используемых
методов. Как бы мы ни углублялись в произведения Аристотеля, сколько
бы ни исследовали дальнейшую разработку его понятия о божественном у
Платона, Плотина и Прокла, мы никогда не выйдем на дорогу, ведущую нас
к теологии, которая - вынуждены напомнить об этом - не является вершиной
метафизики, но лежит вне пределов последней. Говоря другими словами,
теология находится в ином месте. Чтобы войти в ее область, следует
прежде всего окрепнуть в своей вере, то есть не только умом понять необходимость
совокупности положений, считающихся истинными только потому,
что они даны нам в Откровении, но и, как мы уже говорили, принять
добродетель веры в качестве нашего участия в том знании, которое имеет
о Себе сам Бог.
Для четырех основных добродетелей
Она есть добродетель формальная.
Для трех божественных -
Подлинная Благодать (реальная)
Обретя вместе с другими христианами добродетель веры, которая никогда
не разлучается с надеждой и любовью, теолог использует все силы, данные
ему природой, чтобы получить знание об объекте веры, дающее ему
при всей неполноте и относительности этого знания возможность божественного
видения уже в этом мире, при том, что полнота этого видения
осуществится только в мире грядущем. Можно сказать, что теолог в своем
понимании идет против течения и поднимается к своему источнику, стремясь
внутри своей веры достигнуть того сокровенного места, в котором
он уже пребывает, но которое ему хотелось бы увидеть не только как загадку
или как изображение. Никто, за исключением святых, не может претендовать
на скорое осуществление этого желания, однако пытаться все
же стоит, если мы хотим философствовать согласно духу св.Фомы. По
крайней мере, каждый может начать делать это, а об успехе может судить
только Бог. Каков бы ни был его исход, только таким путем достигается
и совершенствуется искусство быть томистом: следует философствовать
внутри веры и так философствовать может только христианин.
*Науку о природе можно продолжать сколь угодно далеко, но она никогда
не достигнет сверхприродного
Будущее христианской философии
Ответ на вопрос, какие формы приобретет христианская философия в грядущих
веках, может дать только время. Кто был в состоянии предвидеть
во времена св.Августина появление св.Фомы Аквинского? Теология обоих
докторов Церкви субстанциально едина, однако форма доктрины св.Фомы
непредсказуема, если мы будем исходить из учения св.Августина. Мы можем
лишь попытаться угадать характер тех изменений, которым может подвергнуться
та и и иная философия, однако, это мы можем сделать, только
обратившись к прошлому этой философии, поскольку другими средствами мы
не располагаем.
Если мы возьмем в качестве примера средневековую схоластику - которая,
кстати сказать, является типичным образцом подобных изменений такого
рода - то мы увидим, что изменения эти происходят при столкновении
двух различных духовных течений. С одной стороны, это научный прогресс,
внезапно заменяющий прежний взгляд на природу новым. С другой
стороны, это христианская вера, воплощенная в Церкви и ограниченная
традицией как в своей терминологии, так и в своем объекте. Если нам
позволят привести довольно грубое, но очень точно отражающее сущность
явления сравнение, то можно сказать, что в результате контакта рождается
новый вид познания, совершенно отличающийся от тех двух, которые
мы упомянули выше, но получивший от них в наследство оболочку доктрины,
включающую в себя цельное видение вселенной, причем данные для
этого предоставляет наука, но основным объектом является возможно более
полное понимание полученного через посредство веры христианского
Откровения. В таком синтезе все исходит из веры и к ней же возвращается.
Можно сказать, что этот синтез рождается из усилия, совершаемого
верой и направленного на достижение такого самопознания, какого она
только способна достичь. Большой научный переворот является для нее
только поводом для обновления этого синтеза путем переосмысления новой
картины вселенной, которую дает изменяющаяся наука, в духе неизменной
христианской веры.
Многие встречи такого рода уже имели место в прошлом. Наше время стало
свидетелем похожего на чудо изменения лица природы и это обязательно
должно быть принято во внимание христианской философией. Папа Лев XIII
настоятельно указывал на необходимость этого в энциклике "Aeterni Patris".
Поскольку человеческий разум может подняться до созерцания нематериального,
только отталкиваясь от того, что материально и доступно
для органов чувств, то "нет ничего более необходимого философу, чем
внимательное изучение тайн природы, а также упорные и напряженные усилия,
направленные на исследование природных объектов". Итак, если в
старое мировоззрение вкрались ошибки, то от них следует избавиться!
Ничто не освободит христианского философа от необходимости быть в курсе
богатейших и все возрастающих научных достижений его времени.
Кто-то может подумать, что этот совет - не более, чем куртуазный жест
со стороны Церкви, адресованный современной науке, довольно грубая
уловка, потребовавшаяся для того, чтобы придать Церкви современный
вид. Ошибочное мнение. Церковь настолько убеждена в истинности веры,
что научный прогресс она рассматривает как возможность соответствующего
прогресса в постижении веры, являющейся самой субстанцией христианской
философии. Никогда не следует забывать слов св.Павла: "invisibilia
Dei...". Чем лучше мы знаем природу, тем большие возможности открываются
для нас в богопознании.
Папа Лев XIII не только дал определение христианской философии, но и
дал образец философствования такого рода, доказав плодотворность самого
этого понятия. Тем более вызывает удивление тот факт, что столь малое
число наших современников - я имею в виду католиков - осознают
этот факт. Папа Лев XIII в истории Церкви занимает место самого значительного
христианского философа XIX века, и одного из крупнейших авторитетов
в этой области за все время существования Церкви. Впрочем, он
недвусмысленно показал, что в состоянии нести все бремя ответственности,
налагаемое этим положением. 19 марта 1902 года, по случаю 25 годовщины
своего избрания римским первосвященником, Лев XIII напомнил о
фактах своей биографии, точнее, о главных актах, принятых во время его
понтификата. Он составил список девяти написанных им энциклик, однако
- и это самое примечательное - расположил их в порядке, отличном от
хронологического, хотя, казалось бы, это было бы проще всего и в наше
время воспринималось бы как нечто само собой разумеющееся. Папа Лев
XIII избрал другой порядок, и если мы задумаемся, почему он так поступил,
то причина вполне понятна уму:
1/ Христианская философия: "Aeterni Patris", 1879.
2/ Свобода человека: "Libertas Praestantissimum", 1888.
3/ Христианский брак: "Arcanus Divinae Sapientiae", 1880.
4/ Франк-масонство: "Humanum Genus", 1884.
5/ Гражданское управление: "Diuturnum", 1881.
6/ Христианское устроение государства: "Immortale Dei", 1885.
7/ Социализм: "Quod Apostolici Muneris", 1878.
8/ Права и обязанности капиталистов и трудящихся: "Rerum Novarum",
1891.
9/ Христианское гражданство: "Sapientiae Christianae", 1890.
Собранные вместе и расположенные в том порядке, который придал им сам
Лев XIII, эти девять энциклик составляют то, что может быть названо
"Corpus Leoninum" христианской философии XIX века. Думаю, что не ошибусь,
если скажу, надо было обладать проницательностью американского
издателя, увидевшего, что этот великолепный доктринальный корпус заслуживает
того, чтобы его опубликовали таким, какой он и есть, - то
есть, с сохранением той структуры, которую сам папа Лев XIII счел нужным
ему сообщить; первой - как рассуждение о методе - в этом списке
должна стоять энциклика о христианской философии. Единственное известное
мне издание этой книги - (прошу прощения у возможно существующих
других ее издателей) - это сборник девяти энциклик, переведенных на
английский язык и выпущенный в счет в Нью-Йорке в 1954 году. Этот великолепный
пример должен, по крайней мере, убедить молодых авторов,
ищущих издателя, в том, что никогда не следует торопиться.
Эти затронутые папой Львом XIII серьезнейшие вопросы (после него их
касались Пий XI и Пий XII) принадлежали к числу тех проблем, ответственность
за которые и несут римские первосвященники. С другой стороны,
трактовка этих проблем показывает, каким образом, не изменяя самой
себе, христианская философия может обновить свое учение. Каждый христианский
философ должен подражать этому прославленному примеру в меру
своих скромных возможностей. Однако, он должен также учитывать, что в
наше время ситуация отличается от того, что происходило в XIII веке.
Если для нас сочинения Аристотеля содержат его философию, то для Альберта
Великого, св.Фомы Аквинского и профессоров парижского Факультета
искусств это было наукой. Когда кто-либо из них оканчивал свои комментарии
к энциклопедии Аристотеля, он считал, что знает и может преподавать
космографию, физику, биологию, психологию и общественные науки.
Что же касается метафизики, то она являлась для этих ученых естественной
теологией, которую следовало принять к сведению, поскольку ее основания
можно было отыскать только в науке того времени. В наши дни
даже среди ученых едва ли найдется человек, который станет утверждать,
что ему удалось усвоить всю сумму знаний, накопленную человечеством.
Именно поэтому современные схоласты пребывают в иллюзии, если они думают,
что преподают философию в соответствии с тем порядком, который
был предписан Аристотелем, - то есть, переходя от наук к метафизике.
Они переходят от науки Аристотеля к тому, что представляется им метафизикой
Аристотеля, хотя преподавание наук давно уже не находится в их
руках. Нередко случается так, что входящий в класс философии ученик
разбирается в науке намного лучше, чем его преподаватель философии. В
наше время, когда ученый, посвятивший себя какой-то одной науке, чаще
всего неспособен постигнуть эту науку полностью, просто смешно претендовать
на энциклопедические научные знания.
Хотелось бы надеяться, что в силу необходимости сами ученые приступят
к сопоставлению самых общих результатов, полученных ими, а также объяснят
их смысл для неспециалистов. Впрочем, это делается уже теперь.
Мы стали свидетелями непрерывного обмена мнениями между Эйнштейном,
Планком, Гейзенбергом, Луи де Бролем, Эмилем Мейерсоном и многими другими
учеными, причем каждый из них пытается дать определение в рамках
собственного вклада в науку, такие, как фундаментальное значение, понятия,
как пространство, время, движение, причинность, детерминация
или же ее отсутствие - одним словом, понятия, названные Авиценной
"communia naturalicum" (общефизические понятия). Не может быть никакого
прогресса христианской философии, пока те, кто ее преподает, пребывают
во вселенной Аристотеля. Это не означает, что в так называемой
"философии природы" нет ничего здравого; речь идет сейчас о науке, но
ведь никто не сможет отрицать, что представления о вселенной, сложившиеся
в науке наших дней, отличаются от того, что может дать нам в
этом отношении "философия природы".
Будущее христианской философии, таким образом, зависит от наличия или
же отсутствия научного образования у теологов; Конечно, образование
это не может не быть ограниченным, но оно должно быть достаточным для
того, чтобы теологи могли воспринимать диалоги известнейших ученых -
не только в области математики или физики, но и биологии, как и во
всех прочих областях естественнонаучного знания, где познание природы
уже достигло уровня доказательности. Это не должно повлечь за собой
презрения к Аристотелю, потому что оно не приведет нас ни к чему хорошему.
Когда философ определяет движение как "деятельность способного к
движению, поскольку оно способно к движению", он не только не говорит
ничего неистинного, но и, напротив, выражает очень глубокую истину.
Те, кто не понимает этого, могут смеяться сколько им угодно. Просто
это определение дано не с точки зрения науки, а с точки зрения философии
- мы имеем перед собой метафизическое определение бытия в становлении.
Мы должны не утрачивать старое знание, а приобретать новое, однако,
никто не сможет этого сделать, если не будет понимать языка науки
нашего времени именно так, как его понимают ученые, которые на нем
говорят. Для будущего христианской философии очень важно, чтобы всегда
находились теологи, способные понимать этот язык, так как в случае,
если они не воспримут важнейшие научные зак
...Закладка в соц.сетях
