Жанр: Философия
Философ и теология
...емаловажно также и то обстоятельство, что, опровергая
эти заблуждения, Бергсон не просто заимствовал те аргументы, которые
были выдвинуты против науки IV века до н.э., он черпал свои опровержения
именно из самой науки XX века.
Для нас, молодых католиков, увлеченных философией, это было событием
огромного значения. До этого все, что мы говорили о метафизике, было
отягощено долгами, которые мы могли игнорировать как христиане, но не
как философы. "Как же быть с Кантом и Контом?" - спрашивали нас иногда.
Что мы могли ответить на этот вопрос? Следовало ли открыть книгу
блестящего Себастьяна Pейнштадлера или какого-либо из его собратьев?
Criticismus refutatur, Positivismus refutatur, - такой ответ был бы
слишком простым. Само собой разумеется, что, объявляя ложной apriori;
любую философскую доктрину, которая по своему характеру или по своим
выводам противоречила истинам христианской религии, они были абсолютно
правы с теологической точки зрения, однако это все же не объясняло,
почему философия их противников оказывалась ложной. С появлением Бергсона
положение на поле брани и смысл борьбы существенно изменились.
После того, как этот новый борец вышел на ристалище, отрицание метафизики
именем современной науки столкнулось лицом к лицу с утверждением
метафизики на основании точного продолжения той же самой науки. Позитивизм
потерпел поражение от философии, которая была еще более позитивной,
чем он сам. Демонстрируя большую по сравнению с критицизмом и
сциентизмом требовательность в том, что касалось научности, Бергсон
тем самым наносил им сокрушительный удар.
Надо было жить в те годы, чтобы понять, какое освобождающее по своему
характеру влияние имело учение Бергсона. В начале он и сам не представлял
себе, что его философия сыграет поистине революционную роль.
Леон Брюнсвик спросил его однажды, что он думал о своей диссертации
"Непосредственные данные сознания", когда нес рукопись Жюлю Лашелье.
"Вы, наверное, отдавали себе отчет, - говорил Брюнсвик, - что эта работа
будет событием?" "Да, нет", - ответил Бергсон. Затем, после минутного
раздумья, добавил: "Я даже припоминаю, что тогда говорил себе:
"Как это глупо".
Бергсон уже успел привыкнуть к своим собственным идеям, когда я в 1905
году открыл, наконец, для себя эту книгу. Вряд ли то восхищение, которое
я испытывал, читая ее в первый раз, сможет повториться. Я читал,
возвpащался к началу, никак не мог позволить себе перейти ко II главе,
поскольку уже I-ая с очевидностью доказывала, что сражение выиграно.
Как передать в нескольких словах, что со мной происходило тогда? Меня
пленяли не столько конечные выводы, сколько сам способ получения этих
выводов. Взять хотя бы новый подход к проблеме качества. Что говорили
по этому поводу наши неосхоластики? Именно то, что "качество - это акциденция,
дополняющая субстанцию как в ее бытии, так и в ее действии".
Это определение истинно, однако, оно не продуктивно. Бергсон, в свою
очередь, призывал к внутреннему постижению этой категории. Вместо того,
чтобы давать ей внешнюю дефиницию, он подводил читателя к усмотрению
внутренней сущности качества, познанию его на опыте и, в конечном
счете, к очищению самого понятия качества от всяких привнесений количественного
характера.
Значение первой главы работы "Непосредственные данные сознания" было
настолько велико, что его даже нелегко определить. Нападая со стороны
прежней категории качества, с целью вернуть этому понятию его подлинный
смысл, Бергсон разбивал первое звено той цепи, которая была создана
количественным дертерминизмом. Впервые за много веков метафизика
осмелилась вступить в решительную битву и выиграла ее. За этой победой
последовали другие: дух освобождался от психологического детерминизма;
свобода была восстановлена в правах - она не просто декларировалась,
но и была с очевидностью показана на конкретных фактах; душа, освобожденная
от материальности, возвращалась к жизни; механический детерминизм
- это ключевое звено религии сциентизма - получал надлежащее ему
место как в области духа, так и в области природы; появилось, наконец,
понимание мира как продукта творческой эволюции - источника все новых
и новых изобретений, чистой длительности, развитие которой оставляет
позади себя, как побочный продукт, материю.
Нам много раз говорили, что с метафизикой покончено - она мертва. Наши
учителя сходились во мнении только по одному вопросу - что метафизика
более не существует. Однако то, чего мы ждали от Сорбонны и в чем она
нам отказывала - с гордым сознанием возложенной на нее миссии - мы получили
с избытком в Коллеж де Франс, единственном государственном
учебном заведении, преподавание в котором было тогда свободным. Мы -
молодые друзья метафизики, которым Бергсон помог выбраться из пустынных
пространств сциентизма, - будем всегда испытывать глубокую признательность
по отношению к Коллеж де Франс!
Когда в 1907 году мы, наконец, смогли познакомиться с погружившей нас
в какой-то интеллектуальный транс картиной природы, которая представала
нашим взорам в "Торческой эволюции" Бергсона, мы не могли поверить
своим глазам. Конечно, все это в определенной степени выходило за пределы
нашего понимания. Было бы просто оскорбительно претендовать на
быстрое проникновение в смысл этого учения, созданного в результате
долгих трудов первоклассного философа, как будто бы мы были в состоянии
проверить ее основания, просчитать сопротивление материалов, из
которых она создана, и безошибочно определить общую прочность строения.
Для этого надо было не спеша все обдумать, самому пройти намеченный
философом путь - иначе говоря, в одиночку пуститься в опасное
предприятие. Правда, казалось, что ветер в то время дул в необходимом
направлении. По счастливой случайности, которую можно было счесть делом
провидения, именно тогда теология вновь обнаружила языческую философию
(тем более подлинную, чем более в ней было языческого); и эта
философия предоставила ей поле деятельности, в котором природа была
уже совсем близка к благодати - единственному источнику, который мог
бы даровать совершенство. Свое слово должен был сказать св.Фома Аквинский.
Мы все еще ждем его. Мы никогда еще не видели и, можно надеяться, никогда
не увидим вновь другого такого примера мудрости, столь плохо
справляющейся с задачей, которую она по полному праву считает своей.
Судить философов, опираясь на Откровение, исправлять их ошибки, восполнять
пропущенное имя - какая грандиозная задача; однако, чтобы приуспеть
в этом деле, необходимо также знать и понимать эти философские
учения, для чего требуются усилия, трудолюбие и время. К сожалению, не
было именно времени, а отнюдь не трудолюбия.
В этом виноваты прежде всего христианские философы. При сложившихся
обстоятельствах они вели себя в соответствии с их собственной традицией:
вначале они заявляют, что не станут заниматься теологией, которая
не входит в область их интересов и компетенции, однако стоит им наметить
основные положения своей философии, как они уже сломя голову бросаются
в теологию и принимаются за богословскую экзегезу в свете развитых
ими новых философских принципов. Так поступил, к примеру, Декарт
- сначала он заявил в своих "Pассуждениях о методе" об отделении философии
от теологии, а затем он взялся продемонстрировать, что можно говорить
о чуде пресуществления, пользуясь им же выработанными понятиями
материи, субстанции и акциденции.
Но это означает двойную ошибку. Прежде всего, теология создавалась
усилиями всей Церкви, а не отдельных людей; поэтому только очень самонадеянный
человек может попытаться видоизменить ее. Теология имеет
своим основанием Слово Божие, догматы веры, объясняющие их тексты, решения
церковных соборов и одобренные Церковью толкования, которые им
давали великие теологи. Каждое из этих фундаментальных положений было
изучено, обсуждено, подвергнуто самой суровой критике Отцами Церкви и
церковными соборами - от Никейского до Ватиканского. Pечь идет об определении
церковной веры - иначе говоря, о самой ее жизни. Тем самым
Церковь не канонизирует какую-то определенную философию - она только
хочет определить в абсолютно точных терминах ту истину, которую она
исповедует, чтобы таким образом исключить возможность ошибочного понимания,
которое может принести существенный вред. Философу тут просто
нечего делать. Как-то раз на конференции в Сан-Франциско знаменитому
юристу Бадевану понадобился обыкновенный технический консультант для
осуществления литературной редакции текстов. Он передал последнему ту
часть Хартии, в которой речь шла о вопросах опеки, и сказал: "Не меняйте
ни единого слова! Все эти решения уже проверены на практике и
многие из них уже юридически узаконены судом в Гааге. Не трогайте их!"
Его устами говорила сама мудрость. Еще строже должен быть запрет на
любое индивидуальное вмешательство в те решения, которые сам Папа
римский произносит от имени вселенской Церкви и в соответствии с ее
традицией.
Христианские философы, которые решились на такое вмешательство во время
модернистского кризиса, совершили двойную ошибку, во-первых, они,
не имея на то никаких прав, взялись за теологию, о которой они почти
ничего не знали; во-вторых, судя по тому, как они это сделали, их
восприятие было прямо противоположной действительному положению вещей.
Когда-то теолог Фома Аквинский взял на себя ответственность, заставив
служить философию Аристотеля задачам становления теологии как науки;
теперь же философы пытались использовать для такой реставрации теологии
философию Бергсона, которая была одинаково чужда как философам,
так и теологам. На это могут возразить, что христианское сознание
должно было обратить внимание на происходившую в то время революцию в
философии; это справедливое замечание, однако философы - в том числе и
христианские - не имели права во имя бергсонианства предпринимать теологическую
реформу, тем более, что осуществлять эту реформу их никто
не уполномачивал. Тем не менее, они все-таки сделали это. Одни из них,
руководствуясь благими намерениями, стали объяснять Церкви смысл слова
"догмат", как будто Церковь существовала так долго, не зная этого, и
нуждалась в их разъяснениях; другие предпочитали растолковывать для
теологов истинный и подлинно религиозный смысл слова "Бог", поскольку,
как они утверждали, до философии Бергсона Бога обычно представляли себе
как какую-то вещь. По их словам, все было "овещено". Если бы они,
по крайней мере, выражали свои мысли точнее и просветили нас, как же
следует, по их мнению, представлять себе все это! Куда там! Одобренные
церковными соборами определения могут кому-то не нравиться, однако
всем известно совершенно точно, что они хотят сказать. Так называемая
"бергсоновская" теология самосозидающегося и находящегося в вечном
становлении бога не давала никаких четких дефиниций. Сделать это она
была просто не в состоянии. Церковь, в свою очередь, не могла равнодушно
взирать на подобный хаос и не потерпела бы открытой ухурпации
своего авторитета и функций.
Теологи справедливо расценили безрассудную выходку этих философов как
провокацию, однако и они находились во власти иллюзии, которая, при
всей противоположности предыдущей, все же не могла не вызывать опасений.
Не так уж трудно себе представить, как поступил бы св.Фома в подобном
случае - более того, нам даже известно это. В XX веке, так же,
как и в XIII, св.Фома сказал бы: "Еще одна философия! Чего же она стоит?
Отбросим все то, что в ней имеется ложного, возьмем все истинное и
доведем эту истину до совершенства". Его не могло испугать появление
новой философии, потому что знал, как следует в таком случае поступать
теологу. Но его преемники превратились в философов. Они также обладали
своей собственной философией, которая включала в себя истины, полностью
доступные естественному разуму.
По этой причине новую философию они воспринимали не как теологи, в
чем, собственно, и заключалась их обязанность, а как философы - то
есть не в свете Евангелия и в духе Церкви, а на Каетане и Суаресе;
впрочем, они оставили за собой право в соответствии с традицией схоластов
быстро уничтожить противника при помощи какого-либо из соборных
постановлений. Такие действия отвечали букве закона, но их было недостаточно.
Хаос достиг в то время своего апогея. Теологи относились к бергсонианству
как философы, но их философия была всего лишь философией теологов.
С другой стороны, Бергсон не был христианином. Тот, кто рассматривал
его доктрину с точки зрения христианской философии, приписывал
ему обязанности, которыми он никогда не был связан, и задачи, которых
его философское умозрение - может быть, самое чистое со времен Плотина
- никогда не ставило перед собой, будучи языческим по своей сути. Но и
это еще не самое главное. Pазорвав связь с живительным источником теологии
св.Фомы, разделив его доктрину на две части - христианскую теологию,
с одной стороны, и более или менее аристотелевскую философию, с
другой, - они погубили двадцативековое дерево христианской философии.
Они подрубили его корни и лишили его питательной влаги. Христианские
противники Бергсона позаботились лишь о том, чтобы устроить ему хорошую
взбучку, хотя в их силах было спасти новую философию, которая, как
египетское золото, обогатила бы их самих.
Теологи, боровшиеся тогда как философы против бергсонианства, с тактической
точки зрения занимали самую невыгодную позицию, какую только
можно себе представить. Все они считали себя философами неосхоластического
типа. Сущность такой философии хорошо известна. Лежит ли в ее
основе аристотелизм Фомы Аквинского, или аристотелизм Дунса Скота, или
аристотелизм Суареса, или же какая-нибудь другая его разновидность,
такая философия своей задачей ставит создание корпуса доктрин, который,
при переходе от изучения философии к изучению теологии, не только
не вызовет в мировоззрении учащегося никакого разлада фундаментального
характера, но и, напротив, поможет ему увенчать достижения разума истинами
Откровения. Эта работа всегда оканчивается успешно, так как то,
что вначале преподносится как философская доктрина, на самом деле является
частью какой-либо теологии, первые шаги которой уже неразрывно
связаны с верой. Когда теология начинает использовать выводы философии
такого рода, она всего лишь возвращает себе свое же достояние. Однако,
того, кто захочет воспользоваться ею как самой обыкновенной философией,
с целью вести борьбу против других философских систем в области
разума и естественного знания, ждут неисчислимые трудности. Борьба будет
неравной - если христианин и имеет все преимущества, пока он говорит
на языке теологии, он теряет всю свою силу как только начинает довольствоваться
простым философствованием, как если бы он и не был
христианином.
Два обстоятельства определяли тогда ситуацию. Христианская мысль уже
пережила в XIII веке подобный кризис и благодаря св.Фоме Аквинскому
(но не ему одному) она вышла из него победительницей. Прибывающая волна
аристотелизма угрожала подменой истины христианской религии философствованием
аристотелевского типа, который оставлял за религией
только веру, намереваясь завладеть разумом и его заключениями. Теология
предотвратила эту смертельную опасность, продемонстрировав,
во-первых, что здравое функционирование разума в области философии никоим
образом не противоречит истине Откровения; во-вторых, что теология,
самая осторожность которой есть проявление смелости, может воспользоваться
открытиями философии, чтобы придать строго научную форму.
Полный успех предприятия следует отнести на счет того неоценимого преимущества
философии Аристотеля, заключающегося в том, что она выражает
в точных терминах все, что несомненно истинно в чувственном опыте.
Собственно говоря, Аристотель никогда и не претендовал на большее. Его
метафизика очень часто напоминает словарь. Идет ли речь о субстанции и
акциденции, о форме и материи, об акте и потенции, об изменении и покое,
о становлении и распаде, философ задает себе следующий вопрос:
"Что означают эти слова, когда их используют в философии?" Поэтому-то
и в наше время весь мир признает его ответы на эти вопросы правильными.
Пользуясь языком Аристотеля, можно изложить практически любую философию,
что и делалось постоянно на протяжении столетий. Этим занимаются
еще и сегодня.
Достаточно взглянуть на словарный состав разговорного языка, чтобы
убедиться в этом. Материал какого-либо процесса или статуи, неправильная
форма суждения или произведения искусства, - актуальные события в
киноновостях, реализация возможности; различение понятий "протранство",
"место", "положение"; сотни других слов того же происхождения -
все эти примеры говорят нам об одном и том же. В своем основании аристотелизм
- это прежде всего определенный язык. Многие в этой черте усматривают
его слабость, однако именно она является причиной его удивительной
долговечности. Почему же теология не может воспользоваться
этим языком для того, чтобы выработать определения для религиозных истин?!
Именно этим и занимались схоласты XIII века - насколько успешной
была их деятельность говорит хотя бы тот факт, что учение одного из
них - св.Фомы Аквинского - постепенно стало нормой церковного обучения.
Хорошо известно, что св.Фома был объявлен покровителем всех католических
школ и что обязанность следовать его учению, в настоящее время
закрепленная правом, имеет в буквальном смысле силу закона.
Все эти факты достаточно хорошо известны; мы напоминаем о них только
для того, чтобы читатель мог представить себе, что должен был чувствовать
католик, когда некоторые христианские философы и даже теологи
позволяли себе вольно ободиться в правилами Церкви. Правда все это
имеет лишь второстепенное значение, но все же подобные чувства понять
нелегко. Неожиданное решение Церкви принять текую доктрину в качестве
нормы своего учения, конечно же, не может толковаться как простое
предпочтение, о котором каждый волен думать, что хочет. Признание исключительного
положения теологии св.Фомы, являясь итогом многовекового
теологического опыта, когда томизм был предметом дискуссий и критики,
означает, что Церковь видит в ней подлинное и точное выражение хранимой
ею веры. Если мне позволят выразить здесь мое личное мнение, то
мне кажется, что самое удивительное заключается в том, что чем лучше
мы знаем св.Фому, тем яснее становится, что этот выбор был с делан
верно. Церковь в очередной раз оказалась права. Поэтому трудно понять
тех католиков, которые, руководствуясь некими соображениями философского
порядка и не имея на то никаких полномочий, позволяют себе ниспровергать
учение св.Фомы, в то время как истинность этого учения подтверждалась
многочисленными соборами в течение многих веков, а Церковь,
сделав его всеобщей нормой, признала в нем адекватное выражение христианской
истины.
Еще одно обстоятельство имело большое влияние на ситуацию в то время.
Всемирно признанное учение Аристотеля, о котором сам Бергсон сказал,
что оно намечает главные черты "естественной метафизики человеческого
разума", включало в себя еще и физические представления и космологию,
которые н сегодняшний день устарели, хотя и были замечательными для
своего времени. Конечно, физика Аристотеля тоже изобилует понятиями,
которые всегда и везде останутся истинными. Сегодня эту часть учения
Аристотеля называют философией природы, чем-то вроде промежуточного
знания между наукой и метафизикой. Однако сам Аристотель никогда не
делал различия между этой частью своего учения и физической наукой в
собственном смысле этого слова; она и была для него физикой - наукой о
вечных концентрических сферах вселенной, движимых своим же стремлением
к свободной от материи первоформе, Неподвижному Перводвигателю. В этой
вселенной все постоянно находится в движении, за исключением Перводвигателя,
вечно пребывающего в блаженстве; вместе с тем, в этой вселенной
не происходит ничего нового. Мир, по Аристотелю, существовал всегда;
звезды и прежде двигались точно так же, как и теперь; даже в нашем
подлунном мире, где непрестанно рождаются и умирают все новые и новые
индивидумы, виды вечно остаются теми же, какими они и были. Дополненное
в тех основополагающих пунктах, в которых оно вступало в противоречие
с учением Церкви, взять хотя бы к примеру вопрос о необходимости
существования несотворенной вселенной, это научное и философское мировоззрение
было увековечено в неосхоластике. Именно это мировоззрение
противопоставляли Бергсону его христианские противники до того момента,
когда в 1907 году достигшее предела вредоносности модернистское
движение было осуждено Ватиканом.
В то время кризис сознания охватил широкие круги молодых католических
философов, с симпатией относившихся к философии Бергсона. Их беспокоили
не столько так называемые "бергсонианские" теологии. Слишком расплывчатые
и, надо сказать, довольно неосновательные, они были явно написаны
ненастоящими теологами. О том, что представляет собой подлинная
теология - особенно теология св.Фомы - эти молодые люди, как мы уже
отмечали, не имели никакого представления; однако, они очень хорошо
почувствовали, что новые теологии типа !как если бы" плохо выражали
сущность их веры, да и, кроме того, имели мало общего с философией
Бергсона. По отношению к этому коренному вопросу схоласты 1900-ых годов
были безусловно правы, но в том, что касалось философии, их критика
была менее действенной. В этой области неосхоластика не смогла сказать
ничего существенного; Бергсон, напротив, именно здесь достиг наибольших
успехов. Нам могут возразить, что наши схоласты все-таки спасли
истину веры, но ведь это схоластика живет верой, а не вера схоластикой.
Только те, кто никогда не переставал молить Бога о свете, в котором
они тогда так нуждались и которому не были причастны, прошли
невредимыми через этот кризис.
Существуют эпохи, когда в сознании людей происходят внезапные мутации.
XIII век был, безусловно, одной из таких эпох - именно в то время
христианские народы открыли для себя греческую науку и философию. XVI
век является другим примером того же рода - тогда Галилей впервые в
истории увидел своими глазами, как одну из так называемых небесных
сфер, отрицая существование последней и разрушая греческий космос, пересекает
комета. XIX век также можно отнести к числу таких эпох - в
результате тщательных наблюдений и упорных раздумий в своей книге
"Происхождение видов путем естественного отбора" Чарльз Дарвин установил,
что существующие ныне виды отличаются от тех, что были раньше.
Вместе с этим открытием аристотелевское представление о животном и
растительном царствах (так же, как ранее это уже случилось с его космографией)
перестало существовать. В отличие от греческого, мир в
представлении современной науки имеет свою историю. Это неожиданное
слияние исторического и естественного - областей, которые прежде разделялись,
если даже не противопоставлялись - навсегда останется для
будущих исследователей отличительной чертой конца XIX и начала XX веков.
С того времени перед нашими глазами очень быстро сменяли друг
друга различные миры. Те из нас, кто родился в мире Ньютона, перешли в
мир Эйнштейна; они с трудом ответили бы, в каком мире они находятся
сегодня. Даже философия Бергсона отстает в этой гонке. Ей так и не
удалось окончательно войти в мир Эйнштейна. Как бы ее не оценивали,
трудно отрицать, что настаивая на изменении, становлении, протяженности,
одним словом, на творческой эволюции, его философия никогда не была
философией современной науки.
Упорство, с которым многочисленные схоласты настаивают на сохранении
всех философских привилегий за аристотелевским взглядом на мир, тем
труднее понять, что никогда еще мир, как его представляет себе наука,
не был так близок к миру св.Писания. Ветхий Завет рассказывает об истории
происхождения мира, то есть о череде моментов, в которые появляются
различные элементы физического космоса, затем виды растений и животных
и, наконец, человек. Нет ничего более непохожего на тот вечный
и несотворенный мир Аристотеля, который населяют неизменные виды -
мир, враждебный истории как в ее возникновении, так и в ее протекании.
Св.Писание может обойтись и без науки - оно не более нуждается в мировоззрении
Эйнштейна, чем в мировоззрении Аристотеля. Pелигиозные догматы
находятся в области, которая настолько недоступна для лабораторных
опытов, что Церковь, хранящая Истину, может не беспокоиться об изменениях,
которые наука вносит в представления о природе. Следовательно,
не было никаких причин для того, чтобы теологи не попали под влияние
Бергсона. Тем не менее, хотелось бы отметить тот парадоксальный
факт, что доктрине Бергсона противопоставляли философию Аристотеля
именно в тех пунктах, где Бергсон ближе, чем греческий философ, подходил
к учению христианских догматов.
Одно из отрицательных последствий такого отношения заключалось в том,
что оно создавало ложное впечатление абсолютной несовместимости доктрины
Бергсона и теологии св.Фомы Аквинского. Здесь можно привести свидетельство
Шарля Пеги. Так как католические критики Бергсона были томистами,
или выдавали себя за таковых, Ш.Пеги, не имевший никакого
представления о св.Фоме Аквинском, был вынужден верить им на слово.
Поэтому все атаки, которые велись против бергсонианства под знаменем
томизма, неизбежно воспринимались им как раздор между Бергсоном и
св.Фомой Аквинским, причем Бергсон нередко изображался нап
...Закладка в соц.сетях
