Жанр: Философия
Философ и теология
...бы воспользоваться ею. На
этом основании теология - так, как ее представлял себе св.Фома - обладает
способностью познавать ea quae in diversis scientiis tractantur,
и не только познавать, но объединять и разделять, сравнивать и выносить
суждения. Так же, как и общее чувство познает объекты различных
чувств в свете своего собственного единства, теология, не являясь ни
одной из отдельных философских дисциплин, рассматривает последние в
том уникальном освещении, подобном тому, которое присуще знанию Бога.
Когда, после всех этих лет, отмеченных неясностью мысли, это истинное
понятие схоластической теологии осветило все своим светом, все факты
встали на свое место, и проблемы, ранее казавшиеся неразрешимыми,
вдруг разрешились сами собой. Средневековые схоластические доктрины
были, конечно же, теологиями; ни одна из них не была философской системой;
их главнейшие проблемы, их методы, то озарение, благодаря которому
эти проблемы были разрешены, - все это было иным, нежели в философии.
Вместе с тем, теологические доктрины Альберта Великого, Бонавентуры,
Фомы Аквинского, Иоанна Дунса Скота, Уильяма Оккама были богаты
оригинальными находками, многие из которых перешли затем в такие
философские дисциплины, как метафизика, ноэтика, эпистемология, этика,
неотъемлемой составляющей частью которых они с тех пор и являются. Если
теологические выводы, сделанные в средние века, смогли превратиться
в философские выводы XVII века и более позднего времени, то это означает,
что принадлежа теологии, они изначально были рациональными.
Трудность понимания, с которой мы сталкиваемся, возникает по той причине,
что мы сами создаем обедненное понятие теологии, которое широко
распространилось в наше время, и ставим его на место истинной схоластической
теологии, универсальной и, в то же время, единой науки, по
образу самой божественной науки.
Столь плохо понятое отношение св.Фомы к философии и философам объясняется
тем же. Пьер Дюгем некогда разоблачил непоследовательность томизма,
и это разоблачение не забыто и поныне. Если рассматривать томизм
как философскую доктрину, - писал Дюгем, - то он подобен мозаике,
очень удачной, конечно, но сделанной из кусочков и обрывков, разнородное
происхождение которых выдает неосновательность всего строения. Пьер
Дюгем просто воспринимал теологию как философию. Томизм, созданный
при помощи различных философских заимствований, не более эклектичен,
чем единое знание, принадлежащее "общему чувству", которое основывается
на данных пяти чувств. Теология св.Фомы может использовать философские
знания различного происхождения, но она не сводится к ним. Теология
отбирает и дополняет их; именно ей известна та, недоступная для
философии, точка схождения, к которой все эти знания тяготеют, сами
того не подозревая. Ни одно из учений, которые были восприняты томистской
теологией, не проникает в эту теологию до тех пор, пока она не
преобразует их в свете веры и слова Божия. Те экзегезы, которые историк
философии разоблачает как чрезмерные домогательства или нарушение
научных норм, не являются, с точки зрения теолога, ни чрезмерностью,
ни ошибкой; скорее уж их следует рассматривать как призыв, с которым
теолог обращается к философам, - призыв обменять их истину на Истину с
большой буквы. Именно для того, чтобы сделать такой обмен возможно более
легким, св.Фома так часто обращается к философам с предложением
наполнить старые формулы новым смыслом. Тот, кто станет читать произведения
св.Фомы как философские, будет неизменно сталкиваться с трудностями.
Свойственная этому теологу любовь к произвольному по видимости
собиранию различных философий и к ни с чем не сообразующемуся их
столкновению, едва ли свидетельствует о том, что он плохо разбирался в
философии. Невозможно создать единую философию из идей Платона, Аристотеля,
Плотина, БОэция, Авиценны, Аверроэса и многих других, однако
мы имеем право сравнивать их философии, находить прот
иворечия между ними, требовать от каждой из них ее последнее слово, ее
высшую истину, чтобы затем направить все эти учения к еще более возвышенной
теологической истине, в лоне которой они могут соединиться,
поскольку эта Истина пребывает над ними.
Пьер Дюгем был бы прав, если бы доктрина св.Фомы действительно была
задумана как объединение различных и противоречивых философий, однако
историк философии приписать ему подобный замысел просто не имеет права.
Значение этих доктрин для св.Фомы вытекает из той теологической
критики, которой он их подвергает. Платон никогда не выводит дух за
границы идеи Блага; дойдя до этой точки, дух в его философии останавливается
и не видит возможности продолжать свой путь. В метафизике
Аристотеля нет ничего более высокого, чем неподвижный Перводвижитель.
Авиценна не знает ничего, что было бы выше Первого Необходимого. В
этом месте своих рассуждений каждый из этих философов останавливается,
дойдя до конечной точки своего пути. Ни один из них не хочет объединить
свои усилия с усилиями других философов - более того, каждый из
них упорно противится этому. Будучи пленником своего "пути", каждый из
них отрицает возможность итого. Только теолог знает то высшее, где все
эти пути сходятся.
Эта, неизвестная философам, точка схождения, о которой теолог сообщает
некоторым из философий по своему выбору, есть не только новая возможность,
но так же по, мнению теолога, еще и удовлетворение того стремления,
которое влекло каждую из них, хотя сами они того и не знали.
Теолог знает, что тот Бог, к которому тяготеют все эти философии и которого
ни одна из них не может достигнуть, - это и есть тот единственно
истинный Бог, являющийся началом его собственной теологии. В то
время, как всякому философу доступен лишь один путь, св.Фома в своей
теологии видит сразу пять путей, служащих вехами на дороге, которая
ведет к "Я есмь" - той вершине, с которой теолог взирает на усилия философов
и выносит им свой приговор. С высоты веры теолог спускается к
философам, догоняет их, какое-то время идет вместе с ним, затем опережает
их; достигнув, наконец, той цели, к которой все они стремились,
он приглашает всех их присоединиться к нему. Можно ли упрекнуть в неуверенном
эклектизме эту теологию, которая постоянно призывает разум к
бесстрашию? Quantum potes, tantum aude! Счастливы те языческие философии,
которые под руководством охраняющей их теологии вышли за тот предел,
который был им предназначен судьбой! Подобная удача была редкостью
в прошлом. Однако теперь, когда потеряно даже истинное понятие
теологии, они становятся просто невозможными. Поэтому не стоит удивляться,
что в этом отношении наша эпоха может записать на свой счет
полное поражение, но и оно столь благородно, что также заслуживает того,
чтобы над ним поразмыслить.------------------------------------А +K
LА 0
Случай Бергсона
Трудно поверить, что потребовалось сорок лет, чтобы вновь открыть то,
что было у всех перед глазами - стоило лишь узнать, что именно следует
читать. Однако все было именно так. Подобное недоразумение стало возможным
потому, что в период, отделяющий нас от XIII века, свершился
глубочайший, способный затмить самую природу томистской теологии, переворот.
Неизменность и верность традиции, которыми гордятся некоторые
школы, очень часто оказываются лишь видимостью. Нередко они сами не
могут узнать себя, если спустя долгое время им покажут портрет, запечатлевший
их юношеский облик. Между 1905 и 1939 годами католический
философ должен был пройти через многочисленные сомнения, потратить
много времени, очень часто двигаясь в неверном направлении, чтобы
вновь обрести те понятия, которыми он должен был обладать изначально.
Эти годы можно было бы потратить с большей пользой, нежели восстанавливая
прошлое, поскольку едва ли существовало более достойное внимания
время, чем первая треть XX века во Франции. В философском отношении
эти годы были для нас временем Бергсона. В первый раз после Декарта
Франции посчастливилось стать родиной одного из тех редкостных людей,
которыми являются великие метафизики. Под этим именем мы понимаем человека,
который, направляя свой взгляд на мир и рассказывая о том, что
он видит, создает новый образ мира - не так, как это делает ученый -
обнаруживая новые законы или же новые структуры материи, а скорее
по-другому, все более проникая в самые глубины бытия. Бергсон выполнил
именно эту задачу - все мы были свидетелями обновления, которое оказалось
настолько простым, что мы были удивлены, как это мы не могли это
сделать сами. Бергсон показывал нам новый мир по мере того, как он сам
открывал его. Трудно найти такие слова, которые передали бы сохранившиеся
у нас и по сей день восхищение, благодарность и привязанность по
отношению к Бергсону.
Тому человеку, который пожелает с достаточной точностью представить
себе, что значила для нас философия Бергсона, следует запомнить одну
дату. Бергсон в моей памяти был и остается прежде всего автором "Творческой
эволюции", завершившей первую ступень его философской карьеры.
Все, что он опубликовал в этот период - "начиная с "Эссе" и кончая
"Творческой эволюцией" - было написано как-бы в одном ключе. Прочитанные
по нескольку раз и послужившие предметом долгих раздумий, эти сочинения
Бергсона давали всеобъемлющую интерпретацию (не в деталях, конечно,
но в основных чертах) мира и человека, в котором мир достигает
ступени самосознания. Мы чувствовали, что он оказал решающее влияние
на наше формирование и обучил нас тому видению , согласно которому
вселенная оказывается познаваемой. В определенном смысле можно сказать,
что многие из нас так и не пошли дальше. Для меня откровение
Бергсона обрело свои окончательные формы в 1907 году, когда была опубликована
"Творческая эволюция". В тот момент он дал мне все то, что
могло быть для меня полезным, и сказал все то, в чем я в то время нуждался.
Я, конечно, продолжал штудировать эти великие книги, однако у
меня было такое ощущение, что Бергсон полностью выполнил свою миссию;
то, что он мог еще сказать, было бы не развитием, а всего лишь продолжением,
пусть и драгоценным. В течение тех долгих двадцати пяти лет,
которые отделяют "Творческую эволюцию" от "двух источников морали и
религии" он, как нам было известно, работал над теми же проблемами,
однако, мы без нетерпения ожидали плодов его раздумий.
Если говорить честно, то мы вообще ничего не ожидали от его нового
труда. Созданная Бергсоном философия природы была для нас своего рода
освобождением. О себе могу сказать, что в этом отношении я очень многим
обязан ему, и у меня никогда не станет духу отрицать мой долг. Тем
не менее, в том, что касается религии, дело обстоит иначе. Я в то время
уже был верующим и знал, в чем заключается существо моей религии;
поэтому те усилия, которые я прилагал для того, чтобы сделать мою веру
более глубокой, чтобы прийти к более полному постижению тайны религии,
не позволяли мне искать другую дорогу. Я уже жил внутри моей религии,
когда Бергсон только отправился на поиски своей. Как я мог ожидать от
него открытий в той области, самый смысл которой был для него недоступен
из-за отсутствия личного опыта?
"Два источника" были опубликованы в 1932 году. Со мною тогда произошло
нечто неожиданное, чего я не могу ясно объяснить самому себе. Еще менее
удается мне оправдать это состояние, поскольку я понимаю, что в
моей реакции присутствовали элементы иррационального, если не сказать
неразумного. Отдавая дань вежливости, я сказал автору полагавшиеся в
таком случае комплименты, а затем, сделав для книги хороший переплет,
поставил ее вместе с прочими на полку моего книжного шкафа, где я и
оставил ее, стыдно признаться, так и не прочитанной. Только сила моего
восхищения Бергсоном может внести ясность в мое поведение. Я никогда
не смешивал философию с религией. Если уж речь действительно зашла о
религии, то это означает, что затронут самый важный вопрос всей моей
жизни, хотя я и знал, что книга Бергсона не выходит за границы философии.
Впрочем, этого и следовало ожидать, и я принял бы этот факт, если
бы он относился к любому другому философу, идеи которого не были так
прочно связаны с моими размышлениями; но мысль о том, что Бергсон открыто
пустился в авантюру, которая, как я заранее знал, была обречена
на провал, - эта мысль мучила меня ужасно. Как бы то ни было, я все
равно опоздал и ничего не мог сделать для того, чтобы предотвратить
катастрофу, но быть ее свидетелем я не хотел.
Я вовсе не собираюсь утверждать, что я тогда поступил разумно; я просто
рассказываю то, что произошло. Мне претила идея пуститься вместе с
моим учителем, которого я так любил, в паломничество по всем тем местам,
которые я знал с детства. Источники религии невозможно найти там,
где кончается философия; если уж мы собираемся говорить о религии, то
следует исходить из нее, так как религия не имеет источника - она сама
является источником; другого пути к ней просто не существует. То, что
мне хотелось бы узнать о религии, Бергсон был просто не в состоянии
мне сообщить. Какое-то беспокойство не позволяло мне приступить к чтению
этого последнего произведения - лишь позднее, после того, как я
сам уже установил смысл слов "вера" и "теология", я решился взяться за
чтение этой книги. С первых же страниц ее очарование вновь захватило
меня. Иногда я на мгновение прерывал чтение и откладывал книгу - так
мы иногда хотим задержать течение музыки, чтобы она никогда не кончалась,
хотя она должна протекать, чтобы существовать. С другой стороны,
книга подтвердила мои худшие опасения - даже более того. Не то, чтобы
отдельные фразы или эпизоды оказались неудачными, - вся книга была,
как говорится, "не на тему". Сам автор прочно обосновался снаружи, за
пределами темы, да так там и остался.
К первому впечатлению добавлялось и еще одно. Читая книгу несколько
отстраненно - благодаря моей вере и временной дистанции - я почувствовал,
что опыт целой жизни получает, наконец, свой истинный смысл. Эта
работа Бергсона, хотя она и не была в состоянии пролить новый свет на
вопросы религии, все же могла бы стать поводом для обновления перспективы
в христианской философии, прелюдией к новой эре изобилия учений.
Следует отметить, что задача не заключалась в том, чтобы реформировать
томизм при помощи новой философии. Предмет теологии - это истина христианской
веры, которая не подвержена изменению: Церковь не может менять
теологию всякий раз, когда какому-либо философу будет угодно
предложить новое видение вселенной. Напротив, речь шла о том, чтобы
преобразовать философию, наполнив ее светом томизма. Не антитомистская
революция, совершенная философией Бергсона, а революция внутри самого
бергсонианства, совершенная теологией св.Фомы Аквинского. Такой переворот
становился вполне законным, поскольку сам Бергсон открыто перешел
границу, разделяющую две территории, и, покинув область философии,
вступил в область религии. Впрочем, поскольку не нашлось никого, кто
взялся бы за это дело, нам никогда не узнать, что бы это могло дать.
Если уже чего-то и не хватало, то, во всяком случае, не философии -
все философские материалы, необходимые для этого предприятия, были
собраны, выверены и приведены в порядок благодаря гению Бергсона; оставалось
только их очистить и расположить в соответствии с духом теологии,
но в этот момент обнаружилось, что Мудрость забыла о своей исконной
роли - служить путеводной звездой для волхвов. Может быть, она
просто была занята другими делами. Как бы то ни было, теология отсутствовала.
Без философии схоластическая теология не может существовать. Теологии
такого рода и различаются-то в зависимости от того, у какой философии
они заимствовали инструментарий. Без Плотина не было бы теологии
св.Августина, без Аристотеля - теологии св.Фомы. Чтобы поставить философию
себе на службу, теолог непременно переистолковывает и дополняет
ее; иногда в результате получается нечто лучшее и в философском отношении,
однако сам теолог не создает этих философских доктрин - он находит
их уже готовыми и удовлетворяется лишь тем, что использует их.
Объясняется это просто. Философия пребывает в области обыденного. Она
всецело принадлежит этому миру подобно науке, или искусству. Поэтому
ей чужда религиозная вера - философия просто ею не занимается. Вот почему
философия оказывает большую услугу теологии всякий раз, когда
последняя может заручиться ее поддержкой. Следует иногда позволить и
естественному разуму сказать свое слово, если мы собираемся доказать,
что сам по себе он не противоречит религиозной истине. Без природы не
было бы и благодати. Бергсон сделал теологии вдвойне неожиданный подарок
- он создал философию, которая, с одной стороны, была свободна от
любых связей с религией; с другой стороны, эта философия была столь
вдохновенна, что христианская теология вполне могла воспользоваться ею
для своих нужд. Все было готово, для этого, но ничего не произошло.
Теологи оставили эту работу философам, которые не обладали необходимыми
знаниями, чтобы выполнить ее; сами же теологи удовлетворились тем,
что оставили за собой право критиковать результаты и констатировать
ошибки.
Если судить по внешним признакам, которые, как правило, дают плохое
представление о действительном положении вещей, то может показаться,
что религиозное образование Бергсона не было столь уже глубоким. Его
единоверцы иногда с горечью упрекали его за то, что он так плохо знает
свою религию. Но даже если допустить, что его обучение религии было
самым общим и, к тому же, кратковременным, то и в этом случае нужно
быть очень самоуверенным человеком, чтобы пытаться судить о том, какой
след могло оставить в душе такого ребенка, каким был Бергсон, даже самое
поверхностное религиозное образование, помноженное на постоянное
влияние среды. Далее я попытаюсь объяснить, почему мне кажется, что
это влияние не было столь уж незначительным. Следует признать, однако,
что весь склад мышления Бергсона является чистейшим продуктом французского
университетского образования, которое Бергсон получил в парижском
педагогическом институте. Я намеренно обращаю внимание на то,
что он учился в педагогическом институте, поскольку я не знаю другого
учебного заведения, выпускник которого стал бы разыскивать учебное издание
Лукреция или смог бы самостоятельно познакомиться со всеми
представляющими для него интерес достижениями современной науки, дать
своим современникам философию мирового значения и выработать неподражаемый
образец французского философского языка. Молодым бумагомарателям
наших дней нравится думать, что Бергсон писал дурно; не мешает,
однако, помнить о том, что совершенство философского стиля заключается
в том, что слова служат точному выражению мысли. Чтобы судить об этом,
надо хотя бы отчасти самому быть философом. Что бы там ни говорили,
следует отметить, что, будучи французом до мозга костей, Бергсон очень
рано проникся уважением к научному знанию, которое во Франции со второй
половины XIX века было широко распространено и глубоко укоренилось.
Противниками Бергсона всегда были Спенсер и Тэн, но прежде чем
вступить с ними в борьбу, он должен был освободиться от их влияния. У
Бергсона в течение всей его жизни, помимо склонности
к сциентизму, сохранялся вкус к основанному на фактах и экспериментально
проверенному знанию, которое, в случае невозможности экспериментального
контроля, по крайней мере, является продолжением опыта.
Все сказанное выше настолько верно, что схоласты даже ставили ему в
упрек эту черту; я вовсе не хочу сказать, что это обвинение ни на чем
не основано и даже попытаюсь показать, с чем оно связано, однако мне
кажется невероятным, что Бергсону в этом отношении могут противопоставлять
Аристотеля. Если речь действительно идет об Аристотеле, а не
об аристотелизированном св.Фоме, то едва ли отыщется другой философ,
более похожий на Бергсона по его склонности к эмпирическому знанию,
стремлению сначала убедиться, что он имеет дело с научной реальностью,
наконец, по той старательности, с которой он сопоставляет свои заключения
с конкретными фактами, которые по всеобщему признанию эти заключения
подтверждают. Просто не верится, насколько наши схоласты склонны
забывать, что доказательство существования Неподвижного Перводвигателя
выводится Аристотелем при помощи физики. Этот бог философов занимает
вершину космографии IV века до P.Х., так же как жизненный Порыв Бергсона
венчает космогонию XX века н.э. Как бы не различались Аристотель
и Бергсон в многих отношениях, объединяет их то, что они никогда не
меняли метода. Когда Бергсон решил приступить к философии религии,
прежде всего он задался следующим вопросом: что говорит по этому поводу
опыт? Последователям Аристотеля, так же, как и тем, кто причисляет
себя к таковым, новая философия предоставляла неограниченные возможности
для сотрудничества.
Многие тогда ответили отказом - они утверждали, что Бергсон умаляет
значение разума, а главное достоинство Аристотеля в том, что он был
сторонником интеллектуализма. Переходя к обсуждению этого упрека, сразу
же чувствуешь упадок духа. Попытаться все же необходимо.
Философия Бергсона была настолько глубоко проникнута уважением к научному
знанию, что мы не можем, не впадая в противоречие, обвинить его в
презрении к разуму. Просто в тот век, когда истинное понятие разума
было утрачено, Бергсон постарался, отталкиваясь от распространенных в
то время представлений, вернуть разум в его собственные границы. Мы
еще затронем этот вопрос, так как он имеет первостепенное значение.
Отметим только, что, по глубокому убеждению Бергсона, философ, будучи
далеким от презрения к разуму, действующему в пределах им же установленной
компетенции, не должен удовлетворяться рациональным познанием
вещей, данных ему в опыте, - он всеми своими силами стремится к более
точному соответствию своего знания природе вещей.
В этом отношении философия Бергсона является критикой дурного использования
рассудка слишком придирчивым и никогда не удовлетворяющимся
интеллектом. Это правда, что Бергсон не рассчитывал на то, что при помощи
интеллекта можно достигнуть глубочайших слоев реальности, но не
следует забывать, что он боролся против дурного использования разума,
который, выступая от имени науки, пользуется этим, чтобы отрицать самую
возможность метафизики. Если интеллект сам устраняется от метафизического
познания, то метафизику следует обратиться в другую инстанцию.
В том, что касается науки в собственном смысле этого слова, Бергсон
ставил в вину интеллекту только его неспособность постигать объекты,
существование которых сам же интеллект отрицает именно потому,
что, по его же признанию, он неспособен понять их.
Правильнее будет сказать, что Бергсон всегда представлял себе исследование
философского характера по образцу научного исследования. Случилось
так, что именно ему доверили его коллеги деликатнейшую миссию
подвести итог тому, что сделал Коллеж де Франс для философии с момента
своего возникновения. Pабота неблагодарная, так как, по правде говоря,
единственная услуга, оказанная Коллеж де Франс философии, заключалась
в том, что его выпускником был Бергсон. Однако философ не стал отказываться.
Со скрытой иронией он воспользовался предоставленной ему возможностью
для того, чтобы рассказать о том, "Чем философия обязана
Клоду Бернару". В представлении Бергсона этот ученый подарил философии
понятие научного исследования, которое философам не мешало бы взять на
вооружение. "Философия не должна быть систематической", - сказал Клод
Бернар; Бергсон пошел дальше - он напомнил о том, что наш интеллект
уже природы, частью которой он является; "способность наших идей в
данный момент охватить ее в целом, вызывает сомнения". Далее Бергсон
добавляет: "Постараемся же сделать нашу мысль как можно более широкой,
заставим работать наше соображение, разобьем, если потребуется, сковывающие
нас рамки; но не станем суживать реальности по мерке наших идей
- напротив, наши идеи должны стать шире, чтобы соответствовать реальности".
Это объявление войны интеллектуальной лени едва ли свидетельствует
о враждебном отношении к интеллекту. Никто не понимал этого
лучше, чем Ш.Пеги, который всегда сохранял верность глубинному духу
учения Бергсона. В нескольких предложениях ему удается очень точно определить
ее суть: "Бергсонианство вовсе не сводится к запрещению мыслительной
деятельности. Эта доктрина предлагает постоянно сопоставлять
идеи с реальностью, о которой в каждом из случаев идет речь".
Таким образом, Бергсон был, как мне кажется, именно тем философом,
предназначение которого заключается в теологическом опыте. Он не был
христианином; нас даже уверяют в том, что он не был и хорошим иудеем;
следовательно, с определенной степенью уверенности можно сказать, что
он был язычником, но именно это качество и делает Аристотеля столь
ценным для схоластов всех времен. Когда Бергсон, как и Аристотель, говорит
о том, что рассудок подтверждает некоторые выводы, которыми дорожит
христианская теология, то можно быть уверенным, что это не замаскированная
религиозная апология, но действительно спонтанное согласие
между разумом и религией.
Итак, мы обнаруживаем, что, по счастливой случайности, отталкиваясь от
научных представлений своего времени, так же, как рнее это проделал
Аристотель, Бергсон очень скоро пришел к разоблачению сциентизма, материализма
и детерминизма, которые сами теологи считали своими опаснейшими
врагами. Н
...Закладка в соц.сетях
