Жанр: Философия
Философ и теология
...раткое изложение двенадцативековой истории, которое
дано в энциклике, - вы не найдете там ни одного имени, которое не
принадлежало бы теологу, и, вместе с тем, это имена людей, внесших
значительный вклад в приумножение достояния философии: patrimonium
philosophiae plurimum locupletarunt. Если бы слова папы Льва XIII нуждались
в подтверждении, то свидетельства истории оказалось бы вполне
достаточно. Феномен философии XVIII века необъясним ни по своей сущности,
ни по своей форме, если мы не примем во внимание иудео-христианское
Откровение, четырнадцать веков существования теологии, в течение
которых теологи, основываясь на вере, неустанно искали разума.
Это применение разума для нужд веры и в самой вере, но приобретшее в
конечном счете научную форму, и есть "схоластика". По сравнению с трудами
Отцов Церкви схоластика - не столько новая доктрина, сколько новый
интеллектуальный стиль, соответствующий тому времени, когда христианская
традиция, внезапно обогащенная вкладом аристотелизма, усвоила
большое количество новых научных и философских понятий. Августину
пришлось изучать Плотина, однако в произведениях последнего мы не находим
науки, а только метафизику - иначе говоря, естественную теологию,
а также этику. Напротив, стоит лишь раскрыть комментарии св.Фомы
к трудам Аристотеля, чтобы самому увидеть характер произошедших изменений.
Христиане взялись в то время за дело, которое, если и не было
новым само по себе (так как уже Боэций начитал этим заниматься), то,
во всяком случае, было для них новым - мы имеем в виду глубокое изучение
философии и ее различных дисциплин. Нет спору, что это изучение
преследовало все ту же цель, а именно: содействовать искупительной
миссии Слова Божия. С другой стороны, оно требовало усилий особого рода
и имело вполне определенные ориентиры - изучить философию и научиться
философствовать. В цепи средств и целей каждое средство в свою
очередь представляет собой цель, которая имеет временный, переходный
характер. Чтобы от математики перейти к физике, необходимо какое-то
время посвятить занятиям чистой математикой. Необходимо изучить латинскую
грамматику, даже если мы всего лишь хотим читать Вергилия.
Ученые средних веков должны были заниматься чистой философией, так как
у них не было другого способа научиться философствовать для служения
христианской истине. И они овладели этим ремеслом, следствием чего было
такое широкое применение философской спекуляции в изучении слова
Божия, что иногда оно даже казалось чрезмерным - вызывало опасения,
например, что слишком мало места остается собственно изучению Писания,
которое является сердцевиной всего христианского обучения.
В XIII веке еще сохранялось некое равновесие. Как правило, в таких
учителей, как Альберт Великий и Фома Аквинский, которые уже очень широко
использовали философию, философами в те времена не называли; тонкое
понимание оттенков значения не позволяло называть этим именем кого-либо
кроме язычников и неверных. Отцы Церкви и те, кто продолжал их
традицию, именовали друг друга "святыми". Что касается представителей
нового стиля, то они были "философствующими", то есть теми, кто применяет
философию в деле изучения и преподавания божественного Откровения.
Чрезмерное увеличение того внимания, которое уделяли теперь философии,
потребовало ввести "чистую" философию в качестве предмета изучения
в христианских школах. Так появилась новая дисциплина, получившая
название "схоластической философии". Наиболее значительным последствием
этого события было возникновение "схоластической теологии",
которая в отличие от схоластической философии, мыслилась как изучение
слова Божия как такового. Мы могли бы заменить название "схоластическая
теология" более простым - "теология"; дело в том, что, хотя это
слово и принадлежало традиции и было известно всем, тем не менее, можно
пересчитать на пальцах сочинения, носящие название "теологический"
или "теология", которые были созданы со времени Юстина и до появления
"Суммы" св.Фомы. Пока ничем, кроме теологии не занимались, не было и
необходимости в особом названии для сочинений такого рода. Для того же
св.Фомы оно не было еще в полной мере привычным - если мы и находим
его в названии "Суммы", то на страницах этой книги оно появляется
сравнительно редко. Это старинное слово начали в то время употреблять
по-новому. В отличие от теологии, схоластическая философия не меняла
своей природы, однако, испытывала сильнейшее искушение изменить ее. Не
так-то легко было посвятить все свое время освоению философии как
средства - по-другому изучить ее просто невозможно - и вместе с тем,
не задерживать на ней внимания слишком долго, превращая ее тем самым в
самоцель. Всякое предприятие предполагает какой-то ри
ск, но в этом случае опасность, на которую неоднократно указывали
средневековые теологи, была предусмотрена, взвешена и допущена вполне
сознательно. Конечно, не обошлось и без неудач, причем некоторые из
них были достаточно серьезными, однако тем, кто склонен чрезмерно обличать
реальные злоупотребления в распространении философии внутри теологии,
не следует забывать, какая опасность грозила христианской вере
в случае отказа от философии. Христианство вошло бы в современную эпоху,
не имея никакой связи с прогрессом науки и философии; неспособное
поддерживать с ними диалог, христианство не смогло бы защитить себя в
случае нападения извне и в конечном счете было бы не в состоянии озарить
науку своим светом.
Общее положение, сложившееся тогда, представить себе не так уж трудно.
По необычайному повороту, который приняли исторические события, исламский
мир, чьи ученые и философы в значительной мере способствовали
появлению и развитию схоластической философии, стал закрытым для философии
в тот момент, когда христианский мир начал ее широкое освоение.
Pезультаты, как говорится, налицо. Эрнест Pенан очень точно определил
их в своей лекции на тему "Исламизм и наука", которую он прочитал в
Сорбонне 29 марта 1883 года. Обучение, которое было полностью сосредоточено
на том, чтобы привить детям кораническую веру, породило целые
поколения, вплоть до конца XIX века остававшиеся в своем сознании наглухо
закрытыми для каких бы то ни было внешних влияний. Мы не знаем
другого примера подобной интеллектуальной стерилизации целых народов
при помощи их религиозной веры. Если кто-то сомневается в этом, то будет
вполне достаточным сравнить, кем были берберы (и, шире, народы,
живущие в северной Африке) до исламского завоевания и кем они стали
после него. Почти все латинские Отцы Церкви - африканцы по происхождению:
Тертуллиан - из Карфагена, нумидиец Арнобий - из Сикки, его ученик
Лактанций, св.Киприан - из Карфагена, Викторинус Африканский, бербер
св.Августин - одним словом, все эти достойнейшие представители латинской
патристики, так хорошо изученные Полем Монсо в его монументальной
работе "Литературная история христианской Африки"; сколько даров
получила римская Церковь от Африки, в то время как сама она могла
похвастаться только трудами св.Амвросия! Схоластика, о вреде которой
так много говорили, уберегла Запад от того бедствия, последствия которого,
к счастью, изживаются и в мусульманских странах. "Своеобразие и
уникальность схоластических теологов, - говорится в энциклике, - было
в том, что они соединили самыми тесными узами науку божественную и науку
человеческую". Схоластических теологов слишком часто упрекали за
это, чтобы можно было поставить под сомнение тот факт, что они это
все-таки сделали.
Если говорить об указаниях восстановить в школах способ философствования
св.Фомы и даже его "мудрость", то, в том виде, в котором это указание
чаще всего представляют - то есть, вне связи с историей и с
текстом энциклики (логическим выводом из этого текста и является) -
оно не имеет никакого смысла. На чем основаны такие привилегии? Pазве
другие схоластические теологии и философии не подошли бы для этой цели
так же хорошо?
Причины выбора философии св.Фомы объяснены в энциклике посредством исторической
перспективы. Прежде всего, опираясь на вполне определенные
тексты, Лев XIII постарался доказать, что выбор был сделан не им, а
Церковью; сам же он лишь подтвердил его, собрав свидетельства предшествовавших
ему римских первосвященников и црковных соборов прошлых
времен, свидетельствовавших в пользу томистской теологии. Это и есть
подлинное основание для сделанного выбора, и смысл его очень важно понять
правильно. Он означает, что в начале XIV века и на все последующие
века Церковь нашла правильное выражение своей сущности в учении
св.Фомы Аквинского. Поэтому Церковь знает, что в этом учении она найдет
нетронутыми, вместе с ее собственной мыслью, все сокровища Откровения
и традиции, органическим образом упорядоченные, истолкованные и
объясненные благодаря поставленному ей на службу естественному разуму.
Появление такой доктрины означало, что был доведен до совершенства genus
philosophandi, "способ философствования", начало которому было положено
Отцами Церкви со II столетия христианской эры. То обстоятельство,
что выбор пал на томизм, означало не противопоставление его какому-либо
другому учению; так Церковь воздавала почести всей совокупности
христианской традиции в произведениях мыслителя, который, будучи
наследником этой традиции, лишь довел ее до совершенства. Нет нужды
повторять здесь хвалебные слова в адрес св.Фомы, которые лишены смысла
для тех, кто не живет, как говорили прежде, в постоянном общении с ангельским
доктором. Тот, кто знаком с его трудами, не нуждается в описании
их достоинств. Слова Каетана, так верно и тонко подметившего в
предисловии к своему комментарию, что св.Фома приготовил много счастливых
открытий для тех, кто решится усидчиво и упорно изучать его произведения,
всякий может принять на свой счет. Многих людей эта похвала
(которую находят чрезмерной) раздражает, поскольку эти люди не знают,
о чем идет речь. Только рассматривая томистскую доктрину в контексте
истории Церкви и в то же время с точки зрения личного опыта, можно понять
как ее необходимость, так и те почести, которые ей воздавали.
Насколько мы можем судить, папа Лев XIII вовсе не собирался ни обязывать
кого-либо, ни рекомендовать или даже советовать кому-либо употреблять
формулу "христианская философия". Но поскольку эта формула
присутствует в названии энциклики, то разумно было бы предположить,
что нечто соответствует ей и в тексте энциклики. Как только мы поставили
этот вопрос, ответ сам собою приходит на ум. Папа Лев XIII пишет:
"Вы можете говорить о христианской философии, если вы хотите, однако,
под этими словами следует понимать христианскую манеру философствовать,
образцом которой по-прежнему остается доктрина св.Фомы". Как
следует из энциклики "Aeterni Patric", христианская философия - это
философские рассуждения, применяемые христианином для того, чтобы подчинить
разум вере как в том, что не превышает способностей естественного
разума, так и в том, что для него недостижимо. Папа Лев XIII не
утверждает, что других способов философствования не существует, он даже
не говорит, что какой-либо из этих способов дурен, он только указывает
на то, что способ св.Фомы - наилучший, в особенности же - для
христианина.
Есть нечто комическое в тех запретах, с которыми некоторые выступили
против этого способа философствования. Каждый из нас, вне зависимости
от того, был ли он христианином или нет, сохранял полную свободу заниматься
философией так, как ему было угодно. Кто-то предпочитал философию
науки, другим больше нравилась философия искусства, третьи - как
Бергсон - избирали философию морали и религиозного опыта. Почему же
тех, кто исповедовал христианскую веру и учение, следовало лишать права
философствовать на том основании, что они предпочитали размышлять
об этих истинах? Схоластов, например, это не стесняло ни в малейшей
степени. Следовательно, это не должно смущать их последователей, при
условии, что они и за другими людьми признают ту же свободу, которую
они требуют для себя. Поступив таким образом, они станут членами огромной
семьи "томистов" - довольно пестрого сообщества, к чему, однако,
вполне можно привыкнуть тем более, что, получив право на титул
"томиста", его еще надо научиться носить.
Искусство быть томистом
Как становятся томистами? В какой момент? На эти вопросы ответить непросто.
По какой-либо причине философ начинает читать труды св.Фомы Аквинского.
Если у него аллергия на эту философскую манеру, то он перестает
читать эти произведения и больше к ним не возвращается; однако,
если между ним и св.Фомой существует некая близость, то он продолжает
чтение и возвращается к нему снова и снова. Будет ли он говорить или
писать о нем с единственным намерением помочь и другим людям освободиться
от заблуждений на этот счет - по мере того, как он сам избавляется
от них - многие, тем не менее, поймут его неправильно. Эти люди
хотят узнать не то, что думает св.Фома Аквинский, но, скорее, являетесь
ли вы томистом или нет. Единственно честный ответ на этот вопрос
заключается в том, что, прежде, чем называть себя томистом, следует
изучить его учение, а на это должно уйти много времени; называть же
себя его учеником, не зная, в точности, что он проповедовал, равносильно
оскорблению его памяти. Подобная совестливость чужда самым
крикливым из числа тех, кто величает себя томистами. Единственное, чего
они добиваются, это чтобы вы признали себя томистом, то есть, официально
заявили о своей принадлежности к томистской партии. Если мы
учтем то обстоятельство, что многие из них называют себя томистами,
хотя и не удосужились узнать поточнее, что это такое, то мы не сможем
увидеть какого-то особого смысла в словах: я - томист. К сожалению, в
заявлениях прямо противоположного характера усматривают вполне определенный
смысл. Похоже, многие люди разрешают называть себя томистами по
той причине, что им очень не хотелось бы сказать, что они таковыми не
являются.
Вставшего на этот путь человека могут ожидать некоторые неудобства.
Во-первых, начиная с этого момента, "томисты" станут обходиться с ним
в соответствии со своими обычаями, которые не всегда можно назвать
мягкими. В том случае, если он француз, этот человек может стать объектом
особого внимания со стороны интегристов; чей теологический фанатизм
соединяется с его разновидностью, от которой страдает столько
французов. Единственный томист нашего времени, мысль которого была
глубокой, смелой, творческой, способной взвешивать самые насущные
проблемы и, если можно так выразиться, заполнять все прорывы фронта,
был вознагражден непрерывной, деятельной и ядовитейшей враждебностью
со стороны тех несчастных людей, которые ничем, кроме как ненавистью к
своим ближним, не могут послужить Богу. Поистине, все значительное по
самой своей сути для них непереносимо. Ученик не может быть выше учителя;
каждый, кто стал жертвой подобной несправедливости должен помнить
о том, что и сам св.Фома от нее пострадал.
Во-первых, тот, кто "сделался томистом", скорее всего перестанет существовать
для философов рационалистического толка - для "истинных философов".
Объясняется это довольно просто. Пытаясь держать под контролем
ту лавину книг и журналов по философии, которая свирепствует в
настоящее время во всех странах, философ по необходимости должен
чем-то жертвовать. Приходится даже, говоря по-простому, выбирать наугад!
Но вот находится человек, который во всеуслышание заявляет о том,
что он думает так же, как думал некий человек, живший в XIII веке.
Лучшего повода для того, чтобы отделаться от него, трудно и подыскать.
Он будет отнесен к отжившим свой век томистам нашего времени или, что
еще проще, к "неосхоластам", что избавит от необходимости говорить о
нем.
Достаточно, однако, открыть любую книгу Жака Маритэна, чтобы убедиться
в том, что мы имеем дело с одним из лучших писателей нашего времени.
Конечно, этого философа иногда не так-то легко понять, что и оправдывает
в какой-то мере тех людей, которым не суждено проникнуть в его
идеи, в том, что их не пленил его стиль, всегда свежий, изобретательный,
умело сочетающий метафизику и поэзию. Его выводы вам не нравятся?
Пусть так, но почему это обстоятельство должно приводить к тому, что
произведения Маритэна окружены злобным молчанием? Автор книги "Французская
философия между двумя войнами", опубликованной в 1942 году,
ничего не говорит о Маритэне, за исключением того, что в его произведениях
есть критика философии Декарта. Другой философ в своей книге
"Обзор французской философии", увидевшей свет в 1946 году, посвящает
Маритэну следующую фразу: "Прочие, вместе с Жаком Маритэном, склоняются
к томизму". Но как я смогу забыть 21 марта 1936 года, когда этот
великий мыслитель почтил своим присутствием собрание Французского философского
общества. Он говорил на свойственном только ему языке; наверное,
даже марсианского мыслителя понять было бы легче. Блестящий
Бугле - "светский мыслитель", не испытывающий большой склонности к
сектантству, всегда заботившийся о том, чтобы его коллеги-католики были
действительно уверены в его преданности и никогда не боявшийся доказать
это на деле - вышел из зала сильно взволнованным и озадаченным.
Дружески взяв меня за руку, он спросил: "Скажите на милость, что же
это такое? Мне кажется, что он просто ненормальный".
Таким образом, посвятивший себя томизму человек не должен удивляться
своему одиночеству. Даже если его собственная страна не принимает его,
то христианский мир достаточно широк и некоторые христианские народы
достаточно умны, чтобы услышать то, что его соотечественники слушать
не хотят. Такие примеры известны. Если секуляризованная синагога изгоняет
человека, то он, возможно, тяжело переживая это в душе, по крайней
мере, может обратиться к язычникам. Главное заключается в том, что
великий ум всегда сочетается с душевным благородством, и изоляция никогда
не вызывает горечи. Пусть же это благородство послужит всем нам
примером. Мы можем быть одинокими в нашей собственной стране и непонятыми
ею, равно как и той эпохой, в которую нам довелось жить, однако,
наша эпоха и наша страна ни в коем случае не должны оставаться изолированными
от нас. Напротив, - и в этом, возможно, заключается единственное
законное основание называть себя томистом - нужно чувствовать
себя довольным своей участью и стремиться разделить это счастье с теми,
кто создан для него.
К такому выводу приходишь тогда, когда, в один прекрасный день, обнаруживаешь,
что не можешь жить без св.Фомы Аквинского. Ощутившие это,
читая "Сумму теологии", обычно чувствуют себя как рыба в воде. Без
этой книги они оказываются как-бы вытащенными из нее и не успокаиваются
до тех пор, пока вновь не обретут ее. Дело в том, что это их естественная
среда, где им легче всего дышать и двигаться. В сущности,
это и дает томисту ту радость, переживание которой свидетельствует о
том, что он, наконец, свободен. Томист - это свободомыслящий человек.
Конечно, такая свобода заключается не в том, чтобы не иметь ни Бога,
ни наставника, а, скорее, в том, чтобы не иметь другого наставника,
кроме Бога, который избавляет нас от необходимости следовать иным учителям.
Ибо только Бог способен уберечь человека от тирании самого человека.
Только он освобождает от страха и робости человеческий дух,
который умирает от истощения перед грудами "земной пищи" лишь потому,
что, не имея света, чтобы выбирать, он умирает от голода или удушья.
Счастье томиста в том, что он свободно воспринимает истину, каково бы
ни было ее происхождение. Лучше всего об этой свободе христианина сказал
сказал св.Августин: "Dilige, et quod vis fac" - "возлюби, и делай,
что хочешь". В точном соответствии с духом и глубоким смыслом этих
слов ученик св.Фомы может, в свою очередь, сказать: "Уверуй, и думай,
что хочешь". Как и милосердие, вера приносит освобождение. Вот почему
христианин, причисляющий себя к ученикам св.Фомы, должен беззлобно
принимать тот факт, что другие люди, рассматривают его случай как нечто
совершенно особое.
Таким образом, поступает кандидат в томисты (таковым он и останется
навсегда) окажется очень мудро, если он запасется терпением и как человек,
которому приходится много путешествовать, научится приспосабливаться
к самым необычным попутчикам. Вспомним о несчастном профессоре
философии в одной из тех стран, где государство требует, чтобы обессиленная
Церковь служила ему как подкрепление государственной полиции.
Его спросили, какую философию он преподает. "Я?" - ответил он удивленно,
- "томизм, конечно". Когда же ему выразили радость от того, что
встретили томиста, он нашел в себе смелость возразить с некоторым нетерпением
произнес: "О нет, я вовсе не томист, но ведь надо же как-то
зарабатывать себе на жизнь; я не могу позволить себе потерять это место
- у меня просто нет выбора". Как же должно быть стыдно и унизительно,
когда вот так, разом, опозорены разлагающиеся вместе политика, философия
и религия.
В то же время, сама Церковь - это есть своего рода сообщество, граждане
которого, впрочем, отнюдь не всегда бывают совершенно послушными:
даже если законы этого общества им не всегда приходятся по вкусу, с
ними все же необходимо примириться. Отец P.П.Декок был ревностным сторонником
схоластики Суареса, метафизика которого глубочайшим образом
отличается от метафизики св.Фомы, особенно в том, что касается природы
первого принципа, то есть бытия. Если две философские доктрины по-разному
понимают бытие, то это означает, что между ними нет ничего общего.
Отец п.Декок, таким образом, принадлежал к числу последователей
Суареса. С другой стороны, как иезуит, он должен был повиноваться распоряжениям
Св.Престола, а это означает, что он являлся томистом. Положение,
впрочем, не было безвыходным. Поскольку Суареса отец Декок не
мог превратить в томиста, он сделал все от него зависящее, чтобы привести
доктрину св.Фомы в соответствие с учением Суареса. До последнего
дня своей жизни этот умный, превосходно разбиравшийся в самых различных
философских системах человек, тонкий и гибкий, как стальная нить,
диалектик упорно поддерживал эту нелепицу: не то, что сочетание сущности
и существования ошибочно - это было бы всего лишь мнением философа
- а то, что св.Фома никогда не говорил ничего подобного! У отца
Декока имелся даже неопровержимый аргумент в пользу этого положения:
доктор Церкви не мог проповедовать чего-либо абсурдного; сочетание
сущности и существования - противоречиво и абсурдно; следовательно,
доктор Церкви этого не говорил. Глубоко ошибается тот, кто считает,
что сам отец Декок не верил в это. Он был настолько уверен в этом, что
предпочел бы разорвать отношения со своим другом, которого он не мог
убедить в собственной правоте. Вы получили бы письмо, в котором отец
Декок извещал вас о разрыве отношений. И все.
Чаще всего томизм, если мы говорим о конкретных его проявлениях в индивидуальном
плане существования человека, сводится к тому, что состоит
в том, что за доктрину св.Фомы выдают свои представления о ней; надо
сказать, такой томизм - не только самый распространенный; более того,
это единственная практически возможная манера понимать его. Такое
недопонимание, безусловно, неизбежно. Каждый совершает эту ошибку
по-своему и поэтому не следует падать духом, заметив, что кто-то другой
допустил ее. Тем не менее сделанное самому себе признание в том,
что ты сам долгие годы читал произведения св.Фомы и преподавал его
доктрину, не постигая истинного смысла его понятия "бытие", которое в
философии связан со всем остальным, не может не вызывать беспокойства.
Сколько же лет я ходил около этой истины, не замечая ее? Возможно, лет
двадцать. Но есть нечто, что приводит в еще большее замешательство.
Теологи, которые подчас очень глубоко проникают в сокровенный смысл
томистского понятия Бога, в то же время преподают и проповедуют доктрину
св.Фомы, даже не подозревая, каков истинный смысл сочетания сущности
и существования в бесконечном бытии. Хотелось бы верить, что мы
сами заблуждаемся в этом отношении, так как, если и в самом деле можно
чистосердечно ошибаться в том, что касается главнейших вопросов изученной
и горячо любимой доктрины, для распространения которой ты отдал
все силы, с которой ты связан двойными узами верности - верности Церкви
и верности свободно избранной тобой духовной семье - кто тогда может
похвастаться тем, что он и в самом деле все понял? Если соль потеряла
силу, то чем можно сделать ее соленою?
Именно поэтому нам следует вновь обратиться к тексту энциклики "Aeterni
Patric", черпать мудрость св.Фомы из ее источника: "ut sapientia
Thomae ex ipsis ejus fontibus hauriatur". Однако, это довольно сложно
сделать по причине временной дистанции, отделяющей нас от этого "источника";
поэтому и приходится обращаться за помощью к нашим предшественникам.
Это неизбежно; сам папа Лев XIII в той части своего послания,
где он отсылает нас к первоисточникам, говорит: "Или, по крайней
мере, из ответвлений, которым дал начало тот же источник, если у докторов
Церкви не вызывает сомнений их незамутненность никакой грязью".
Увы! течения загрязнены уже вблизи самого источника, да и несомненного
согласия докторов Церкви добиться не так то просто. В этом можно убедиться,
если попытаться обратиться к Капреолю, Кастану и Банесу, да,
они часто просто отказываются пребывать в обществе друг друга. На чем
же нам следует остановиться. Выбрать ч
...Закладка в соц.сетях
