Жанр: Философия
Негативная диалектика
... оба
возможных ответа (считает их выходящими за границы моральной философии). Кант,
непреклонно отстаивая
в практической философии хоризм существующего и существующего должным образом,
тем не менее
вынужден прибегнуть к опосредованию. Его идея свободы - парадоксальная идея: она
включает в себя
причинность мира явлений, несовместимую и несоединимую с тем понятием свободы,
которое он и создал.
С той великолепной наивностью - а именно ей и обязаны своим превосходством над
хитростями мысли все
ошибки Канта, он сам говорит об этом, рассуждая об индивидах, которые не желают
действовать, иначе как
следуя идее свободы, индивидах, чье субъективное сознание приковано к идее
свободы невидимой цепью.
Их собственная свобода и является основанием их несвободы - неспособности
сделать что-то по другому,
эмпирического сознания, которое может до бесконечности плутать в неисчислимом
другом собственной
духовной жизни просто из amour propre; и тогда бытие свободы оказалось бы чем-то
большим, чем просто
ответом, реакцией на случайность пространственно-временного Dasein. Если свобода
полагается позитивно,
как данное или неизбежное данности, то она непосредственно превращается в
несвободу. Парадоксальность
кантовского учения о свободе строго соответствует пространству свободы в
реальности. Социальный акцент
на свободе как существующем соединяется с угнетением, которое все возрастает и
совсем не уменьшается,
а психологически - с принуждением. Эти моменты принуждения, свойственные
внутренне противоречивой,
нет, антагонистически противоречивой моральной философии Канта, сближают ее с
криминологической
практикой, в которой догматическое учение о свободе воли соединяется с
потребностью наказать, наказать
жестко, не принимая в расчет "эмпирию", не вспоминая о ней. Все без исключения
понятия, которые в
"Критике практического разума" должны во имя свободы заполнить пропасть между
императивом и людьми,
это репрессивные понятия - закон, принуждение, почтение, долг. Причинность,
выведенная из свободы,
развращает и разлагает свободу до повиновения. Кант, как и идеалисты после него,
не может вынести
210
Часть третья
свободы без принуждения. Скользкая идея того страха перед анархией, который и
предложил буржуазному
сознанию путь ликвидации собственной свободы, подготавливается Кантом. Любые
формулировки "Критики
практического разума" позволяют заметить это - больше по тональности, чем по
содержанию. "Сознание
свободного подчинения воли закону, связанному, однако, с неизбежным принуждением
по отношению ко
всем склонностям, но лишь со стороны собственного разума, и есть это уважение к
закону"17. Кант
априоризирует, придает своей конструкции пугающее величие, а все это просто
возвращает исследователей к
психологическим предпосылкам. Если детерминистская наука причинно (causal)
объясняет, что в идеализме
унижает свободу до необъяснимого логическими выкладками принуждения, то тем
самым она реально
защищает свободу: это фрагмент диалектики науки.
Несвобода мысли
Этой позиции придерживается немецкий идеализм, достигнув расцвета. Он напевает и
песню из "Волшебного
рога", сложенную практически в то же время: мысли свободны. Поскольку, следуя
идеалистической
доктрине, все что есть, должно быть мыслью, мыслью абсолюта (Absoluten),
постольку все, что есть,
свободно. Этот тезис, однако, должен просто успокоить и умиротворить сознание
того факта, что мысли ни в
коей мере не являются свободными. Ведь по-прежнему любому общественному
контролю, любому
приспособлению к отношениям господства можно было бы указать его чистую форму,
логическую
стрингентность, несвободу; обозначить принуждение, к которому мыслимое (как и
мыслящее) должно
принудить себя относительно другого; и впервые принуждает себя, концентрируясь.
Подавляется все, что не
укладывается в процесс суждения; сначала мышление осуществляет такого рода
насилие как его
рефлектировала философия в понятии необходимости. Идентифицируя, философия и
общество глубинно
опосредуют друг друга. Универсальная сегодня регламентация научного мышления
объективировала,
сделала внешним это древнее отношение в способах действия и формах организации.
Между тем без
момента принуждения мышление вообще не могло бы существовать. Противоречие
свободы и мышления
таково, что нельзя ни устранить его при помощи мышления, ни освободить от него
мышление, это
противоречие предполагает и требует самоосмысления. Философы спекуляции - от
Лейбница до
Шопенгауэра, с полным основанием сосредоточили свои усилия на причинности.
Причинность - это крест
(crux) рационализма, его вина (в том широком смысле слова, как она понята в
метафизике Шопенгауэра, как
она проявляется на кантовской базе). Закономерность чистых мыслительных форм,
causa cognoscendi,
проецируется на предметы как causa efficiens. Причинность подчиняется формально
логическому принМодели
ципу, а именно: принципу непротиворечивости, который хотел бы применить принцип
голого тождества как
правила материального познания объектов, применить исторически. Вопреки
развитию. Отсюда все эквивоки
в слове ratio: разум и основа. За это причинность должна расплачиваться. Как
отмечал Юм, причинность не
может заниматься чувственно непосредственным в любых его формах. Она вкраплена в
идеализм, является
его догматическим остатком, постольку поскольку без причинности идеализм был бы
не в состоянии
господствовать над существующим, к чему он и стремился. Возможно мышление,
свободное от
принуждения к тождеству, предпринимает какие-то меры против причинности,
созданной по образцу такого
рода насилия. Казуальность гипостазирует форму как обязательную для содержания,
которое само по себе
не возникает из этой формы; метакритическая рефлексия обязательно должна была бы
воспринять и перенять
эмпиризм. Напротив, философия Канта в целом существует под знаком единства. Это
придает ей характер
системы, несмотря на явные акценты на "материал", истоки которого явно далеки от
чистых форм: а от
системы Кант ожидал не меньше, чем его последователи. Царствующее единство,
однако, является
понятием самого разума, в конечном счете - логического разума чистой
непротиворечивости. В учении
Канта о практике к ней ничего не добавляется. Терминологическое внушение -
различие между чистым
теоретическим и чисто практическим разумом, как и между формально и
трансцендентально логическим, и,
наконец, различия самого учения об идеях не являются дифференциями разума в себе
(an sich), а
исключительно различиями в его применении: или - разум вообще не должен
соприкасаться с вещами (в
лучшем случае ориентироваться на возможность существования предметов), или - в
качестве практического
разума создавать из себя самого собственную предметность - свободные поступки.
Доктринальный тезис
Гегеля (логика и метафизика - это одно и то же) глубинно присущ Канту,
охраняется им (хотя уже
многократно мог бы быть подвергнут критике). Для Канта объективность разума как
такового, воплощение
формально логической законности и силы превратились в спасительные убеждения для
онтологии,
смертельно загнанной критикой, раздающейся из всех материальных сфер. Это
подтверждается не только
единством трех критик: в своем качестве момента единства разум убеждается в
собственной
двойственности, которую впоследствии помогает обосновывать диалектика. Разум для
Канта, с одной
стороны, отличается от мышления -чистой формы субъективности; с другой стороны,
он есть воплощение
объективной силы, прообраз всякой объективности. Двойственный характер позволяет
философии Канта, как
и философии немецких идеалистов, совершить свой поворот, при помощи
субъективности объяснить
номиналистически выхолощенной объективности истины и любому ее содержанию, что
субъективность
своими руками уничтожила эту объективность. В разуме объектив212
Часть третья
ность и субъективность уже есть единое; правда, когда объективность как нечто,
что должно
подразумеваться, противопоставляется субъекту в процессе абстракции, то в
субъекте эта объективность
исчезает, как Кант ни сопротивляется. Эта структурная способность к двойному
убийству, присущая понятию
разума, передается и понятию воли. В то время как в соответствии с собственным
понятием воля во имя
спонтанности и любой ценой должна избежать опредмечивания, должна оставаться и
быть только субъектом
и ничем кроме субъекта, как раз воля, опредмечиваясь (в этом она полностью
уподобляется разуму),
превращается в гипотетическую, более того - фактическую возможность в
фактически-эмпирическом мире;
именно таким образом воля соответствует этому миру. Только благодаря ее a priori
оптической природе,
изначально данной наподобие свойства, о воле можно сказать, не впадая при этом в
абсурд, что она создает
свои объекты - поступки и действия. Воля принадлежит миру, в котором она
действует. То, что эти
положения могут быть подтверждены перед лицом индивида, наделенного волей -
награда за внедрение и
инсталляцию чистого разума как понятия индиффе-ренции. Расплачиваться за все
должна воля, из которой
изъяты все так и не сработавшие импульсы к опредмечиванию и воплощению - они
объявлены
гетерономными.
"Формализм"
Чересчур неубедительным выглядит и возражение, которое можно выдвинуть против
Канта с позиций
имманентности системы: деление разума по его объектам вопреки тезису об
антиномичности делает разум
зависимым от всего того, чем он не должен быть - от лежащего за его пределами. В
этой несогласованности
и обнаруживается, вопреки намерениям самого Канта, внутренняя отсылка разума к
нетождественности - а
именно ее Кант и стремился исключить. Однако Кант не заходит так далеко: учение
о единстве разума во
всех его фактических сферах применения предполагает жесткое разделение между
разумом и тем, на что он
направлен - его Worauf (на что). Так как разум, тем не менее, необходимо
соотносит себя с таким "Worauf",
"на что", он и определяется им вопреки собственной теории. В суждениях о
практически должном свойства
объектов проявляются качественно иначе, чем в постулатах теоретического разума
Канта. Разум
имманентно разделен по своим предметам, он не может формироваться и чеканиться
извне, как всегда,
различные, но всегда одни и те же сферы предметности, обладающие разными
уровнями действительности и
значимости. Все это распространяется и на волю. Воля по своему материалу не
является ?????, это не воля
общества. Если бы воля понималась именно так, то категорический императив
согрешил бы против самого
себя: ведь автономный субъект использует всех
Модели 213
остальных людей не иначе как материал, только как средство, но никогда - в
качестве цели. Вот он - абсурд
монадологической конструкции морали. Моральное отношение очевидно более
конкретно, чем чисто
теоретическое (это очевидно). Однако нравственное отношение приобретает более
формально, потому что
оно (как следует из учения о практическом разуме) является не зависимым от
своего "чужого" ("Fremden") -
от объекта практического разума. Формализм этики Канта вовсе не является всего
лишь проклятием,
которым со времен Шелера заклеймили реакционную немецкую философию. Хотя
кантовский формализм и
не предлагает никакой позитивной казуистики субъекту, совершающему свои
поступки, исходя из
долженствования, он гуманно (human) преграждает путь злоупотреблениям любыми
содержательнокачественными
различиями ради привилегий и идеологиями. Кантовский формализм
обосновывает
универсальную норму права; и потому в силу и вопреки его абстрактности в нем
живо содержательное - идея
равенства. Немецкая критика, которой кантовский формализм представлялся чересчур
рационалистичным,
показала свою кровавую масть в практике фашизма: от слепой иллюзии -
принадлежности или
непринадлежности к определенной расе - зависел выбор и приговор: кого следует
убить и уничтожить.
Иллюзорный характер конкретики типа "в завершенной абстракции люди подводятся
под произвольные
понятия и рассматриваются в соответствии с этими понятиями" не смоет позорных
пятен, которыми с тех пор
запачкано слово конкретно. Но критика абстрактной нравственности не превращается
в анахронизм. Перед
лицом прогрессирующего противоречия между особенным и всеобщим она практически
не приносит
результатов, значит не больше, чем повседневная материальная этика утилитаризма,
возведенная на миг в
вечную норму. Несправедливостью относительно любого распредмеченного (именно
своей предметности)
будет выглядеть ссылка и на морализм, и на утилитаризм. Допрактизация
практического разума Канта
(короче - рационализм) из его распредмечивания соединяются; только в качестве
распредмеченного
(лишенного предмета) практический разум превращается в то абсолютно суверенное,
которое и должно
обладать способностью поступать и действовать в мире эмпирии, не принимая в
расчет ни саму эмпирию, ни
разрыв между действием и поступком. Доктрина чистого практического разума
подготавливает обратное
превращение спонтанности в созерцательность, которая реально осуществилась в
истории
позднебуржуазного мира и завершилась в политической апатии - высшем проявлении
политического.
Видимость в-себе-объективности практического разума обосновывает его совершенную
и завершенную
субъективность; субъективность, как ничто другое, высвечивает истину:
существующее, познавая и
постигая, должно достигнуть нечто, не обращая внимания на пропасти и бездны
онтологии. В этом и
заключаются истоки иррационального в нравственном законе Канта; это ирра214
Часть третья
циональное Кант назвал данностью (он выбрал слово, которое исказило прозрачность
разума в целом): Кант
предложил динамике, процессу (Fortgang) рефлексию ее прекращения, остановки
(Einhalt). Свобода у Канта
утрачивается в тот момент, когда слова разум и воля начинают употребляться в
различных смыслах. Это
происходит потому, что в его философии и свобода в сфере практического сводится
к инвариантной
самотождественности разума. Воля иррациональна в силу своей тотальной
рациональности. Критика
практического разума движется в заколдованном круге. Дух служит ей суррогатом
действия, которое не
должно быть ничем иным, как просто-напросто духом. Носитель свободы у Канта -
вот что саботирует
свободу. Этот носитель - разум, совпадающий с чистым законом. Свобода нуждается,
скорее, в кантовском
гетерономном. Без того, что в соответствии с критериями чистого разума является
случайным, свобода так
же невозможна, как и без разумного суждения. Абсолютное разделение свободы и
случая произвольно в той
же степени, в какой произвольно абсолютное разделение свободы и рациональности.
В соответствии с
недиалектическими мерками закономерности в свободе всегда присутствует что-то
случайное; свобода
требует рефлексии, возвышающейся над частными категориями закона и случая.
Воля как вещь
Понятие разума, созданное в Новое время, было понятием индифферен-ции. В нем
субъективное мышление,
приведенное к своей чистой форме, и таким образом избавленное от Я, - то есть
мышление, потенциально
объективированное, отождествляется с отчужденной от конституций Я мощью
логических форм, которые
все же невозможно представить вне субъективного мышления. У Канта действия
проявления воли
принадлежат к объективности такого рода, поэтому они и называются предметами*.
Их предметность,
построенная в соответствии с моделью разума, игнорирует differentia specifica
действия и предмета.
Аналогично опредмечивается воля, высшее понятие или момент единства в поступках
и действиях. Между
тем все, что происходит на уровне теории, при любых вопиющих противоречиях
совершенно не нуждается в
истине как содержании. С точки зрения единичных мотивов и им*"Под
понятием [предмета] практического разума я понимаю представление об
объекте как возможном
действии через свободу. Следовательно, быть предметом практического познания как
такового означает
только отношение воли к поступку, через которое этот предмет или его
противоположность становится
действительным суждением о том, есть ли нечто предмет чистого практического
разума или нет,
представляет собой лишь различение возможности или невозможности желать того
поступка, через который,
если бы мы были к этому способны (о чем должен судить опыт), тот или иной объект
стал бы
действительным" (Кант И. Критика практического разума. Собр. сочинений. В 8
томах. Т.4. М, 1994, С.442).
Модели 215
пульсов, воля, действительно, является самостоятельной квазивещественной,
постольку поскольку принцип
единства Я достигает самостоятельности и относительно феноменов воли как
"своих". О самостоятельной и
вместе с тем предметной воле можно рассуждать так же вразумительно, как и о
сильном Я, или, говоря
устарелым языком, характере. И за рамками кантовских построений воля является
чем-то серединным
между природой и mundus intelligibilis, и в этом ее качестве Беньямин
охарактеризовал волю как судьбу18.
Опредмечивание единичного импульса и мотива, превращение его в волю,
синтезирующую и определяющую
сам процесс опредмечивания, является актом сублимации воли, отклонением от
первоначальной животной
цели, отклонением счастливым, динамичным, длящимся во времени. Оно смутно
обозначено Кантом в его
учении о рациональности воли. Благодаря рациональности воля превращается в
другое относительно своей
"материи", расплывчатых порывов. Пробудить в человеке волю - означает обозначить
момент единства для
его поступков, а это и есть подчинение поступков разуму. В названии Дон Жуан на
итальянском языке
распутник означает il dissoluto - распавшийся; язык выбирает мораль как единство
личности в соответствии с
абстрактным законом разума. Кантовское учение о нравственности приписывает
тотальности субъекта
господство над такими моментами, над которыми властвует только жизнь и которые
не были бы волей вне
границ этой тотальности. Открытие означало прогресс: отныне о частных порывах
нельзя было судить с
позиций казуистики; изнутри подготавливалось крушение идеи о справедливости
ценности. Все это работало
на свободу. С точки зрения морали, субъект превращается в субъект для себя, он
не может успокоиться на
том, что ему чуждо - на внешне или внутренне частном. Учреждая разумное единство
воли как
единственную нравственную инстанцию, субъект защищает себя от насилия
иерархического общества,
которое - как когда-то у Данте - судит о его поступках, не приведя в
соответствие свои законы и
индивидуальное сознание. Единичные действия вызывают снисходительное отношение;
никакой отдельный
поступок не может быть ни абсолютным злом, ни абсолютным благом, их критерий -
"добрая воля", принцип
единства воли. Осознание общества как целого означает, что рефлексов занимает
сословный порядок,
конструкции которого тем масштабнее разрушают вообще присущее людям, чем более
они непроницаемы.
Возвышенно буржуазное у Канта - это сведение морали к трезвому и расчетливому
единству разума. Этой
буржуазной возвышенности Кант достигает, несмотря на превращенное сознание, как
оно присутствует в
опредмечивании воли.
Объективность антиномии
Постулат о свободе как несвободе, если следовать Канту, завершается
противоречиями. Любые споры
неизбежно бессмысленны. Из гипостазы
Часть третья
научно-методических критериев следует как само собой разумеющееся, что теоремы,
которые не в силах
спасти мышление от влияния своего контрадикторного противоречия, могут быть
отклонены разумом. Этой
установке не следуют уже со времен Гегеля. Противоречие может быть противоречием
в вещи, но оно не
должно изначально отягощать опыт. Такая общественная противоречивость внушается
исходя из
насущности интереса к свободе. Демонстрируя необходимость антиномий, Кант тоже
пренебрегает
проблемой видимости, склоняется перед логикой непротиворечивости*. При этом
трансцендентальная
диалектика вполне осознает, что происходит. Вероятно, кан-товская диалектика по
образцу аристотелевской
исполняет партию одной из отмычек-ловушек. Однако диалектику Канта развертывает
и тезис, и антитезис
как в-себе-непротиворечивые. Таким весьма неудобным способом диалектика
преодолевает антитетику,
однако она хочет продемонстрировать и ее неизбежность. Антитетика может быть
"снята" только рефлексией
более высокой ступени, как гипостаза логического разума, в противоположность
тому, о в-себе-бытии
которого этот разум не знает ничего и, соответственно, о чем ему судить не
дозволяется. Тот факт, что
противоречие разума оказывается неизбежным и неустранимым, предполагает, что
разум фиксирует
противоречие как противоречие и исключает его из "Логики". Содержательно это
есть не что иное как
допущение, что носитель разума, субъект, и свободен, и несвободен одновременно.
Кант сглаживает
противоречие, шлифует его при помощи инструментов и средств недиалектической
логики, различая чистый
и эмпирический субъект, которые рассматривает исходя из опос-редованности обоих
понятий. Субъект
должен быть несвободным, поскольку, выступая объектом для самого себя, он
подчинен закономерному
синтезу посредством категорий. Для того чтобы обладать способностью действовать
в эмпирическом мире,
субъект не может быть представлен фактически никак иначе, чем как "феномен",
"явление". Кант ни в коей
мере не отрицает это. Как учит его труд о практическом разуме (в полном согласии
с книгой о те*"Ибо
то, что необходимо побуждает нас выходить за пределы опыта и всех явлений,
есть безусловное,
которое разум необходимо и вполне справедливо ищет в вещах самих по себе в
дополнение ко всему
обусловленному, требуя таким образом законченного ряда условий. Если же при
предположении, что
приобретенное нашим опытом знание сообразуется с предметами как вещами самими по
себе, сказывается,
что безусловное вообще нельзя мыслить без противоречия, и наоборот, при
предположении, что не
представления о вещах, как они нам даны, сообразуются с этими вещами как вещами
самими по себе, а
скорее эти предметы как явления сообразуются с тем, как мы их представляем,
данное противоречие
отпадает и, следовательно, безусловное должно находиться не в вещах, поскольку
мы их знаем (поскольку
они нам даны), а в вещах, поскольку мы их не знаем, [т.е.] как вещах самих по
себе, - то отсюда становится
ясным, что сделанное нами сначала в виде попытки допущение обоснованно" (Кант И.
Критика чистого
разума. Третий раздел трансцендентального учения о методе. Сочинения. В 8 томах.
Т. 3. М., 1994, С.25-26).
1.1 ^
Модели 217
оретическом разуме), "предметы опыта как таковые, в том числе и наш собственный
субъект, признает только явлениями"19. Синтез, опосредование можно вычесть из
ничто,
если об этом ничто выносится позитивное суждение. Момент единства мира
рассматривает все мыслимое, исходя из себя, и определяет это мыслимое как
необходимое. Разговоры о сильном Я как жестком тождестве, которое и есть условие
свободы, были бы с этих позиций преждевременными. Не существовало бы никакой
власти над ансамблем (chorismos). Опредмечивание характера, по Канту, означает,
что
ограничения накладываются только в сфере конституированного, но не в сфере
конститутента.
Иначе Канту пришлось бы строить параллогизм, который он приписал
рационалистам. Субъект, однако, может стать свободным, полагая, "конституируя"
(говоря кантовским языком) причину собственной закономерности. Тот факт, что
конституент должен быть трансцендентальным, а конституированное - эмпирическим
субъектом, не устраняет противоречия; просто его индивидуация осуществляется
иначе,
чем в отношении единства сознания; короче говоря, в качестве момента
эмпирического
субъект не есть трансцендентальное.
Субъект нуждается в несводимом и необратимом нетождественном, которое
одновременно ограничивает закономерность. Без этого нетождественного тождество -
не
более чем имманентный закон субъективности. Только для нетождественного субъект
и
его тождественность являются чем-то целым, во всех остальных случаях это
тавтология.
Идентифицирующий принцип субъекта является и принципом постижения, глубокого
познания общества. Именно поэтому в реальных, существующих в социальном
измерении
субъектах несвобода вплоть до сегодняшнего дня предпочтительнее свободы. В
действительности, смоделированной в соответствии с принципом тождества, нет
позитивной свободы. Оказывается, что там, где в условиях тотального запрета люди
представляют себя свободными от принципа тождества и рассудочных детерминант,
они,
между тем, подчиняются причинности, хотя и детерминированы скорее меньше, чем
больше: субъективная свобода как шизофрения - это то разрушающее, которое понастоящему
подчиняет людей только приказам и чарам природы.
Диалектическое определение воли
Лишенная импульсов тела, которые, ослабевая, все еще существуют в воображении,
воля
перестает быть волей. Плюс ко всему и сама воля конструируется как
централизующее
единства импульсов, как инстанция, которая их усмиряет и потенциально отрицает.
Все
это подталкивает к тому, чтобы дать воле диалектическое определение. Воля - эта
та сила
сознания, при помощи которой сознание выходит за пределы своего ма218
Часть третья
гического круга и тем самым изменяет все, что просто существует. Преобразование
воли - это протест.
Воспоминание об этом, без всякого сомнения, постоянно сопутствует
трансцендентальному учению о
моральном разуме; оно явно присутствует и в заверениях о нравственном законе как
данности, независимой
от философского сознания. Тезис Канта -тезис гетерогенный и авторитарный; однако
в нем есть и момент
истины, который состоит в том, что этот тезис ограничивает чистую разумность
нравственного закона. Если
бы разум, строго говоря, составлял единое и единственное (Eine), то он мог бы
быть только философским,
ничем не ограниченным разумом. Этот мотив достигает своей кульминации в формуле
Фихте о
самоочевидности и самодостаточности морального. Однако иррациональность этого
мотива превращается в
обман и фальшь, когда сама иррациональность воспринимается как нечистая совесть
самой волевой
рациональности. Если воля вын
...Поділитися у соцмережах
