Жанр: Электронное издание
Valeri-p1
...нь — это то, что
умирает.
"i"Сократ."/i" Допустим... Но большинство людей видит в Красоте нечто
бессмертное.
"i"Федр."/i" Должен сказать тебе, Сократ, что, по мнению того Федра, каким я
некогда был, красота...
"i"Сократ."/i" Платона поблизости нет?
"i"Федр."/i" Я буду ему возражать.
"i"Сократ."/i" Ну что ж, возражай!
"i"Федр."/i"... заключается отнюдь не в каких-то необычай¤ных предметах и даже
не в тех сверхприродных фор¤мах, которые благороднейшие из смертных
созерцают как некие образцы своих замыслов и тайные первообра¤зы своих
трудов, — не в тех божественных сущностях, о каких надлежало бы сказать
словами поэта:
Венец стремленья долгого — Идеи! "sup"4"/sup"
"i"Сократ."/i" Какого поэта?
"i"Федр."/i" Дивного Стефаноса, который жил много ве¤ков после нас. На мой
взгляд, однако, идея этих Идей, которых отцом был наш несравненный Платон,
очень уж простовата и в каком-то смысле слишком чиста, что¤бы объяснить все
многообразие красот и смену чело¤веческих пристрастий, смерть стольких
творений, пре¤возносившихся до небес, создания ни на что не похо¤жие,
воскрешения, коих нельзя было предугадать. И много найдется иных возражений.
"i"Сократ."/i" К какой же пришел ты мысли?
"i"Федр."/i" Я уже не могу ее разобрать. Ничто ее не об¤наруживает; все ее
подразумевает. Она — во мне, как я сам; она действует безошибочно; она
судит, она вожде¤леет... Но выразить ее мне так же трудно, как опреде¤лить
свое тождество с собственным "Я", которое для меня столь очевидно и столь
загадочно.
"i"Сократ."/i" Но раз уж, дорогой Федр, милостивые боги позволили нам
беседовать в этой преисподней, где мы ничего не забыли, где мы нечто узнали
и где мы дале¤ки от всего человеческого, нам следует теперь выяснить, что
истинно прекрасно и что — уродливо; что может нра¤виться человеку; и,
наконец, что должно восхищать его, не ослепляя, и захватывать, не помрачая
рассудка...
"i"Федр."/i" То, что позволяет ему без усилий возвыситься над своею природой.
"i"Сократ"/i". Без усилий? Над своей природой?
"i"Федр."/i" Ну да.
"i"Сократ. Без усилий?"/i" Как это возможно? "i"Над своей природой?"/i" Что это
значит? Я невольно воображаю че¤ловека, который пытается взгромоздиться себе
на плечи. Не допуская подобной нелепости, я спрашиваю тебя, Федр: как это
возможно — перестать быть собой, а за¤тем снова облечься в свое естество? И
может ли это вдобавок произойти безболезненно?
Я знаю, конечно, что исступление страсти, избыток вина или необычайное
действие тех паров, которые вдыхают пифии, заставляют нас, как говорится,
быть вне себя; и еще лучше я знаю по личному несомнен¤ному опыту, что наши
души умеют воздвигнуть себе в недрах времени святилища, для него
недоступные, веч¤ные изнутри, хотя и эфемерные по отношению к приро¤де, --
святилища, где они, наконец, отождествляются с собственным знанием, где они
вожделеют к собственной сущности, где они ощущают себя порождениями
желан¤ного — и отзываются светом на его свет, безмолвием на безмолвие,
расточая себя и себя восполняя, но ничего не заимствуя у материи мира, ни у
мгновений. Они по¤добны тогда тем сверкающим точкам покоя, которые во время
бури движутся в море среди бушующих волн. Но чем мы становимся в этих
пучинах? Они обязаны жизни, которую прерывают...
Однако эти чудеса, эти погружения и экстазы нис¤колько не проясняют мне
удивительной загадки красо¤ты. Я не в силах связать эти крайние состояния
души с жизнью нашего тела или с наличием предмета, кото¤рый их вызывает.
"i"Федр."/i" Все потому, о Сократ, что ты постоянно ищешь лишь в себе самом!..
Ты, кого я всегда считал лучшим из людей; ты, что был в жизни и остался в
смерти прекрасней самой прекрасной вещи на свете; о великий Сократ, --
восхитительное уродство и всемогу¤щая мысль, — обращающий яд в напиток
бессмертья; ты, который, уже холодея, уже мраморный половиною тела, но
другою — еще не безгласный, обращался к нам дружески с божественной речью,
— позволь мне ска¤зать, чего тебе, может быть, в твоем опыте не хва¤тало.
"i"Сократ."/i" Учиться мне, конечно, слишком поздно. Но все же говори.
"i"Федр."/i" Одного, Сократ, одного тебе недоставало. Ты был человеком
божественным, и, возможно, ты совсем не нуждался в чувственных красотах
мира. Ты едва за¤мечал их. Я знаю, конечно, что тебе не были чужды ни
безмятежность долов, ни великолепие городов, ни бегу¤щие струи, ни нежная
сень платана; но все это остава¤лось для тебя лишь неким далеким фоном твоих
разду¤мий, живописным простором твоих сомнений, благодат¤ной ареной твоих
незримых шагов. И поскольку пре¤красное уводило тебя далеко в сторону, ты
всегда видел в итоге нечто иное.
"i"Сократ."/i" Человека и его разум.
"i"Федр."/i" В таком случае не встречал ли ты в своей жизни людей, которые
поражали тебя своей удивитель¤ной страстью к формам и образам?
"i"Сократ."/i" Конечно.
"i"Федр."/i" И которые вместе с тем могли с кем угодно сравниться по уму и
достоинствам?
"i"Сократ."/i" Разумеется!
"i"Федр."/i" Как же ты ставил их — выше или ниже фило¤софов?
"i"Сократ."/i" Смотря по обстоятельствам.
"i"Федр."/i" А сам их предмет? Допускал ли ты, что он не меньше — а может, и
больше — достоин изучения и любви, чем твой собственный?
"i"Сократ."/i" Не в предмете их дело. Я не могу помыслить, чтобы Высшее Благо
существовало во Множестве. Но что для меня темно и необъяснимо — это то,
что люди, столь чистые разумом, чтобы достигнуть своего высшего состояния,
нуждаются в чувственных формах и телесных чарах.
"i"Федр"/i" Однажды, дорогой Сократ, мы об этом бесе¤довали с другом моим
Эвпалиносом.
— Федр, — говорил он, — чем больше я размышляю о своем искусстве,
тем больше им занимаюсь на деле; чем больше я мыслю и действую, чем больше
терзаюсь и радуюсь как архитектор, тем полнее, тем с большим восторгом и
ясностью ощущаю себя.
Я растворяюсь в долгом своем ожидании; я вновь нахожу себя в изумлении,
которое сам в себе порождаю; так, раз за разом, ступень за ступенью, я
созидаю в сво¤ем безмолвии себя самого; и я прихожу к такому един¤ству своей
воли и своих сил, как если бы данное мне естество я превратил в творение рук
человеческих.
— Приученный строить, — улыбаясь, добавил он, — я, мне кажется,
выстроил и свое собственное существо.
"i"Сократ."/i" Строить себя и себя познавать — разве это не одно и то же?
"i"Федр."/i"... и он продолжал:
— Я добивался точности в мыслях, чтобы, явствен¤но выводимые из
рассмотрения сущего, они станови¤лись, как бы сами собой, актами моего
искусства. Я распределил свое внимание, я перестроил порядок задач; я
начинаю там, где прежде кончал, — дабы еще в чем-то выиграть... Я скуп в
мечтаньях; я воображаю, как если бы уже творил. В бесформенном пространст¤ве
своей души я никогда теперь не созерцаю тех приз¤рачных зданий, которые так
же далеки от действи¤тельных, как химеры и горгоны — от настоящих
живот¤ных. То, что я мыслю, осуществимо; и то, что я осуще¤ствляю,
соотносится с мыслимым... "sup"5"/sup" И потом... Ты помнишь, Федр, --
помолчав, продолжал он, — этот малень¤кий храм, который неподалеку отсюда я
воздвиг Герме¤су? Если б ты знал, что он для меня значит! Там, где прохожий
видит лишь стройный портик — самый обыч¤ный: четыре колонны, простейший
стиль, — там заклю¤чил я воспоминание об отраднейшем дне моей жизни. О,
сладостная метаморфоза! Никто не знает, что этот изящный храм заключил в
себе мысленный образ некой девушки из Коринфа, которую я счастливо любил. Он
в точности воспроизводит пропорции ее тела "sup"5"/sup". Для меня он живой!
Он возвращает мне то, что я вложил в него...
— Так вот, — сказал я, — откуда в нем эта неизъяс¤нимая прелесть. В
нем явственно видится чье-то живое присутствие: юный цвет женщины, грация
очарователь¤ного существа. Он пробуждает какое-то смутное воспо¤минание,
которое не находит своего предмета; и эти проблески образа, которого ты
хранишь полноту, прон¤зают душу и не дают ей покоя. Представь же себе, что,
стоит мне только отдаться воображению, я готов упо¤добить его какому-то
брачному гимну со звуками флейт, который исходит, мне кажется, из самых моих
глубин.
Взгляд Эвпалиноса исполнился нежной приязни.
— О, как ты меня понимаешь! — сказал он. — Никто еще не был так
близок к моему демону. Я охотно бы поделился с тобой всеми своими секретами;
но для одних я и сам не найду подобающих слов — так они невыразимы; другими
же — я рискую наскучить тебе, ибо они требуют знания совершенно особых
приемов и навыков моего искусства. Могу лишь сказать тебе, к какой истине
или даже тайне ты прикоснулся, когда го¤ворил только что по поводу моего
юного храма, о зву¤ках музыки, о пении и флейтах. Ответь же мне (пос¤кольку
ты так тонко чувствуешь архитектуру), не замечал ли ты, проходя по этому
городу, что есть в нем "i"безгласные"/i" здания, есть здания "i"говорящие"/i" и что
кое-ка¤кие, самые редкостные, "i"поют?"/i" Причем эта одушевлен¤ность или же немота
не вызваны ни назначением зда¤ний, ни даже их обликом. Это зависит от дара
строи¤теля или от расположения Муз.
— Теперь, послушав тебя, я и сам в этом мысленно убеждаюсь.
— Слушай же дальше. Те здания, которые не гово¤рят и не поют, достойны
только презрения. Это — всего лишь мертвые глыбы; они несравнимы даже с
груда¤ми щебня, которые возы подрядчиков сбрасывают на стройке; ведь эти
груды могут хотя бы развлечь наблю¤дательный взгляд прихотливыми формами --
смотря по тому, как они упадут... Те постройки, которые лишь го¤ворят, --
если они изъясняются внятно, я их ценю. Здесь, говорят они, сходятся купцы.
Здесь — совещаются судьи. Здесь — стонут узники. Здесь --
любострастни¤ки... (Тут я заметил, что среди зданий этого рода я встречал
весьма замечательные. Но Эвпалинос не слы¤шал. ) Эти торговые ряды, эти суды
и тюрьмы — если строитель свое дело знает — говорят удивительно ясно. Одни
из них зримо притягивают подвижную, непрестан¤но меняющуюся толпу; они
выставляют навстречу ей портики и перистили; множеством входов, удобными
лестницами они зовут ее устремиться в обширные, хо¤рошо освещенные залы,
собираться кружками, окунуть¤ся в кипение дел... Зато дома правосудия должны
гово¤рить взору о строгости и беспристрастии наших зако¤нов. Им подобает
величие: обнаженные массы, мощные неприступные стены. Безмолвие этих голых
фасадов ед¤ва нарушается изредка то угрозой некой таинственной двери, то
печальными знаками толстой решетки, кото¤рую вдруг замечаешь в сумраке
узкого окна. Здесь все звучит приговором, все свидетельствует о возмездии.
Камень торжественно оповещает о том, что скрывается за его толщей;
стены неумолимы; и эта громада, кото¤рая вся служит истине, решительно
провозглашает свое суровое назначение...
"i"Сократ."/i" Моя тюрьма отнюдь не была столь ужас¤ной... Мне кажется, это
было всего лишь унылое, само по себе безразличное место.
"i"Федр."/i" Как можешь ты так говорить!
"i"Сократ."/i" По правде сказать, я почти ее не замечал. Я видел лишь моих
друзей, бессмертие — и смерть.
"i"Федр."/i" И меня не было рядом!
"i"Сократ."/i" Платона тоже... И Аристиппа... Но зал был переполнен: я не
видел стен. Каменный свод в вечер¤них лучах окрашивался в бледно-розовый
цвет... При¤знаться, дорогой Федр, я знал в своей жизни только од¤ну тюрьму
— собственное тело. Но вернемся к твоему другу. Я думаю, он собирался
поведать тебе о самых прекрасных зданиях; именно это я и хотел бы услышать.
"i"Федр."/i" Изволь, я продолжу.
Эвпалинос описывал мне великолепие тех исполин¤ских сооружений, которые
нас восхищают в портах. Они простираются далеко в море. В сверкающей,
осле¤пительной белизне их объятий мирно дремлют укрытые гавани. Усеянный
роем бесшумных галер, этот покой нерушим под защитой их грозных валов и
раскатистых волноломов. Высокие башни, где всегда кто-то бодрст¤вует и где в
непроглядные ночи пляшет, бушуя, пламя сосновых шишек, озирают простор с
пенистой оконеч¤ности мола... Отважиться на такие работы значит пос¤порить с
самим Нептуном. В воды, которые мы хотим огородить, надобно сбрасывать горы
породы. Неверным глубинам моря и монотонным ударам его набегающих полчищ,
которые гонит и опережает ветер, нужно проти¤вопоставить могучие глыбы,
добытые в глубинах зем¤ли... О, эти порты, — говорил мне мой друг, --
сколько света уму в этих необозримых портахКак точны они в каждом своем
усилии! Как растворяют их в своем деле!.. Но чары морской стихии и
архитектуру причуд¤ливых берегов даровали строителю боги. Все здесь
способствует чувству, которое пробуждают в душе эти благородные, наполовину
естественные сооружения: чистота открывающегося горизонта, забрезживший или
тающий парус, завороженность пучиной, близость опас¤ностей, сверкающий порог
неведомых земель и даже сама ненасытность людей, готовая смениться суеверным
страхом, когда, ей отдавшись, они ступают на борт ко¤рабля... Это поистине
дивные зрелища; но превыше все¤го должны ставить мы то, что искусство
воздвигло без внешней помощи! Коль скоро мы обрекаем себя весьма тягостному
усилию, нам нужно на время забыть о ра¤достях жизни и непосредственном
наслаждении. Все прекрасное непременно безжалостно...
Тут я прервал Эвпалиноса, сказав ему, что не впол¤не эту мысль понимаю.
Он ответил, что истинная кра¤сота точно так же редка, как человек, способный
сде¤лать над собою усилие, то есть избрать себе некое "Я" и заставить себя
ему следовать. И, возвращаясь к прерванной мысли, он продолжал развивать ее
золотую нить:
— Перехожу, наконец, к шедеврам, в полной мере обязанным одному
человеку, — тем, о которых я гово¤рил тебе, что они кажутся нам поющими.
О Федр, пустые ли это были слова? Те слова, кото¤рые мимоходом
вставляются в речь, внезапно ее рас¤цвечивают, но по размышлении непременно
окажутся вздором? Нет же, Федр, нет!.. И когда в связи с моим храмом ты стал
говорить о музыке (первый — и не¤произвольно), тебя осенило божественное
подобие. Этот союз двух идей, которые сами собой, в безотчетном движении
голоса сплелись у тебя на устах, эта как будто случайная связь столь
различных явлений выз¤ваны дивной необходимостью; и хотя вряд ли возмож¤но
продумать ее во всей глубине, но ты смутно ее ощу¤тил во всей ее
очевидности. Представь же ясно, каким должен быть смертный, достаточно
чистый, достаточно здравый, проницательный и упорный, достаточно
воору¤женный Минервой, чтобы осмыслить до самых глу¤бин своего существа --
и, значит, до самых глубин дей¤ствительности, — это странное уподобление
видимых форм эфемерным слияниям вереницы созвучий; поду¤май, к каким он
пришел бы всеобщим и тайным ис¤токам; какой достиг бы заветной точки; какого
бога обрел бы в своем собственном естестве! И ежели, нако¤нец, утвердившись
в состоянии этой божественной двойственности, он решит возвести некий
монумент, чей величественный и чарующий образ будет прямо обязан чистоте
музыкального звука или же сообщит душе впе¤чатление несмолкающего аккорда,
— представь, Федр, какой это должен быть человек! Вообрази эти здания!.. И
какое — для нас — блаженство! "sup"7"/sup"
— А ты, — спросил я, — ты это себе представляешь?
— Да и нет. Да — как мечту. Нет — как знание.
Эти мысли тебе помогают?
Да — как толчок. Да — как мерило. Да — как тер¤занье... Но я не в
силах связать как следует анализ и экстаз. Порой я близок к этой бесценной
власти... Однаж¤ды я уже почти ощутил ее — но это было, впрочем, как
обладание возлюбленной во сне. Я могу рассказать тебе лишь о приближении к
этому совершенству. Едва разли¤чив его, я, милый Федр, мгновенно
преображаюсь, как вяло провисающий канат, когда его натянут. Я сам себя не
узнаю. Все ясно, все кажется легко достижимым. В моем внутреннем взгляде
проносятся и запечатлевают¤ся бесконечные построения. Я замечаю, что моя
жажда прекрасного, отождествившись с моими неведомыми возможностями, сама по
себе рождает фигуры, ее уто¤ляющие. Все существо мое отдается влечению... И
тог¤да появляются силы. Ты ведь знаешь, что душевные си¤лы диковинно
вырастают в ночи... Посредством иллю¤зии они достигают полной реальности. Я
зову их, я заклинаю их своим безмолвием... И вот они здесь, во всем своем
блеске и во всей обманчивости. В их взоре, в их диадемах равно лучатся
истинное и ложное. Меня слепят их дары, меня овевают их крылья... Федр, вот
где опасность! Вот что мучительней всего на свете!.. О, решающий миг и
глубочайшее противоборство!.. Вместо того чтобы принимать эти чрезмерные и
непос¤тижимые милости такими, как они есть, какими их единовластно вскормила
великая жажда моей души, какими они безотчетно возникли в высшем ее
упова¤нии, — мне надобно, Федр, им воспрепятствовать и зас¤тавить их ждать
моего сигнала. Снискав их благодаря некой паузе моей жизни — дивной заминке
моего обыч¤ного времени, — я хочу сверх того расчленить нерасчле¤нимое и
ослабить и задержать рождающиеся Идеи... — О несчастный, — сказал я, --
что можешь ты сде¤лать в единый миг?
Быть свободным. В этом мгновении, — продолжал он, — сокрыто многое...
в нем есть все; ибо все то, че¤му посвящают себя философы, проходит меж
взглядом, встречающим некий предмет, и знанием, которое взгля¤ду
наследует... дабы слишком поспешно его предмет исчерпать.
Я тебя не понимаю. Ты, значит, пытаешься проти¤водействовать этим
Идеям?
Так нужно. Я не позволяю им утолять меня, я хочу отсрочить чистую
радость.
— Зачем? Откуда в тебе эта немилосердная сила? — Ибо самое для меня
важное — добиться, чтобы "i"предстоящее,"/i" во всей мощи своей новизны,
удовлетворя¤ло разумным требованиям "i"прошедшего."/i" Как выразить¤ся яснее?..
Послушай: я встретил однажды красивый розовый куст, с которого сделал
восковой слепок. За¤тем я погрузил этот слепок в песок. Быстрое время пе¤сет
розам бесследную гибель, и пламя мгновенно воз¤вращает воску его
бесформенную природу. Зато, когда воск улетучится из своей жгучей и
обреченной формы, струя огненной бронзы сольется в затвердевшем песке с
полым подобием каждого лепестка...
— Я понял, Эвпалинос! Эта загадка прозрачна; твой миф нетрудно
истолковать.
Эти свежие розы, которые гибнут у тебя на глазах, — не есть ли они
само сущее и сама бегущая жизнь?
Что касается воска, который лепили твои искусные пальцы, меж тем как
твой взгляд погружался в венчики и переносился с цветущей добычей к работе,
— не прав¤да ли, это образ привычного тебе труда, изобильного связями твоих
действий и твоих обновляющихся наблю¤дений? Огонь — это Время, которое
легко могло бы испепелить, развеять в бескрайнем мире и эти живые розы и
твои восковые, если бы в существе твоем не хранились, каким-то загадочным
образом, формы твое¤го опыта и тайная крепость его разумения... Наконец,
льющаяся бронза — это, уверен я, не что иное, как твои несравненные силы
души и кипящее состояние некоей вещи, которая рвется к жизни. Это пламенное
изобилие разошлось бы бесплодным жаром, истаяло в своих бес¤численных
превращениях, не оставив после себя ниче¤го, кроме слитков или беспорядочных
струй, если бы ты не умел устремить его по неисповедимым каналам, дабы оно
полнило, застывая, четкие формы твоей пре¤мудрости. Значит, твое существо
непременно должно раздваиваться и становиться в единый миг горячим и
холодным, жидким и твердым, свободным и скованным — розами, воском и
пламенем, формой и металлом Ко¤ринфа "sup"8"/sup".
— Сущая правда! Но, как я уже тебе сказал, я лишь пытаюсь к этой цели
приблизиться.
— Как же ты действуешь?
Как удастся.
Но скажи мне, как ты пытаешься?
Ну так слушай... Я не совсем представляю, как объяснить тебе то, что не
ясно и мне самому... О Федр, когда я вынашиваю в себе здание (все равно --
богам оно предназначено или же человеку), когда я любовно ищу его форму,
стремясь построить предмет, который бы радовал взгляд, обращался к мысли,
удовлетворял чувству меры и всевозможным условностям... скажу те¤бе странную
вещь: "i"мне кажется, что мое тело по-своему в этом участвует..."/i" Пойми меня.
Наше тело — изуми¤тельный инструмент, но я убеждаюсь, что смертные,
ко¤торые все им располагают, в полной мере его не ис¤пользуют. Все, что они
в нем черпают, — это боль, нас¤лаждение и необходимые действия, в числе
которых и акт самой жизни. То они с ним сливаются, то на вре¤мя о нем
забывают: и, порою — животные, порою — чистые духи, они сами не ведают,
какие всеобщие свя¤зи в себе содержат и из какого чудесного состоят на¤чала.
А ведь через него они сопричастны тому, что ви¤дят и осязают: они — камни,
они — деревья; ощущения¤ми, дыханием они обмениваются с материей, в которую
погружены. Они проникают в нее, и они ею проникнуты; они весомы — и
подъемлют тяжести; они движутся — и несут в себе добродетели и пороки; и,
когда они пог¤ружаются в грезы или туманные сны, они перенимают природу
струящихся вод, уподобляются праху и тучам... Порою же они полнятся и
разражаются молниями!..
Однако душа их, в сущности, не умеет использовать это естество, с
которым она соседствует и которое она пронизывает. То она слишком спешит, то
запаздывает, как будто стремится избегнуть живого мгновения. Оно приносит ей
сотрясения и толчки, заставляя ее уходить в, себя и скрываться в своей
пустоте, где она окружает себя туманами. Но я поступаю иначе; наученный
своими ошибками, я произношу с полной ясностью, я мыслен¤но повторяю с
каждой зарей:
"О мое тело — ты, что ежемгновенно напоминаешь мне о том складе моей
натуры, о той гармонии твоих органов, о тех строгих пропорциях твоих частей,
кото¤рые тебя живят и позволяют тебе утвердиться в круго¤вороте вещей, --
исполнись моих трудов, поведай мне глухо веленья природы, поделись со мною
великим ис¤кусством, каким ты проникнуто и какому ты следуешь: искусством
противостоять бегу дней и справляться с превратностями. Дай обрести в твоей
цельности созна¤ние истинно сущего; просвети, напитай, укрепи мои мыс¤ли.
Как бы ты ни было эфемерно, мои видения во сто крат эфемерней. Ты живешь
чуть дольше нашей фан¤тазии; ты платишься за мои поступки, и ты искупаешь
мои ослепления. Живое орудие жизни, ты для всех нас единый предмет,
сопоставимый с вселенной. Ты всегда пребываешь в фокусе ее сферы, о
двойственный центр созерцания всего звездного неба! Ты истинная мера сущего,
тогда как в душе своей я нахожу лишь его об¤личье. Она знает его столь
поверхностно, что в своей заносчивости готова подчас причислить его к своим
грезам; она сомневается в солнце... Влюбленная в свои зыбкие порождения, она
мнит себя созданной для не¤исчислимых реальностей; она воображает
существо¤ванье иных миров; ты, однако, ее вразумляешь и дер¤жишь ее, как
якорь — корабль...
Вкусив твоего вдохновения, моя мысль, о милое те¤ло, не устанет отныне
взывать к тебе, как и ты, я на¤деюсь, будешь дарить ее своими силами, своими
внушениями и своими множественными пристрастиями. Ибо мы с тобой нашли
наконец возможность сплотить¤ся, и нерасторжимый узел наших различий должен
стать нашим общим детищем. Мы занимались каждый сво¤им. Ты жило, я грезил.
Мои безбрежные грезы завер¤шались неизмеримым бессилием. Но это творение,
ко¤торое я замыслил теперь и которое без нашей воли не¤мыслимо, — пусть оно
вынудит нас сочетаться и воз¤никнет из самих наших уз! Но это тело и этот
дух: это неодолимо живое присутствие и это зиждущее отсутст¤вие, которые
спорят о своем первородстве и которые следует наконец примирить, это
конечное и это бесконеч¤ное, которые мы привносим каждый по-своему, --
не¤обходимо теперь слить их в некоем стройном порядке; и ежели волей богов
они действуют сообща, ежели они обмениваются сообразностью и изяществом,
красотой и долговечностью, линиями дополняя движения и мысля¤ми — числа,
значит, они обрели свое истинное отноше¤ние, свое действительное бытие.
Пусть же они сойдут¤ся, пусть найдут общий язык в материи моего искусст¤ва!
Камни и силы, контуры и массы, свет и тени, ис¤кусные соподчинения, иллюзии
перспективы и реальные тяжести — таковы продукты их тесных сношений, чьим
прибытком да будет в итоге немеркнущее сокровище, которое я зову
Совершенством!" "sup"9"/sup"
¶ДУША И ТАНЕЦ§
"i"Эриксимах."/i" О Сократ, я умираю!.. Пробуди во мне мысль! Зарони идею!..
"sup"1"/sup" Дай вдохнуть твоих острых загадок!.. Это нещадное пиршество
превосходит всякий мыслимый аппетит и всякую правдоподобную жажду!.. Что же
это за состояние, которое, придя на смену прекрасным вещам, в удел получает
пищеварение!..
Моя душа уже лишь греза вещества, которое одолева¤ет самое себя!.. О
вещи прекрасные и слишком прек¤расные, заклинаю вас: остановитесь!.. Увы, с
самых су¤мерек отданы мы во власть наилучшему в мире, и это убийственное
наилучшее, умножаясь во времени, не дает нам ни минуты покоя... Я, наконец,
погибаю от безум¤ной тоски по вещам сухим, и серьезным, и всецело
ду¤ховным!.. Позволь же мне расположиться рядом с то¤бою и Федром, чтобы,
решительно отвратившись от этой неистребимой пищ
...Закладка в соц.сетях
