Жанр: Электронное издание
Valeri-p1
...одисменты и вспыхнувший свет заставили нас уйти. Мы пошли
коридорами; мы сошли вниз. Прохожие казались на свободе. Г-н Тэст слегка
пожаловался на полуночную прохладу. Он намекал на застарелые боли.
Мы шли, и он ронял фразы, почти бессвязные. Не¤смотря на все усилия, я
с большим трудом мог уследить за его словами, ограничившись в конце концов
тем, что стал запоминать их. Бессвязность иной речи зависит лишь от того,
кто ее слушает. Человеческий ум пред¤ставляется мне так построенным, что не
может быть бес¤связным для себя самого. Поэтому я воздержался от причисления
Тэста к сумасшедшим. Впрочем, я смутно улавливал связь его идей, я не
замечал в них какого-либо противоречия; кроме того, я боялся бы слишком
простого решения.
Мы шли по улицам, успокоенным мраком, повора¤чивали за углы, в пустоту,
инстинктивно находя доро¤гу — то более широкую, то более узкую, то более
широ¤кую. Его военный шаг подчинял себе мои шаги...
— А между тем, — "i"ответил"/i" я, — как не поддаться та¤кой величественной
музыке? И для чего? Я нахожу в ней своеобразное опьянение, — почему же я
должен пре¤небречь им? Я нахожу в ней иллюзию огромного труда, который вдруг
может стать для меня осуществимым... Она дает мне "i"абстрактные ощущения,"/i"
обаятельные обра¤зы всего, что я люблю, — перемены, движения,
разнооб¤разия, потока, превращения... Станете ли вы отрицать, что существуют
вещи усыпляющие, — деревья, которые нас опьяняют, мужчины, которые дают
силу, женщины, которые парализуют, небеса, которые обрывают речь?
Г-н Тэст заговорил довольно громко:
Ах, милостивый государь, какое мне дело до "та¤лантов" ваших деревьев и
всего прочего... Я — у себя;"/i" я говорю на своем языке "sup"8"/sup"; я
презираю исключительные вещи. Они являются потребностью слабых духом.
По¤верьте точности моих слов: гениальность легка, божест¤"/i"венность легка..."/i" Я
хочу просто сказать, что я знаю, как это постигается. Это легко."/i"
Когда-то — лет двадцать назад — каждая вещь, чуть выходящая за
пределы обыкновенного и достигну¤тая другим человеком, воспринималась мною
как лич¤ное поражение. В прошлом я видел лишь украденные у меня мысли. Какая
глупость!.. Подумать только, что мы не можем относиться безучастно к
собственному нашему облику. В воображаемой борьбе мы обращаемся с ним или
"i"слишком хорошо,"/i" или "i"слишком плохо..."/i"
Он кашлянул. Он сказал себе: "Что в силах челове¤ческих?.. Что в силах
человеческих?.. " Он сказал мне:
— Вы знакомы с человеком, знающим, что он не знает, что говорит.
Мы были у его двери. Он попросил меня подняться выкурить с ним сигару.
На верхнем этаже мы вошли в очень маленькую "ме¤блированную" квартиру.
Я не заметил ни одной книги. Ничто не указывало на традиционную работу за
столом, при лампе, среди бумаг и перьев. В зеленоватой комна¤те, в которой
пахло мятой, вокруг единственной свечи, не было ничего, кроме суровой
абстрактной обстанов¤ки: кровати, стенных часов, зеркального шкафа, двух
кресел — в качестве насущных вещей. На камине — не¤сколько газет, дюжина
визитных карточек, исписанных цифрами, и аптечный пузырек. Я никогда не
испытывал более сильного впечатления "i"безличия"/i" "sup"9"/sup". То было
безлич¤ное жилище, подобное некоему безличию теорем, — и, быть может,
одинаковой с ними полезности. Я думал о часах, которые он проводил в этом
кресле. Я чувство¤вал страх перед бесконечной скукой, возможной в этом
чистом и банальном месте. Мне приходилось жить в та¤ких комнатах; я никогда
без ужаса не мог думать, что останусь в них навсегда.
Г-н Тэст говорил о деньгах. Я не могу воспроизвести его специального
красноречия: оно показалось мне менее четким, нежели обычно. Усталость,
тишина, возраставшая вместе с поздним временем, горькие сигары, ночное
за¤пустение, казалось, овладели им. Я слушал его пони¤женный и замедленный
голос, заставлявший танцевать пламя единственной горевшей между нами свечи,
по мере того как он устало произносил очень большие цифры.
Восемьсот десять миллионов семьдесят пять тысяч пятьсот пятьдесят... Я
слушал эту неслыханную музыку, не следя за вычислениями. Он заражал меня
биржевой горячкой, и длинные перечни произносимых чисел охва¤тывали меня,
как поэзия. Он сопоставлял события, про¤мышленные явления, общественные
вкусы и страсти. И снова числа, одни за другими. Он говорил:
— Золото — это как бы дух общества. Вдруг он умолк. Он почувствовал
боль.
Чтобы не смотреть на него, я стал снова разгляды¤вать холодную комнату,
жалкую обстановку. Он взял пузырек и выпил. Я поднялся, чтобы уйти.
— Посидите еще, — сказал он, — вам не скучно? Я лягу в постель.
Через несколько минут я засну. Что¤бы сойти вниз, вы возьмете свечу.
Он спокойно разделся. Его худое тело окунулось в простыни, и он
притворился мертвым. Потом он повер¤нулся и еще глубже погрузился в короткую
кровать.
Он сказал мне, улыбаясь:
— Я плыву на спине. Я покачиваюсь. Я чувствую под собой чуть слышный
рокот, — не бесконечное ли движение? Я, так обожающий это ночное плавание,
я сплю час-два — не больше. Часто я уже не отличаю мыслей, пришедших до
сна. Я не знаю, спал ли я. Когда-то, засыпая, я думал о всем том, что
доставляло мне удовольствие: о лицах, вещах, мгновениях. Я вызывал их, дабы
мысль моя была возможно приятнее, — легкой, как постель. Я стар... Я могу
доказать вам, что я стар... Припомните, в детском возрасте мы открываем"/i"
себя: мы медленно открываем пространство своего тела, выяв¤ляем, думается
мне, рядом усилий особенности нашего существа. Мы изгибаемся и находим себя,
или вновь себя обретаем — и чувствуем удивление! Мы трогаем пятку, хватаем
левой рукой правую ногу, кладем холод¤ную ногу в горячую ладонь!.. Нынче я
знаю себя наи¤зусть. Знаю я и свое сердце... О! Вся земля перемечена, вся
территория покрыта флагами... Остается одна моя постель... Я люблю это
течение сна и белья — этого белья, которое вытягивается и сжимается, или
мнется, которое спускается на меня песком, когда я притворяюсь мертвым,
которое сворачивается вокруг меня, когда я сплю... Это очень сложная
механика. В смысле же утка или основы — это лишь небольшое смещение... Ой!
Он почувствовал боль. — Однако что с вами? — сказал я ему. — Я мог
бы...
— Со мной?.. — сказал он. — Ничего особенного. Есть... такая десятая
секунды, которая вдруг открыва¤ется... Погодите... Бывают минуты, когда все
мое тело освещается. Это весьма любопытно. Я вдруг вижу себя изнутри... Я
различаю глубину пластов моего тела; я чувствую пояса боли — кольца, точки,
пучки боли. Вам видны эти живые фигуры? Эта геометрия моих страда¤ний? В них
есть такие вспышки, которые совсем похожи на идеи. Они заставляют постигать:
отсюда — досюда... А между тем они оставляют во мне "i"неуверенность."/i"
"Не¤уверенность" — не то слово. Когда "i"это"/i" приходит, я вижу в себе нечто
запутанное или рассеянное. В моем суще¤стве образуются кое-где...
туманности; есть какие-то места, вызывающие их. Тогда я отыскиваю в своей
па¤мяти какой-нибудь вопрос, какую-либо проблему... Я по¤гружаюсь в нее. Я
считаю песочные крупинки... и пока я их вижу... Моя усиливающаяся боль
заставляет меня следить за собой. Я думаю о ней! Я жду лишь своего
вскрика... И как только я его слышу, предмет — ужас¤ный "i"предмет!"/i" --
делается все меньше и меньше, ускольза¤ет от моего внутреннего зрения... Что
в силах человече¤ских? Я борюсь со всем, — кроме страданий моего тела, за
пределами известного напряжения их "sup"10"/sup". А между тем именно на этом
должен был я сосредоточить свое внима¤ние. Ибо страдать — значит оказывать
чему-либо выс¤шее внимание, — я же в некотором роде человек внима¤тельный.
Знайте, что я предвидел будущую свою болезнь. Я со всей точностью размышлял
о том, в чем уверен каждый человек. Я думаю, что такой взгляд на явственную
частицу нашего будущего должен был бы составить часть нашего воспитания. Да,
я предвидел то, что сейчас начинается. Но тогда это была мысль, как любая
другая. Таким образом, я мог за ней следить...
Он успокоился.
Он повернулся, скорчившись, на бок, закрыл гла¤за; спустя минуту он
заговорил опять. Он начинал бре¤дить. Голос его отдавался еле слышным
шепотом в по¤душку. Его краснеющая рука уже спала.
Он сказал еще:
— Я думаю, — и это никому не мешает. Я одинок. Как одиночество
удобно! Никакой соблазн меня не тя¤готит. Здесь у меня такие же мечты, как в
каюте паро¤хода, как в кафе Ламбер... Руки какой-нибудь Берты, получи они
хотя бы некоторую значимость, могли бы похитить меня, — как боль...
Человек, разговаривающий со мной, ничего не доказывая, — враг. Я
предпочитаю блеск мельчайшего, но действительного события. Я есмь сущий и
видящий себя: видящий себя видящим, и так далее... "sup"11"/sup". Подумаем
вплотную об этом. — ОМож¤но заснуть на любой мысли. Сон продолжает любую
идею...
Он тихо храпел. Еще тише я взял свечу и вышел не¤слышными шагами.
¶КРИЗИС ДУХА§
Мы, цивилизации, — мы знаем теперь, что мы смерт¤ны "sup"1"/sup". Мы
слыхали рассказы о лицах, бесследно исчезнув¤ших, об империях, пошедших ко
дну со всем своим че¤ловечеством и техникой, опустившихся в непроницаемую
глубь столетий, со своими божествами и законами, со своими академиками и
науками, чистыми и прикладны¤ми, со своими грамматиками, своими словарями,
свои¤ми классиками, своими романтиками и символистами, своими критиками и
критиками критиков. Мы хорошо знаем, что вся видимая земля образована из
пепла и что у пепла есть значимость. Мы различали сквозь толщу истории
призраки огромных судов, осевших под грузом богатств и ума. Мы не умели
исчислить их. Но эти кру¤шения, в сущности, нас не задевали.
"i"Элам, Ниневия, Вавилон"/i" были прекрасно-смутными именами, и полный распад
их миров был для нас столь же мало значим, как и самое их существование. Но
"i"Франция, Англия, Россия..."/i" Это тоже можно бы счесть прекрасными именами.
"i"Лузитания"/i" — тоже прекрасное имя. И вот ныне мы видим, что бездна истории
доста¤точно вместительна для всех. Мы чувствуем, что циви¤лизация наделена
такой же хрупкостью, как жизнь. Обстоятельства, которые могут заставить
творения Кит¤са и Бодлера разделить участь творений Менандра, ме¤нее всего
непостижимы: смотри любую газету.
Это еще не все. Жгучий урок преподан полнее. Ма¤ло того, что наше
поколение па собственном опыте по¤знало, как могут от случая"/i" погибать вещи,
наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушитель¤ные, и
наилучше организованные; оно видело, как в об¤ласти разума, здравого смысла
и чувств стали прояв¤лять себя необычайные феномены, внезапные воплоще¤ния
парадоксов, грубые нарушения очевидностей.
Я приведу лишь один пример: великие качества гер¤манских народов
принесли больше зла, нежели когда-либо родила пороков леность. Мы видели
собственными нашими глазами, как истовый труд, глубочайшее обра¤зование,
внушительнейшая дисциплина и прилежание были направлены на страшные замыслы.
Все эти ужасы были бы немыслимы без стольких же качеств. Нужно было
несомненно много знаний, чтобы убить столько людей, разметать столько добра,
уничто¤жить столько городов в такую малую толику времени; но и не меньше
нужно было нравственных качеств."/i" Зна¤ние и Долг — вот и вы на подозрении!
Так духовный Персеполис оказался столь же опу¤стошенным, что и
материальные Сузы. Не все подверг¤лось гибели, но все познало чувство
уничтожения.
Необычайный трепет пробежал по мозгу Европы. Всеми своими мыслительными
узлами она почувствова¤ла, что уже не узнает себя более, что уже перестала
на себя походить, что ей грозит потеря самосознания, — то¤го самосознания,
которое было приобретено веками выстраданных злосчастий, тысячами людей
первейшей значимости, обстоятельствами географическими, этниче¤скими,
историческими, — каковых не исчислить.
Тогда-то, словно бы для безнадежной защиты свое¤го физиологического
бытия и склада, к ней стала смут¤но возвращаться вся память. Ее великие люди
и ее ве¤ликие книги вновь вперемежку поднялись к ней. Никог¤да не читали так
много, ни так страстно, как во время войны: об этом скажут вам книжные
лавки. Никогда не молились так много, ни так ревностно, — об этом ска¤жет
вам духовенство. Был брошен клич всем святите¤лям, основателям,
покровителям, мученикам, героям, от¤цам отечества, святым героиням,
национальным поэтам...
И в том же умственном разброде, под давлением того же страха
цивилизованная Европа увидела быст¤рое возрождение бесчисленных обликов
своей мысли: догм, философий, противоречивых идеалов: трех сотен способов
объяснить мир, тысячи и одного оттенков хри¤стианства, двух дюжин
позитивизмов, — весь спектр ин¤теллектуального света раскинулся своими
несовмести¤мыми цветами, озаряя странным и противоречивым лу¤чом агонию
европейской души. В то самое время, как изобретатели лихорадочно искали в
чертежах, в летопи¤сях былых войн способы одолевать проволочные
заграж¤дения, выводить из строя субмарины или обезвреживать налеты
аэропланов, — душа прибегала разом ко всем колдованиям, какие знала,
серьезно взвешивала стран¤нейшие пророчества; она искала убежищ, благих
при¤мет, утешений, — вдоль всего перечня воспоминаний, прежних деяний,
праотеческих поступков. Это — обыч¤ные проявления беспокойства, бессвязные
метания моз¤га, бегущего от действительности к кошмару и возвра¤щающегося от
кошмара к действительности, обезумев, как крыса, попавшая в западню.
Кризис военный, быть может, уже на исходе. Кризис экономический еще
явствен во всей своей силе; но кри¤зис интеллектуальный, более тонкий и по
самой при¤роде принимающий наиболее обманчивую видимость, ибо место его
действия — законная область притвор¤ства, — этот кризис с трудом позволяет
распознать свою подлинную ступень, свою фазу.
Никому не дано сказать, что окажется завтра живым или мертвым в
литературе, в философии, в эстетике.
Еще никому не ведомо, какие идеи и какие способы их выражения будут
занесены в список утрат, какие нов¤шества будут вынесены на свет. Правда,
надежда живет и пост вполголоса:
Et cum vorandi vicerit libidinem
Late triumphet imperator spiritus *.
* И, победив прожорливую похоть,
Повсеместно восторжествует полководец духа "i"(латин. )."/i"
Однако надежда есть только недоверие живого су¤щества к точным
предвидениям своего рассудка. Она внушает, что всякое заключение,
неблагоприятное для данного существа, должно быть"/i" ошибкой его рассудка. Но
факты явственны и безжалостны: вот тысячи моло¤дых писателей и молодых
художников, которые умерли; вот потерянная иллюзия европейской культуры и
оче¤видное бессилие что-либо спасти; вот наука, смертельно раненная в
нравственные свои притязания и как бы обесчещенная жестокостью своего
использования; вот идеализм, едва ли вышедший победителем, глубоко
опу¤стошенный, ответственный за свои мечты; реализм, разо¤чарованный,
побитый, подавленный преступлениями и ошибками; стяжательство и
самоотречение, равно осме¤янные; верования, перемешавшиеся во всех странах,
— крест против креста, полумесяц против полумесяца; вот, наконец, даже
скептики, выбитые из колеи событиями, такими внезапными, такими неистовыми,
такими вол¤нующими, тешащимися нашими мыслями, как кошка мышью, — скептики,
утратившие свои сомнения, снова нашедшие их и опять потерявшие и
разучившиеся поль¤зоваться силами своего рассудка.
Качка на корабле была так сильна, что даже наибо¤лее расчетливо
подвешенные светильники в конце кон¤цов опрокинулись.
Что дает кризису духа глубину и значительность, это — состояние, в
котором он застиг больного.
У меня нет ни времени, ни сил, чтобы обрисовать ду¤ховное состояние
Европы в 1914 году. Да и кто решился бы начертать картину этого состояния?
Тема огромна: она требует знаний всяческого рода, беспредельной
осве¤домленности. В самом деле, когда речь идет о комплек¤се такой
сложности, — трудность восстановления прош¤лого, даже только что
отошедшего, совершенно такова же, как трудность построения будущего, даже
ближай¤шего: или, вернее, трудность та же. Пророк сидит в той же яме, что и
историк. Пусть сидят!
Мне же нужно нынче лишь смутное и общее воспо¤минание о том, о чем
думалось в кануны войны, об ис¤каниях, которые шли, о произведениях, которые
выпус¤кались в свет.
И вот ежели я миную какие бы то ни было детали и ограничиваю себя
убыстренными впечатлениями и той "i"естественной целокупностью,"/i" которая
создается мгно¤венным восприятием, я не вижу ничего! "i"Ничего,"/i" — хотя бы это
ничто и было бесконечно богато.
Физики учат нас, что, ежели бы наш глаз мог выне¤сти пребывание в
раскаленной добела печи, он не уви¤дел бы ничего. Никаких световых различий
нет в ней, которые позволили бы отличить точки пространства. Это огромная,
окованная энергия ведет к невидимости, к неощутимому равенству. Но равенство
подобного рода есть не что иное, как беспорядок, пребывающий в со¤вершенном
состоянии.
В чем же состоял этот беспорядок нашей духовной Европы?
В свободном сосуществовании во всех образованных умах самых несхожих
идей, самых противоречивых принципов жизни и познания. Такова отличительная
черта "i"модерна."/i"
Я отнюдь не отвожу от себя задачи обобщить поня¤тие "модерна" и
применить его к известному складу бытия, — вместо того чтобы пользоваться
им в качестве чистого синонима "современности"."/i" Существуют в исто¤рии эпохи
и места, куда мы можем ввести себя, "i"мы"/i" — "i"люди модерна,"/i" без боязни чрезмерно
нарушить гармо¤нию тех времен, не получая облика предметов чрезмер¤но
забавных, чрезмерно заметных, — оскорбительных, чужеродных, нерастворимых
существ.
Там, где наше появление вызвало бы наименьшую сен¤сацию, — там мы
оказались бы почти как дома. Явно, что Рим Траяна и Александрия Птолемеев
приняли бы нас в себя легче, нежели ряд местностей, менее отдаленных по
времени, но более обособленных по типу своих нра¤вов и целиком отданных
какой-либо одной расе, одной культуре и одной жизненной системе.
Что же! Европа 1914 года дошла, пожалуй, до пре¤делов этого модернизма.
Любой мозг известной высоты служил перекрестком для всех видов мнений; что
ни мыслитель, то всемирная выставка идей! Были произве¤дения, до такой
степени обильные контрастами и проти¤воречивыми побуждениями, что напоминали
собой эф¤фекты неистового освещения столиц в ту пору: глаза чувствовали резь
и тоску. Сколько материалов, сколь¤ко трудов, расчетов, ограбленных веков,
затраченных чужеродных жизней понадобилось для того, чтобы этот карнавал
стал возможен и был вознесен в качестве фор¤мы высшей мудрости и триумфа
человечества?
В некой книге того времени — и отнюдь не худшей-- можно найти безо
всякого усилия: влияние русских ба¤летов, крупицу темного стиля Паскаля,
изрядную толи¤ку впечатлений гонкуровского типа, кое-что от Ницше, кое-что
от Рембо, кое-какие эффекты, обусловленные посещениями художника, и кое-где
тон научных тру¤дов, — все это сдобренное запахом чего-то, так сказать,
британского, трудно дозируемого!.. Отметим мимоходом, что в каждой составной
части этой микстуры можно было бы найти достаточно всяких других "i"тел."/i"
Беспо¤лезно искать их: это значило бы вновь повторить то, что было только
что мною сказано относительно модер¤низма, и написать всю духовную историю
Европы.
И вот на огромной террасе Эльсинора, тянущейся от Базеля к Кельну,
раскинувшейся до песков Ньюпорта, до болот Соммы, до меловых отложений
Шампани, до гранитов Эльзаса, — европейский Гамлет глядит на мил¤лионы
призраков.
Но этот Гамлет — интеллектуалист. Он размышляет о жизни и смерти
истин. Ему служат привидениями все предметы наших распрей, а угрызениями
совести — все основы нашей славы; он гнется под тяжестью открытий и
познаний, не в силах вырвать себя из этого не знаю¤щего границ действования.
Он думает о том, что скуч¤но сызнова начинать минувшее, что безумно вечно
стре¤миться к обновлению. Он колеблется между двумя безднами, ибо две
опасности не перестанут угрожать миру: порядок и беспорядок.
Он поднимает череп; этот череп знаменит. — Whose was it? * — Когда-то
он был "i"Леонардо."/i" Он изобрел лета¤ющего человека, но летающий человек не стал
в точно¤сти выполнять замыслы изобретателя: мы знаем, что летающему
человеку, воссевшему на своего большого ле¤бедя (il grande uccello sopra del
dosso del suo magnio cecero), даны в наши дни другие задачи, нежели собирать
снег на вершинах гор, дабы кидать его в жаркие дни на стогна городов...
* Чей он был? (англ. )."/i"
А вот этот другой череп — "i"Лейбница,"/i" грезившего о всеобщем мире. А вот
тот — был Кантом..."/i" Kant qui genuit * Hegel, qui genuit Marx, qui genuit...
*... который породил... (латин. )."/i"
Гамлету не слишком ясно, что делать со всеми эти¤ми черепами. Что,
ежели отшвырнуть их?.. Не переста¤нет ли тогда он быть самим собою? Его
чудовищно яс¤новидческий ум созерцает переход от войны к миру. Этот переход
еще более темен, более опасен, нежели переход от мира к войне; все народы
поколеблены им... "А мне, — говорит он, — мне, европейскому разуму, чем
грозит судьба? И что есть мир? Может быть, мир"/i" — "i"такое со¤стояние вещей,
при котором природное враждование лю¤дей между собой проявляет себя в
созиданиях, вместо того чтобы выражать себя разрушениями, как то делает
война."/i" Это время творческой конкуренции и борьбы про¤изведений. Но мое я,
разве не устало оно производить? Разве не исчерпал я желание крайних
дерзновений и разве я не злоупотребил учеными смесями? Надлежит ли мне
бросить свои тяжкие обязанности и потусторон¤ние притязания? Или я должен
идти следом за временем и уподобиться Полонию, состоящему ныне в редакции
большой газеты? Или Лаэрту, занятому чем-то в авиа¤ции? Или Розенкранцу,
делающему что-то под русской фамилией?
— Прощайте, призраки! Миру вы более не нужны. Как не нужен и я. Мир,
окрестивший именем прогресса свою тягу к роковой точности, хочет
присоединить к бла¤гам жизни выгоды смерти. Некая смута царит еще, но
вскорости все прояснится. Мы узрим наконец явленное чудо — животное
общество, — совершенный и закончен¤ный муравейник".
¶"ЭСТЕТИЧЕСКАЯ БЕСКОНЕЧНОСТЬ"§
Наши восприятия, как правило, порождают в нас — когда они нечто
порождают — все необходимое, чтобы их можно было изгладить или же
попытаться изгладить. То невольным или намеренным действием, то случай¤ным
или сознательным невниманием мы их уничтожаем либо пытаемся уничтожить. Мы
постоянно стремимся возможно скорее вернуться к тому состоянию, в каком
пребывали мы до того, как они в нас проникли или предстали нам; словно бы
сама наша жизнь требовала возвратить к нулю"/i" некую стрелку нашей
чувствительно¤сти и кратчайшим путем воссоздать в нас некий макси¤мум"/i"
свободы и суверенности наших чувств.
Эти эффекты наших чувственных раздражений, ко¤торым свойственно
прерывать раздражения, столь же многообразны, как и эти последние. Можно,
однако, связать их общею формулой и заключить: совокупность эффектов с
"i"конечной направленностью"/i" составляет сферу явлений практических."/i"
Но есть и иные эффекты наших восприятий — прямо противоположные
вышеназванным: они вызывают в нас влечение, потребность и внутреннюю
трансформацию, которые способны удерживать, находить или же восста¤навливать
исходные восприятия.
Если человек голоден, чувство голода понуждает его поступить таким
образом, чтобы голод как можно ско¤рее исчез; но если он наслаждается пищей,
наслаждение это "i"захочет в нем"/i" удержаться — продолжиться или во¤зобновиться.
Голод толкает нас прекратить ощущение; наслаждение — развить его в новое; и
две эти направ¤ленности станут достаточно независимыми, чтобы чело¤век
научился вскоре разбираться в пище и есть, не ис¤пытывая голода.
Все сказанное о голоде позволительно отнести к по¤требности любви, как
равно и ко всем категориям ощу¤щений, ко всем способам чувствования, в какие
может подчас вмешаться сознательное действие, которое стре¤мится
восстановить, продолжить или усилить то, что дей¤ствие непроизвольное,
по-видимому, призвано уничто¤жить.
Зрение, осязание, обоняние, слух, движение, речь побуждают нас время от
времени задерживаться на ощущениях, ими вызванных, их упрочивать или
воссоз¤давать.
Совокупность этих эффектов с "i"бесконечной направ¤"/i"ленностью,"/i" которые я
здесь обозначил, может составить "i"сферу явлений эстетических."/i"
Чтобы обосновать термин "i""бесконечный""/i" и сообщить ему точный смысл,
достаточно напомнить, что в этой сфере "i"удовлетворение"/i" восстанавливает
"i"потребность, следствие"/i" воскрешает "i"причину, наличие"/i" порождает "i"от¤сутствие"/i" и
обладание — "i"жажду."/i"
Если в сфере, которую я именую "i"практической,"/i" до¤стигнутая цель
полностью стирает физическую обуслов¤ленность действия (и
...Закладка в соц.сетях
