Жанр: Электронное издание
Valeri-p1
...рый способен под¤няться до универсальности.
В возрасте "i"семидесяти"/i" лет он говорил Эрнесту Руару:
— Высоко ставить надо не то, что ты сделал, но то, что сумеешь сделать
однажды;"/i" иначе просто не стоит работать.
В семьдесят лет...
Такова истинная гордость, противоядие от любого тщеславия! Как игрок,
поглощенный комбинациями партий, преследуемый по ночам призраком шахматной
доски или сукна с ложащимися на него картами, лихо¤радочно перебирающий
тактические схемы, решения, бо¤лее жизненные, чем в действительности...
таков и худож¤ник, когда он художник до мозга костей.
Ежели человека не одушевляет столь могуществен¤ная "i"наполненность,"/i"
значит, он бессодержателен, пуст.
Разумеется, любовь, честолюбие, равно как и жаж¤да наживы, в огромной
степени заполняют существова¤ние. Однако наличие положительной цели,
уверенность в близости или отдаленности, в достижении или только
возможности, которые с такой целью связаны, ставят этим страстям "i"предел."/i"
Напротив, желание создать про¤изведение, в котором окажется больше силы и
совершен¤ства, нежели мы их находим в себе, до бесконечности удаляет от нас
этот объект, ежеминутно от нас усколь¤зающий и нам противостоящий. С каждым
нашим про¤движением он становится все привлекательней и отда¤ленней.
Мысль о том, чтобы полностью овладеть навыками искусства, научиться
пользоваться его средствами столь же уверенно и свободно, как мы пользуемся
в обычной жизни нашими чувствами и конечностями, принадлежит к числу тех
идей, которые пробуждают в иных людях постоянство и истовость, обрекая их на
бесконечные упражнения и терзания.
Один великий геометр говорил мне, что ему нужно было бы прожить две
жизни: одну — чтобы овладеть математическим аппаратом, вторую — чтобы им
пользо¤ваться.
Флобер и Малларме — в совершенно различных жан¤рах и совершенно
по-разному — являют в литературе пример абсолютного подчинения жизни
абсолютному мысленному императиву, которым они наделяли искус¤ство пера.
Что может быть изумительней душевной силы и стра¤сти Боше, влюбленного
в лошадь, фанатика конного ис¤кусства и выездки вплоть до минуты смерти, еще
более прекрасной, чем смерть Сократа, — когда свой последний вздох он
тратит на то, чтобы дать последний совет люби¤мому ученику? Он говорит ему:
"Трензеля — это чудо... " И, взяв его за руку, придав ей нужное положение,
до¤бавляет: "Я счастлив, что перед смертью могу еще это вам передать".
Иногда эти великие страсти духа понуждают худож¤ника пренебрегать
видимыми творениями, от которых он отвращается ради приумножения
потенциальных воз¤можностей их создания. Эта скупость парадоксальна, но она
объясняется либо известной глубиной влечения, ли¤бо тревогой за свои детища,
к которым ревнуют и за которые опасаются, что вульгарность их высмеет и
оск¤вернит...
Одной из прекраснейших воображаемых сцен Интел¤лектуальной Комедии мог
бы стать резкий и не совсем обычный "i"выпад"/i" Микеланджело против Леонардо. Я
ви¤жу, как Микеланджело бросает своему собрату жестокий упрек в том, что он
растрачивает себя на бесконечные поиски и увлечения, вместо того чтобы
создавать и на¤капливать работы — "i"реальные доказательства своей си¤лы."/i"
Творец "Вечери" мог бы парировать выпады творца "Страшного суда"
соображеньями странными и глубо¤кими. Искусство мыслили они совершенно
различно. Быть может, Леонардо видел в произведении некое средство"/i" или,
лучше сказать, некий метод рассуждения по¤средством действий — своего рода
философию, с неиз¤бежностью превосходящую ту, что довольствуется
комби¤нациями смутных, лишенных практического обоснования терминов.
Эта сцена, разумеется, — вымысел, что, впрочем, ни¤сколько не
ослабляет ее интереса и, стало быть, ее ре¤альности."/i" Мне неведомо, что такое
исторический факт;"/i" все, чего более нет, — ложно.
Мораль
Во всяком деле поистине сильным"/i" является тот, кто чувствует с полной
ясностью, что ничто не дается да¤ром, что все нужно строить, за все --
платить, и который полон тревоги, когда не встречает препятствий, --
кото¤рый творит их...
У такого человека форма есть обоснованное решение.
Грех зависти
В своих "i"суждениях"/i" Дега был необычайно свиреп, но в своей
несправедливости — безошибочно меток.
Как-то вечером, когда он блистал вовсю своими убий¤ственными
словечками, я ощутил в себе жгучую зависть.
(И однако он называл меня "i"ангелом."/i" Я так и не по¤нял, какой он
вкладывал в это смысл. )
Я не мог удержаться и сказал ему:
— Вы, живописцы, проводите весь день у мольберта; но значительная
часть времени циркулирует в эти ваши часы между рукой и глазом, оставляя ум
совершенно сво¤бодным вне их "i"короткого замыкания."/i" Вы смешиваете краски и
растворители; вы подбираете тона; вы наслаи¤ваете, вы скоблите... А между
тем в эти минуты умствен¤ного досуга лукавство не дремлет! Оно подыскивает,
собирает, оттачивает в ожидании вечера. Спускаются су¤мерки; палитра
вычищена... Берегитесь нещадных, на¤питанных чистой желчью стрел живописца,
который знает, что будет обедать в гостях!..
За столом вам молча внимает восхищенный писатель. Его мысль целиком
вылилась на бумагу. Ему остаются только остатки...
Искусство современное и высокое искусство
Современное искусство стремится воздействовать почти исключительно
через восприимчивость чувствен¤ную,"/i" за счет восприимчивости общей, или
аффективной, и в ущерб нашим способностям строить, наслаивать вре¤мя и
преображать впечатления разумом. Оно великолеп¤но умеет возбуждать внимание,
и оно возбуждает его всеми средствами: насыщенностью, контрастами,
зага¤дочным и внезапным. Оно схватывает порой, благодаря изощренности
средств и смелости исполнения, весьма ценные стороны сущего: очень сложные и
эфемерные со¤стояния, иррациональные"/i" оттенки, зарождающиеся ощу¤щения,
резонансы, соответствия, предчувствия, зыбкие по своей глубине... Но
преимущества эти стоят нам дорого.
Идет ли речь о политике, экономике, образе жизни, о развлечениях или
передвижении, я замечаю, что ход современной действительности во всем
уподобился "i"ин¤"/i"токсикации."/i" Нам приходится увеличивать"/i" дозу или же яды менять.
Таков закон.
Все "i"дальше,"/i" все "i"интенсивней,"/i" все "i"грандиозней,"/i" все быстрее и всегда
"i"по-новому"/i" — таковы эти требования, с неизбежностью отражающие большее или
меньшее ог¤рубление чувств. Чтобы ощущать в себе жизнь, мы нуж¤даемся в
возрастающей интенсивности постоянно меня¤ющихся физических возбудителей...
Соображения "i"долго¤"/i"вечности,"/i" игравшие в искусстве былых времен огромную роль,
почти совершенно забыты. Мне думается, никто в наши дни не делает ничего в
надежде найти ценителя через две сотни лет. Небеса, преисподняя и потомство
много утратили во мнении публики. К тому же у нас нет больше времени
предвидеть и изучать...
Высоким Искусством я именую такое искусство, кото¤рое, попросту говоря,
требует от художника мобилиза¤ции "i"всех способностей"/i" и создания которого
должны про¤будить и увлечь своей тайной "i"все способности"/i" восприни¤мающего...
"sup"6"/sup".
Что может быть изумительней перехода от произволь¤ного к необходимому,
этого высшего акта художника, к которому понуждает его потребность, порой
столь же сильная и неотвязная, как потребность в женщине? Нет ничего
прекраснее, чем сочетание высочайшей воли, вы¤сочайшей чувствительности и
знания (подлинного, ка¤кое мы сами создали или воссоздали для себя),
достига¤ющее, на определенное время, того взаимодействия"/i" меж¤ду целью и
средствами, случайностью и отбором, сущест¤венным и привходящим,
предвидением и обстоятельства¤ми, материалом и формой, силой и
сопротивлением, ко¤торое, подобно исступленной, диковинной, тесной схватке
полов, захватывает все стихии человеческого естества, раскаляет их,
сталкивая друг с другом, — и творит."/i"
Романтизм
Бывают поразительные сочетания личностей, которые можно уподобить
диссонирующим аккордам, обогащаю¤щимся за счет пленительного разнообразия
тембров.
Дега "i"и"/i" Ренуар; Моне "i"и"/i" Сезанн; как в свой черед Верлен "i"и"/i" Малларме...
Как богата эта эпоха Парижа!.. Сколько нового создано было в живописи и
поэзии между 1860 и 1890 го¤дами!.. Мы были свидетелями заката этого
изумитель¤ного созвездия личностей и идей "sup"7"/sup". Сумею ли я передать
свое впечатление?
Этот тридцатилетний период будет казаться более успешным и
знаменательным, нежели предшествующий, когда с 1825 по 1855 год царил
прославленный роман¤тизм.
Ибо все, или почти все, "романтики" отравлены были легендами и
историей, столь же им безразличными по су¤ществу, сколь возбуждавшими и
зачаровывавшими их своей мишурой. Даже величайшие из них не могут
изба¤виться от доспехов, попон, четок, кальянов, всей этой ни¤кчемной
театрально-маскарадной бутафории, и от це¤лого сонмища идолов — несуразных,
наивно утрирован¤ных натур, которых они сами себе выдумывают и кото¤рые
распаляют нещадно.
Настоящий романтик прежде всего лицедей. Фальшь, аффектация (что значит
фальшь преувеличен¤ной выразительности), легковесность, в которые с
неиз¤бежностью впадают те, кто добивается лишь непосредст¤венного эффекта,
— таковы пороки этой художественной поры.
Замечательно, что те из них, чьей славы не унесло почти истекшее ныне
столетие, отнюдь не пренебрегали и не жертвовали заблуждениям своей эпохи
такими ка¤чествами, как воля к труду, влюбленность в само "i"реме¤"/i"сло"/i" и
стремление к основательнейшему, тончайшему зна¤нию его средств. Гюго и
Делакруа могут служить этому примером. "i"Чем дальше они идут, тем больше знают
и тем лучше свое знание осознают."/i"
Стихи, написанные Гюго в семьдесят лет, затмевают все, что он создал до
этого.
У других же, напротив, самое лучшее достигается с первых шагов. И с
первой попытки.
Рисунок — не форма...
Дега любил поговорить о живописи и терпеть не мог, когда о ней говорили
другие.
Особенно не выносил он, когда о ней рассуждали пи¤сатели. Он считал
своим долгом их обрывать. Он при¤берегал для них какой-то афоризм Прудона о
"литера¤турной братии".
Поскольку я не писал, а он повторял этот афоризм слишком часто, я
нисколько не раздражался. Напротив, меня забавляла возможность легко
привести его в ярость.
Я спрашивал его: "Но что же, собственно, вы понима¤ете под рисунком?""/i"
Он отвечал своей знаменитой аксиомой: "Рисунок — не форма, но способ
видения ее".
Тут разражалась буря.
Я бормотал: "Не понимаю", — тоном, который доста¤точно ясно показывал,
что формула представляется мне пустой и никчемной.
Тотчас он начинал кричать; он обрушивался на меня, заявляя, что я
ничего в этом не смыслю, что я занима¤юсь не своим делом...
Оба мы были правы."/i" Формула означает все. что угод¤но, и у меня не было
никаких оснований ее оспаривать.
Я догадываюсь, что он имел в виду. Он противопо¤ставлял то, что
называлось у него "наброском", а имен¤но правильную передачу предметов,
тому, что он име¤новал "рисунком", иными словами, особому искажению, которое
вносят в эту точную передачу, — ее можно полу¤чить с помощью камер-обскуры,
— своеобразное ви¤дение и манера художника.
Благодаря такой "i"индивидуальной аберрации"/i" работа над изображением
предметов с помощью линии и теней способна стать "i"искусством."/i"
Камер-обскура, на которую я сослался, дабы опреде¤лить "i"набросок,"/i" могла
бы позволить отправляться в ра¤боте от любой точки, даже не видя целого, не
ища соот¤ношений между линиями и поверхностями и не преобра¤жая усилием
зримую"/i" вещь в вещь "i"претворенную,"/i" в дей¤ствование "i"некой личности."/i"
В самом деле, есть рисовальщики, чьих достоинств нельзя отрицать,
которые обладают точностью, гладко¤стью и правдоподобием камер-обскуры.
Сверх того им свойственна холодность, и чем ближе они в своем реме¤сле к
совершенству, тем труднее отличить работу одно¤го из них от работы другого.
Совсем иное дело — "i"ху¤дожник."/i" Достоинства художника зависят от
определен¤ных отклонений,"/i" неизменных по смыслу или тенденции, которые в
своей совокупности выявляют, будь то в пор¤трете, сцене или пейзаже,
"i"склонности, влечения, требова¤ния данной личности,"/i" ее воссоздающие и
преобразова¤тельные способности. Все это никогда не встречается в одном и
том же виде у двух разных людей.
Следовательно, и "способ видения", о котором гово¤рил Дега, должен
пониматься широко и включать в се¤бя: "i"способ бытия, силы, знания, воли..."/i"
Он любил повторять одну формулу, определяющую искусство, которую
заимствовал, по-видимому, у Золя, как Золя в свой черед у Бэкона: Homo
additus naturae *. Остается лишь вложить смысл в каждый из этих тер¤минов...
* Букв.: Человек, присовокупленный к природе "i"(латин. )"/i"
¶СЛОВО К ХУДОЖНИКАМ-ГРАВЕРАМ§
Господа... я с удовольствием обратился бы к вам: до¤рогие собратья, --
но, хотя и имел я кое-какое знакомст¤во с граверным искусством, знакомство
это было из тех,
в каких мы не осмеливаемся признаться; весьма быстро и со всей ясностью
оно убедило меня, что гравером я не рожден.
Итак, господа, исповедавшись в своем ничтожестве, я подыскиваю слова
благодарности, его искупающие... Как еще выразить мое чувство, если не
попытаться по-своему передать вам, сколь высоко я ставлю ваше бла¤городное
ремесло и какой особенный смысл в нем усма¤триваю?
Признаюсь сперва, что довольно часто гляжу на вас с завистью и
испытываю желание (безнадежное, впро¤чем) сменить мою ручку на вашу иглу; не
решаюсь ска¤зать: на резец.
Затем я мысленно сопоставляю два наших искусства: как в гравировании,
так и в литературном письме я на¤хожу своего рода интимную связь между
возникающим произведением и художником, который себя в него вкла¤дывает.
Ваша доска (либо камень) имеет немало обще¤го с рабочей страницей: то и
другое исполняет нас тре¤пета; то и другое лежит перед нами в расстоянии
"i"четкой видимости;"/i" мы охватываем, единым взглядом, целое и детали; "i"мысль,
глаз"/i" и рука"/i" сосредоточивают свое вни¤мание на этой мизерной поверхности, где
мы ставим на карту свою судьбу... Не это ли высшая интимность твор¤чества, с
которой равно знакомы гравер и писатель, оба прикованные к столу, где
выявляют они все, что умеют,"/i" и "i"все, чего стоят?"/i"
Но, рассуждая далее, я начинаю замечать между нами сродство более
глубокое, сходство более тонкое, ко¤торые некое размышление выносит на свет
и которым некий ход мысли придает убедительность в глазах ра¤зума.
Вы должны будете простить мне толику метафизики (что значит --
фантазии), которая поможет мне объяс¤ниться.
Так называемая "природа" — имя это удобное и ос¤вященное традицией, --
Природа творит массу вещей, подчас — необыкновенно прекрасных. Не всегда.
Худож¤ник она довольно неровный, но в свои лучшие дни — бесподобный. Она
являет нам кое-каких великолепно сложенных животных; она демонстрирует, в
"i"салонах"/i" сменяющихся времен года, изумительные деревья, оча¤ровательные
цветы; она возводит, время от времени, пышные и величественные декорации для
театров нашей деятельности и для волшебных пространств нашей мы¤сли.
Но при всей своей изобильности и даже расточитель¤ности эта
плодоносящая Природа не исчерпала, однако, возможностей творчества. Она
оставила нам какую-то область, какой-то шанс созидания, и мы в свой черед
породили творения, которые ей неведомы и которые, больше того, она вообще
порождать неспособна. Именно этот вопрос меня и занимает.
Мы испытываем определенные желания, которые Природа удовлетворить
бессильна, и мы обладаем опре¤деленными возможностями, которых она лишена.
Допустимо, конечно, помыслить между человеком и миром, его окружающим,
какое-то абсолютное тожде¤ство. Позволительно вообразить некий Эдем, некий
Рай земной, где наши взгляды и наши влечения находили бы все, чего пожелают,
а желать могли бы лишь то, что в нем находили бы, — Сад, в котором ничто, о
чем бы мы ни мечтали, не могло бы сравниться с уже существую¤щим.
Такого тождества, однако, нет. Этот мир блаженст¤ва — не наш мир, и я
убежден, что этому, в сущности, следует радоваться.
Даже детям быстро приедаются шоколадно-миндаль¤ные и сиропные царства,
которые им подчас преподносятся в сказках. Им больше нравится приключение с
его чудесными "i"трудностями."/i"
Ибо в нас, господа, живет не только любовь к чис¤тому и безусловному
наслаждению — и даже к наслаж¤дению нечистому и сомнительному... В нас
пребывает жажда совсем особого рода, которую ни упоение совер¤шенствами, ни
счастливейшее обладание не могут вытес¤нить или утолить. Безмятежного
чувства удовлетворен¤ности нам недостаточно. Пассивное довольство нас
утом¤ляет и нам наскучивает; мы нуждаемся сверх того в "i"радости творческой."/i"
Странная радость, сложная ра¤дость, — радость, пронизанная терзаниями,
смешанная с печалями, — радость, дорога к которой не обходится ни без
шипов, ни без горечи, ни без сомнений, ни даже без отчаяния.
Вы знаете, господа, мы достаточно знаем ее — эту трудную, эту
"i"творческую радость,"/i" которая составляет на¤шу вторую натуру, противоположную
той первичной, ис¤ходной натуре, о какой я вам говорил.
Эта последняя творит в тесном единстве с самой со¤бой; так, она
"i"моделирует"/i" свои формы внутренним дей¤ствием их же материи, в которой
растворены ее силы и с которой она сливается нерасторжимо. Когда природа
выхаживает растение, она нечувствительно его возносит, ширит, разбрасывает,
проводя его как бы через последо¤вательные состояния равновесия, — так,
чтобы возраст растения, его масса, поверхность зубчатой его листвы и
физические условия среды всякий миг сочетались нераз¤рывной связью, которую
это растение запечатлевает в своем внешнем облике с непостижимой точностью.
Но творчество человека — прямая этому противопо¤ложность. Человек
действует; он вкладывает свою энер¤гию в чуждую ему материю; он отделяет
свои операции от их материальной основы, — и он четко их разграничи¤вает;
он может, следственно, обдумывать и комбинировать их, прежде чем их
совершает; он умеет отыскивать им самые разнообразные назначения, применять
их ко всевозможным субстанциям; и эту-то способность соче¤тать свои усилия и
членить свои замыслы на отдельные действия он именует своим умом. Он не
сливается с ма¤териалом своей работы: он переходит от этого материа¤ла к
своей идее, от своей мысли к своей модели, и он ежемгновенно преобразует
"i"желаемое"/i" в возможное"/i" и "i"воз¤можное"/i" в "i"осуществленное."/i"
Осваивая таким образом существа и предметы, яв¤ления и пружины,
наблюдаемые в окружающем мире или природе, он сводит их наконец к
умозрительным сим¤волам своей деятельности, в которых его понимающая
способность сочетается со способностью зиждущей и ко¤торые именуются: "i"Линия,
Плоскость, Число, Порядок, Форма, Ритм..."/i" и так далее.
Но в этой своей способности к абстракциям и постро¤ениям он явно
расходится с Природой, ибо Природа не абстрагирует и не строит; она не
останавливается и не раздумывает; она развивается необратимо. Мы видим
теперь, насколько противоположен ей человеческий ра¤зум, и к этому-то,
господа, я и хотел подвести вас.
Я попытался обосновать положение, которое нас с вами касается. Суть его
в следующем. Если искусство соприродно разуму — тому разуму, чье пребывание
во времени соткано из нематериальных актов, — наиболее близким ему должно
быть такое искусство, которое вос¤создает нам "i"максимум"/i" наших впечатлений или
наших по¤мыслов "i"минимумом"/i" физических средств. Разве недо¤статочно вам
каких-нибудь считанных штрихов, считан¤ных царапин, чтобы лицо человека или
сельский пейзаж не только предстали нам во всей своей подлинности, но и
заставили нас, силой внушения, обнаружить подра¤зумеваемый колорит и даже
самое пышное освещение?
И разве писателю, если он мастер своего дела, недостаточно считанных
слов либо одной стихотворной стро¤ки, чтобы пробудить в душе все великолепие
сущего и даже все отзвуки, все отголоски воспоминания о каком-нибудь
исключительном моменте жизни?
Вот что сближает нас, господа. Мы связаны "i"Белым"/i" и Черным,"/i" с которыми
Природе делать нечего. Ей нече¤го делать с малой толикой краски или чернил.
Ей требу¤ется материал поистине безграничный. Но нам — нам нужно совсем
немного "i"вещей"/i" и по возможности "i"много"/i" ума."/i"
Вот почему я восхищаюсь гравером. Я восхищаюсь вами, граверы, и я
разделяю ваше волнение, когда вы подносите к свету маленький, совсем еще
влажный, ос¤торожно зажатый в кончиках пальцев прямоугольник бумаги, который
только что вышел из пеленок печати. Этот оттиск, этот новорожденный, это
детище вашего терпеливого нетерпения (ибо природа художника может
определяться только контрастами) вносит в мир тот ничтожнейший атом, ту
бесконечную малость — но ма¤лость незаменимую, — за которыми должен стоять
весь мир интеллекта.
Intelligenti pauca *, говорят на латыни. Не это ли общий гордый девиз
всех собравшихся здесь к вящей славе Белого и Черного?
* Понимающему немногое [нужно, чтобы понять] (латин. )."/i"
¶МОИ ТЕАТРЫ§
Я очень редко бываю в театре и почти никогда не бы¤ваю в кино. Это не
символ веры и не вопрос принципа. Это лишь факт, который отчасти обязан
известной ле¤ности, отчасти же — недоверию к тем наслаждениям, ка¤кие
вкушаются в большом обществе, в назначенный день и час. В наслаждении должны
присутствовать импрови¤зация и фантазия. Кино, разумеется, имеет свои
достоин¤ства. Но у меня возникает чувство, что оно фантазирует за меня и
словно бы мне вопреки. Есть в этом нечто от сновидения — но от сновидения,
странно пронизанного реальностью, — ею как бы отравленного...
Безостановоч¤ность фильма, прерывистое действие, подлинные пейза¤жи, не
слишком естественные декорации, абсолютная легкость замен, море, любовь, дни
людские, уносимые столь же быстро, как и возникающие, — все это,
препод¤несенное с бессвязностью мысленных ассоциаций, обра¤зует в итоге
некий провал, вневременной и бесплотный, и приводит к тому, что в уме у меня
остается не больше, чем на экране. Но в этом-то и лежит, несомненно, весь¤ма
наивный секрет универсальной силы этого средства.
К тому же оно великолепно отвечает влечению или потребности наблюдать
свою жизнь. С восхищением, не лишенным иронии, Стефан Малларме рассказывал о
спектакле, который смотрел в одном лондонском мюзик-холле и который
ежевечерне собирал полный зал. Дирек¤ция просто-напросто выводила на сцену
супружескую че¤ту, которая за справедливую плату коротала свой вечер на
глазах у публики точно так же, как у себя дома. Они пили чай, толковали о
прожитом дне, касались домаш¤них дел, обсуждали, быть может, прочитанное в
газетах: то была сама жизнь. В результате все расходились по домам вполне
удовлетворенными. Почему бы и нет? Я убежден, что кинофильм, сценарий
которого сводился бы к событиям самого неприметного дня самого зауряд¤ного
человека и показывал его обычное времяпрепровож¤дение с утра до ночи, мог бы
доставить известное удо¤вольствие. Поучительно к тому же понаблюдать, как в
десять минут истощается все, чем мы заняты были ка¤ких-то двенадцать --
пятнадцать часов "i"настоящего."/i" Я не говорю, что снимать надлежало бы абсолютно
"i"все!"/i" Быть может, удастся однажды вынести на экран само нутро героя, как уже
показывают, мне кажется, внутренности насекомых. Человек, таким образом,
приобрел бы точное и, возможно, достаточно мрачное представление о себе.
Природа лишила его знания собственного организма, в который проник он, как
взломщик. Возможно также, что в самом впечатлении, какое вызовет у него
зрели¤ще его постоянного, насквозь монотонного функциониро¤вания и
врожденного или приобретенного автоматизма, к которому сводится почти все
наше существование, по¤черпнет он мотивы к желанию развивать, в некой части
своей, недоступной для объектива, жажду высших цен¤ностей и всего, что
способно освободить нас от чувства, будто мы "i"созданы по шаблону и живем
механически."/i"
Я, разумеется, навлеку на себя негодование всех, кого кино развлекает,
захватывает, питает или же обогащает. Но могу возразить, что за всю свою
жизнь я никогда не пытался разуверить людей в том, что им нравится. Я не
принадлежу к числу тех, кто стремится заставить дру¤гих разлюбить любимое
или полюбить нелюбимое. Я го¤ворю о кино то, что чувствую, но я отнюдь не
склонен отрицать достоинств прекрасно поставленного и мастер¤ски
выполненного кинофильма. Мне кажется, я представ¤ляю, в каких непрерывных
исканиях, опытах, перера¤ботках рождается волшебная лента, и уже само мое
пре¤дставление об этой работе как о работе"/i" фантазии и рас¤чета заставляет
меня преисполниться глубочайшим по¤чтением к этого рода творчеству. Я часто
писал — и то было истинное признание, — что в произведениях искус¤ства я
всегда ищу следы творческого
...Закладка в соц.сетях
